Глава 3

Утром над ледником поднялся ветер, и по льду распадка катилась мелкая и сухая, как песок, снежная крупа. Вирр лежал поперек распадка, как лег с вечера, Тея спала у него под подбородком, наполовину высунувшись из-под него, а Агата устроилась между передними лапами, на самом теплом месте, и смотрела, как я собираюсь. Фая стояла у двери в ход.

План я рассказал им ночью. Корабля главы Кости у нас больше не было, его забрала Коллегия, а на Смоленск, откуда меня звала кровь, без корабля не улететь.

Вообще, корабли стояли на множестве космодромов по всей планете. Но проблема была в оборонной сети, накрывающей Орел-Мирный-4. Любой корабль рода, насколько мне было известно, при проходе ее в любую сторону подвергался обязательной проверке. Если бы я попытался проскочить, нас бы в секунду расстреляли с военных судов Коллегии еще на подлете к сети.

Вариант был только один: угнать корабль самой Коллегии — их не досматривали так строго и был шанс, что, пока нас хватятся на земле и пока в сети поймут, что корабль не отзывается на позывные, мы успеем проскочить кордон. А личные корабли Коллегии с вероятностью в сто процентов стояли только в одном месте: на космодроме под Облачным, куда я прилетел с Орла-Мирного-3.

План был, на самом деле, откровенно дерьмовым. Слишком много всего могло пойти не так, слишком много всего могло просто не сработать так, как я ожидал. Вероятность, что нас поймают, была пятьдесят процентов, а еще сорок пять было на то, что нас убьют.

Но я просто не мог игнорировать этот зов. Знал: это не подделка и не трюк. Меня звала сила отца или матери, и эта сила была живая. Не знаю, каковы шансы на то, что они каким-то чудом выжили и вернулись на Смоленск-2 меня искать. Сотая доля процента? Тысячная? Миллионная?

Но ради этой доли я был готов рискнуть чем угодно и не мог ждать удачного времени: никто не поручится, что через год этот маяк не погаснет, на этот раз уже навсегда. А значит, нужен корабль.

Обнадеживало одно. Искать или ждать меня в Облачном никто бы не додумался. Лететь за кораблем я собирался один и потом вернуться за всеми.

— Ты точно не хочешь остаться здесь? — спросил я Фаю в, наверное, десятый раз. — Тут хотя бы безопасно.

— Я полечу с тобой, несмотря на риск. Ты пережил столько и пришел, чтобы спасти меня. Поддержать тебя в поисках настоящих родителей, даже если это будет стоить нам обоим жизни, — меньшее, что я могу для тебя сделать, Саш. Жалею только о том, что не могу помочь тебе с угоном корабля.

— Там Вихри, — вздохнул я. — И немало — это все-таки Коллегия. Против Вихря ты мне ничем не поможешь. И ищут они двоих. Листы с твоим лицом уже наверняка висят на заставах.

Она не стала спорить, потому что спорить было не о чем, и перешла к другому.

— Срок?

— Три дня.

— Я дам тебе неделю. — Она сказала это с неожиданной твердостью. — Сделай все правильно, не несись сломя голову. Если ты упустишь шанс найти родителей из-за того, что поспешил, это будет худшей шуткой в истории.

— Хорошо, — кивнул я. — Через неделю буду.

«И я с тобой».

Агата поднялась и подошла ко мне.

— Ты остаешься. Ты почуешь чужих за час до того, как они дойдут сюда, и, если что, уведешь всех вглубь ледника.

Она не мигая смотрела на меня своими большими красными глазами, потом повернулась, подошла к Фае, сев у ее ног спиной ко мне, и уставилась в стену ледника.

Вирру я сказал по связи, что он стережет всех троих, и получил в ответ согласие, в котором не было ни капли радости. Тея проснулась от его недовольства, выползла из-под подбородка и качнулась на месте, глядя на меня черными глазами.

Из-под нагрудника я достал листы Ясеневых с той самой техникой и отдал их Фае.

— Пусть будут у тебя на всякий случай. Это слишком явное доказательство того, что я Практик.

Она взяла их двумя руками и прижала к груди.

Тайник я оставил открытым: и лед над ходом, и дверь в зал. Закрыть их можно, конечно, но открыть без моей крови не смог бы никто. Если я не вернусь через неделю, Фая оттуда не выйдет.

Поднявшись на сотню метров, обернулся. Они стояли все на одном месте: Фая у двери с листами у груди, Агата у ее ног, Вирр поперек распадка, уткнувший морду в лапы, и Тея, качавшаяся на ветру у его морды. Никто не махнул мне вслед.

До Облачного долетел засветло. Пять тысяч километров над океаном, и последние сотни из них я шел низко, под облаками, которые к вечеру легли сплошной белой пеленой. Так что город увидел только снизу: отвесную, темную стену плато, уходящую в эту пелену.

Сам Облачный был над облаками, и там же, на самом краю плато, раскинулись поля кораблей, но снизу их видно не было. Садиться при свете я, разумеется, не стал.

В паре сотен метров под кромкой облаков из стены выступала мокрая каменная полка в мелкой осыпи. На ней я просидел до темноты в сырой белой мути, слушая, как где-то наверху проходят экипажи.

Энергию я убирал Единым, и приставы с экипажей своим восприятием меня не нашли бы. Но тело Единый не прятал, да и броню я снимать не собирался: два метра роста в черной броне с учетом подошв, с секирой над плечом, любой глаз при свете дня увидел бы сразу.

Когда стемнело, полез вверх. Не ступенями, которые видны восприятию, а руками: по камню, внутри облака, где на вытянутую руку ничего не было видно. Обрыв тянулся метров четыреста, мокрый, но в трещинах, и телу, которое Единый перестроил, этого хватило.

Наверху облако кончилось разом, и я лег на край плит. Передо мной было ровное, вымощенное поле, и бортов на нем стояло под сотню. От мелких, с дом величиной, до нескольких темных веретен, длиной в полкилометра каждое, у противоположного края.

Это было только одно из полей — поле Коллегии. Гражданский космопорт родов находился дальше, за городом, и огней там было больше, чем в самом Облачном. Со стороны города поле окружала ограда с постами, а со стороны обрыва ограды не было.

Вместо нее по кромке горели фонари на столбах, через каждые полсотни шагов, и над полем медленно, по кругу ходили три экипажа приставов, с фонарями под брюхом. Но между парой столбов была тень, по которой я и пошел, а потом двинулся от корабля к кораблю.

Цель выбрал, едва поднявшись. У ближнего края стоял небольшой, метров в шестьдесят, транспорт с опущенной аппарелью, и Эфира на борту было явно меньше, чем на любом другом: ни команды, ни пассажиров.

До аппарели оставалось сто шагов, когда с нее сошел человек.

Не Маг, без следа энергии. Просто техник в сером, с ящиком в руках. Он поднял голову и увидел меня. Уронил ящик. Я рванулся к нему, но это был крайне неудачно подобранный момент. Он успел изо всех сил ударить по красной кнопке на корпусе, рядом с которой как раз остановился, и над кораблем вспыхнул белый, высокий сигнал, какой видно с любого конца плато.

Через секунду я уже был рядом с техником, аккуратно вырубил его энергией и бросил на землю. У меня еще были смутные надежды взлететь. Но они разбились, когда с неба перед кораблем опустился советник Коллегии.

Вихрь восьми Кругов. Не семи, как Станислав или глава Серебряковых. Этот стоил троих таких, как они, вместе взятых. Он завис в тридцати шагах от меня, в трех метрах над плитами: немолодой, коротко стриженный, седой, в темном мундире.

Но даже это было бы не критично для меня нынешнего. Однако в правой руке он держал жезл темного металла: в локоть длиной, с крупным навершием. Такую энергию я видел один раз в жизни, на острове главы Кости — от лампы на постаменте.

Это был артефакт. Слабее той лампы намного, но, чтобы остановить меня, его совершенно точно хватило бы с запасом. Вскоре три экипажа приставов уже зависли выше и дальше, по сторонам, и из них на меня смотрели.

— Червин, — сказал советник.

— Вы быстро, — хмыкнул я, выходя из корабля.

— Было просчитано, что ты можешь решить свалить с планеты, так что я остался тут на всякий случай. Сработало. — Он чуть повернул жезл в руке. — Поля стерегут с той ночи, как вы ушли из Ливен. Мы вас ждали. Секиру на плиты, руки вперед. Сопротивляться не советую, вам это не поможет.

Он сказал это ровно, без угрозы и даже без удовольствия, как говорят то, что говорили много раз.

Я ударил первым. Не потому, что надеялся отбиться, а потому, что мне надо было понять свои шансы.

Рванул на него с плит в прыжке, готовый обрушить сильнейший из доступных мне без использования Единого ударов. Жезл встретил меня в воздухе.

Я не видел, что из него вышло: не Эфир, не пламя, а просто удар, плоский и тяжелый, во всю грудь разом. Я упал на плиты поля спиной, проехал по ним под сотню метров, шкрябая покрытие. Когда встал, доспех гудел каждой пластиной, и подложка под нагрудником жгла кожу.

Уйти в небо я не мог: в воздухе он был очевидно быстрее. Оставался Единый. Силу жезла он бы перебил, может быть, в первый раз, а может, и во второй. Но я не мог показывать эту энергию тому, кто наверняка ее узнает. С гарантией бегства еще рискнул бы, но, к сожалению, жезл не оставлял мне шансов даже с Единым.

Я разжал руку. Крушитель рухнул на плиту, засев в ней месяцем. Я протянул руки вперед, как он велел. Как и думал, план был дерьмовый.

Один из приставов спустился из экипажа. Молодой, Сфера, он подходил осторожно, не спуская с меня глаз. Кандалы у него были в руках наготове, темные, тяжелые, с цепью в руку толщиной, и он защелкнул их у меня на руках двумя щелчками.

Стало тихо.

Я не думал, что это будет так. Единый пропал. Не постепенно, а разом, и там, где он только что был, осталось одно тело. Восприятие пропало вместе с ним. А следом заглохла связь с Вирром и Теей.

Слов через пять тысяч километров не было и так, но всегда было другое: что они есть. Теперь и это ушло вглубь, стало глухим и далеким, как голос из-за толстой стены. Тишина, и я стоял в ней один, в кандалах, посреди поля Коллегии.

Советник опустился на плиты, подошел к Крушителю и протянул над ним руку. Секира поднялась с плиты медленно, рывками, и он напрягся, потом глянул на меня с явным удивлением. Но затем приложил чуть больше энергии и поднял. Взял ее за рукоять, переложил на плечо и посмотрел на меня.

— Теперь моя.

И ушел вверх с моей секирой, а меня двое приставов повели через поле мимо транспорта с опущенной аппарелью — к закрытому экипажу у ворот.

Тюрьму Коллегии я увидел, когда он пошел на снижение: квадрат серых стен в котловине, четыре вышки по углам, и на каждой под навесом духовая пушка, повернутая стволом во двор, а не наружу.

Вокруг на десятки километров лежала голая пустошь, без единого дерева. До столицы отсюда было полсотни километров.

В приемной горела одна лампа. Писарь за столом не поднял головы, а надзиратель, крепкий, лет сорока пяти, без спешки в движениях выложил на стол мой кошель, бумаги Червина, лист гражданства с гербом, паспорт.

Он разложил их перед писарем, и тот тщательно все зафиксировал. Потом конвойный, тот самый молодой пристав с поля, взялся за мой левый наплечник и потянул.

Подложка держала. Он потянул сильнее, уперся, но ничего не сдвинулось ни на палец.

— Снимите сами, — сказал надзиратель.

— Не снимается. Врос. — Я повернул к нему плечо. — Только срезать.

Он посмотрел и смотрел долго, явно прикидывая, чем это резать и сколько по времени займет. Резать попробовали тут же: конвойный взял из ящика у стены боевой клинок, но лезвие съехало с пластины, оставив царапину, которую подложка затянула у них на глазах.

— Снимем после казни, — сказал он наконец и кивнул конвойному, чтобы тот отпустил.

Камера была на втором ярусе: три шага на четыре, две лежанки вдоль стен, дверь из железа в ладонь толщиной. Цепь моих кандалов продели в кольцо в стене над лежанкой и замкнули. Длины ее хватало ровно до двери.

Кольцо я рассмотрел, когда за ними закрылась дверь. Оно было вмуровано в камень на локоть, не меньше, и толщиной с рукоять кувалды. Даже обычные Маги без энергии оставались чертовски сильны по меркам обычных людей, так что это была разумная предосторожность.

Единого во мне не было. Тело, однако, никуда не делось — то самое, перестроенное им, которое без всякой энергии давало теперь больше силы, чем дает Сфера в шесть, а то и в семь Кругов. Кандалы я мог порвать (взвесил цепь в руках, прикинул замок), и на это ушло бы одно движение.

Но не стал. Кроме цепи, были дверь, ярус, двор, стена, четыре пушки на вышках, а потом и советники. Из тюрьмы под самой столицей не уйти просто так. Нужен был случай, и я лег на лежанку ждать его.

В полдень нас вывели во двор.

Двор был каменный, квадратный, в солнце и в пыли, и гуляли по нему десятков шесть человек в цепях и в сером. Все они, когда я вышел, посмотрели на меня, потому что черного доспеха на этом дворе еще явно не видели.

Я отошел к стене и стоял там, разглядывая, кто здесь есть, когда через двор ко мне пошел один. Старожил, судя по тому, как расступались перед ним заключенные: выше меня на полголовы, бритый, с цепью, уже обмотанной вокруг кулака.

— Железо сними, — сказал он. — Тут в железе не ходят.

— Не снимается.

Он взялся за левый наплечник и потянул. Без толку. Потянул второй раз, уперев ногу в стену, с силой, достаточной, чтобы вырвать дверь камеры. Наплечник по-прежнему не поддался, и тогда он понял, что взять его придется иначе. Занес кулак…

Руку я ему сломал выше локтя. Взял за предплечье, развернул и ударил коленом. Кость хрустнула так, что слышал весь двор. Он осел на камни, но не закричал, только побелел, держа руку другой.

Надзиратели подошли вдвоем и увели его, а третий остался и посмотрел на меня.

— Что это было?

— Он попросил снять доспех.

Надзиратель кивнул, как кивают тому, что и так ясно, и задал вопрос, ради которого остался:

— Откуда сила в кандалах?

— В бумагах должно быть. Особое телосложение.

Проверять он не пошел. Отошел к воротам и больше в мою сторону не смотрел.

До конца прогулки ко мне не подошел больше никто. Вокруг меня постоянно оставалось шагов пять пустого камня, и в эти пять шагов не заступил ни один человек из шестидесяти.

Вечером меня отвели в карцер, в каменный мешок без лежанки, и до утра я просидел там — видимо, в наказание за сломанную руку. Утром вернули в камеру. Наказывать приговоренного, видимо, было особенно нечем.

На третий день меня повели вниз, в допросную. Стол, две лампы, два стула, кольцо в полу, в которое продели мою цепь, и конвойный у двери, за спиной.

За столом сидел старший пристав, немолодой, усталый явно сверх всякой меры, но неожиданно очень опрятный: в идеально чистом костюме, даже ногти блестели от лака.

— Гражданство выдано после рейда, но сейчас под вопросом: рейд вами перевыполнен способом, который подлежит проверке. Розыск за похищение Алины Засекиной, дочери главной ветви. Убийство Станислава Засекина, с шестью людьми охраны. Убийство Вадима Серебрякова в присутствии старейшин рода. Похищение его жены. — Он поднял голову. — Что из этого неверно?

— Вадим бил жену. Сломал ей ребра. Я ее спас.

— Род показывает иное. — Он сказал это без нажима и без интереса. — Но у рода свой интерес, я это понимаю. Пойдем дальше. Алина Засекина.

— Я служил у Засекиных в страже — сначала у Кристины, после у Алины. Улетел с ней потому, что она так захотела. Похищения не было.

— Алина показывает, что вы увезли ее на Звере и держали неделями.

— Это бред, но с дочерью главной ветви я спорить не буду.

Он посмотрел на меня чуть дольше, чем смотрел до этого, и перевернул лист.

— Станислав Засекин. Убиты он и все его телохранители, жена и дочь оставлены в живых. Они однозначно указывают на вас.

— На меня? — Я, конечно, был не в себе, но не настолько, чтобы не надеть в бою шлем.

— На человека в черном доспехе с огромной секирой в руках. — Он не поднял глаз от листа. — Ваша секира в описи. Советник забрал ее на хранение как опасный предмет и не отдаст ее ни мне, ни на слушание.

— У Засекиных полстражи в черном ходит.

— После этого вы были в бегах. Четыре года.

— У меня были личные дела в последние годы. Занимался саморазвитием.

— Тогда о том, что ближе. Что вы делали ночью на поле кораблей Коллегии?

— Пришел посмотреть, как они взлетают. Красиво.

— Где Зверь, с которым вас видели? И вдова Вадима Серебрякова?

— А кто их знает.

Он закрыл дело, положил на него ладонь и какое-то время молчал. Конвойный за спиной переступил с ноги на ногу.

— Вы увиливаете от всего, — сказал пристав наконец. — Кроме истории с побоями девушки. И в это я неожиданно верю, потому что видел таких, как Вадим Серебряков, больше, чем мне хотелось бы. Но доказать не могу ничего, и казнят вас в любом случае, каковы бы ни были ваши мотивы. Не хотите все-таки облегчить душу и признаться в остальных деяниях?

— Не особо.

— Понятно. Что же, дело ваше. — Он подписал лист, на котором все это время строчил, повернул его ко мне и положил сверху перо. — Протокол допроса. Подпишите.

Я прочел.

— Здесь нет ни слова про побои. Так что подписывать не буду.

— Это ничего не изменит.

— Понимаю. Не подпишу.

Он не стал уговаривать. Убрал лист, убрал перо, кивнул конвойному, и меня подняли и повели к двери.

На исходе второй недели надзиратель отпер дверь не в полдень, а утром. До того дни в камере шли одинаково: подъем, двор в полдень, пустота вокруг меня на прогулке, лежанка, темнота.

Никто не приходил, никто ничего не говорил, и Тарас, подселенный ко мне на второй день, молчал на своей лежанке и ко мне не лез. Теперь же меня повели вниз, в комнату, которой я еще не видел.

Комната свиданий. Решетка посередине, скамья с моей стороны, скамья с той. И за решеткой сидел тот, кого я взял в заложники.

Василий Серебряков.