Глава 4

Надзиратель с его стороны, прежде чем встать у двери, убрал в карман то, что Василий сунул ему в ладонь, и дальше смотрел в стену. Свидания с приговоренными здесь, значит, продавались.

Он похудел, под глазами лежали тени, и мундир на нем сидел так, будто его надевали не глядя. Он смотрел на меня через прутья, и по его лицу было видно без всякого восприятия, что хотел бы видеть меня мертвым.

— Род под следствием. — Он сказал это сразу, без долгих подводов. — Коллегия держит нас всерьез. Старейшин допрашивают. Бумаги за семь лет вывезли из поместья возами. Отца вызвали в столицу, и он поехал, без руки. Потому что не поехать нельзя. — Он наклонился к прутьям. — Это ты им рассказал? Про нее. Что она такое.

— Что рассказал?

— Не делай вид, что не понимаешь! — рявкнул он. — Сидишь тут и ждешь казни, и тебе терять нечего, так почему бы не утянуть за собой род!

Возможно, мне было бы его даже жаль, не будь между нами Фаи.

— И чего род от меня хочет?

— Молчать на слушании у советника. Ни слова о побоях и ни слова о том, как род ее скрывал.

— Что мне за это?

— Старейшины покажут, что ты защищался. Насколько я понимаю, другие обвинения против тебя можно оспорить и они довольно зыбки, а глава Засекиных неожиданно не горит желанием мстить за брата. Так что тебя будет ждать рудник вместо казни. — Он выпрямился. — Это больше, чем ты заслужил.

Ни про тело Фаи, ни про то, как ее скрывали от Империи, я Коллегии не сказал ни слова. Ни надзирателю, ни следователю — никому. Значит, сказал кто-то другой. Василий этого не знал и пришел торговаться впустую.

Я мог бы сказать ему это сейчас. Но прежде чем успел, во мне поднялось другое: неделя. Она обещала ждать неделю, а шла вторая. Кто еще мог рассказать Коллегии, если не она? Однако я прогнал догадку, потому что пока не до этогов этой комнате она была мне ни к чему.

— Нет. На слушании я скажу все.

— Ты не подумал.

— Подумал. — Я подался к решетке, и он не отодвинулся. — Вы попытались убить меня, а когда не получилось, просто превратили ее в удобную для себя вещь, а потом, угрожая моей смертью, выдали за того, кто избил ее за отказ с собой спать. Если бы вы поступили по совести, сейчас, вполне возможно, мы были бы заодно. Но теперь я все это скажу. А отцу передай: за удар по моим близким ему еще повезло отделаться только потерянной рукой.

Василий встал. Эфир он собрал разом, но надзиратель у двери с его стороны сделал шаг вперед, и этого хватило. За драку на свидании никакие деньги не спасли бы, и Василий это знал лучше меня.

— Тогда старейшины покажут другое, — сказал он тихо. — Что ты пришел в поместье убивать. Что ты искал его и нашел. Тебя казнят, Александр, и я приду посмотреть.

— Приходи.

Он ушел, не оглянувшись.

Вечером, когда в окошке под потолком погас свет и в камеру принесли миски, Тарас заговорил. До сих пор я слышал от него десяток слов, и все они были по делу: подвинься, твоя миска, не сопи.

Но утром он видел, как меня уводили и как я вернулся. Он был невысоким, жилистым, лет сорока, с лицом, не выражавшим ничего без его на то желания, но этот момент его, кажется, искренне заинтересовал.

— Из рода приходили? — спросил он.

— Да.

— Предлагали что-то? Отмену смертной казни? — Он хлебнул из миски.

— Да. Я отказался.

— Дурак, — сказал это без осуждения, просто называя вещи своими именами.

Я не стал спорить. С этой стороны он был прав.

— А ты сам тут за что? — спросил в ответ.

— Работорговля. — Он отставил миску. — И еще на облаве пристава убил.

Говорил совершенно спокойно, и такого соседа мне было не жаль.

— Как здесь казнят?

— Во дворе. Выводят, ставят в центр, приходит советник, из столицы, Звезда, и жахает Эфиром. — Он лег и повернулся к стене. — Я два раза видел. Быстро.

На этом разговор кончился.

Разбудил меня ключ. Дверь открылась, в проеме с лампой стоял надзиратель яруса.

— У меня для тебя сообщение, — сказал он.

— Эй, я спать пытаюсь! — недовольно буркнул Тарас.

— Заткнись и спи дальше, — рыкнул надзиратель.

Я сел.

— В чем дело? И разве это не могло подождать до завтра?

— Попросили сообщить как можно скорее, — пожал он плечами. — Сестра твоя приходила в Коллегию.

У меня внутри все упало.

— Когда?

— На пятый день, как тебя взяли. Сама пришла, в отделение в Ливнах. Рассказала про тело, про род, про мужа — все. Эти дни разбирались, но в итоге дело пересмотрели. Решение привезли час назад. — Он протянул мне сложенный лист. — Как и это. Велено отдать.

Я взял лист и развернул его.

Почерк был ее — ровный, крупный.

«Саш. Вскоре после того, как ты ушел, связь дала понять, что тебя взяли. Я ждала еще несколько дней, пытаясь понять, что мне делать, и в конце концов поняла. Хватит тебе из-за меня бегать и мучиться. Я пришла в Ливны сама и рассказала все. Попросила за тебя, и мне не отказали. Это было правильно, и ты бы меня не отговорил.

Меня отправляют на первый эшелон, учиться, в академию. Насколько я поняла, ту же самую. Это не кара, Саш, со мной все хорошо, и я сама этого захотела. Не ищи меня сейчас. Когда сможешь, найдешь.

Забери Зверей.

Фая».

Я прочел это два раза. Под грудиной сжалось и не отпускало. Было понятно, что многого она не могла написать в письме, например про академию, куда забрали Мишу и остальных, но главное было в том, что я понял смысл.

Вот кто рассказал Коллегии — я был прав в догадке. Она отдала Империи себя, чтобы мне больше не пришлось ее спасать.

— Казнь отменена, — сказал надзиратель, когда я поднял на него глаза. Он стоял в дверях все это время и ждал, пока дочитаю. — Решение советника. Тебя отправят на Орел третий, бессрочно. Будешь сражаться вместе с боевыми отрядами родов. Перевод через два дня.

Он забрал лампу и ушел, дверь закрылась, и в темноте с противоположной лежанки донесся голос Тараса:

— Везунчик…

Отвечать не стал.

Перевод. Я лежал в темноте с письмом в руке и думал не о Фае, а о дороге. От поля у Облачного до Орла-Мирного-3 несколько дней полета через Испод, но советник с жезлом туда с нами не полетит. В пути будет конвой. И больше никого. Вот и он, случай сбежать.

***

В последнюю ночь перед переводом, за шесть часов до него, в замке повернулся ключ.

Дверь пошла внутрь очень медленно, ее явно кто-то придерживал, что было вообще не похоже на стражников. Я лежал и слушал. Дыхание. Не одно — пять, вразнобой. Тарас на своей лежанке не шевельнулся. Но дышал он не как спящий, а ровно и мелко. Значит, не спал.

Я на него за это не обижался. У него тут была своя жизнь, а у меня своя.

Первым вошел тот самый старожил. Правая рука лежала в лубке, подвязанная к груди. За ним вошли четверо, по одному, и встали вдоль стен. Дверь за последним прикрыли снаружи. Оружия у них не было, но, видимо, они рассчитывали, что справятся со мной количеством, даже с учетом брони.

— Недолго ты погостил, — сказал старожил, поняв, что я не сплю. — На Орел третий тебя. С отрядами ходить, Зверей бить. А мы тут останемся. Нечестно получается. — Он оскалился. — Да и за тебя заплачено, так что не обессудь.

Заплатил наверняка кое-кто, кому я недавно отказал. Все еще уверенный, что это я сдал Коллегии информацию про эфирное тело.

Злость поднялась во мне тяжело, снизу, как поднимается вода в колодце, и я ее сам погасил через десятую Чару. Раньше это делалось само, одним движением, незаметным даже мне. Теперь пришлось гасить усилием, и получилось, пожалуй, медленнее, зато осознанно.

Маг-стихийник без энергии после того, как прорывался на Сферу, по силе обычно тянул на высшее Сердце или Первый Круг. Маг-ближник, укреплявший тело в пассивном режиме самим наличием техники усиления в Сфере, — может быть, на Второй, но не более того.

Шестой Круг против нескольких Первых-Вторых… Это закончилось очень быстро. Не убил я их только потому, что не хотел осложнений с переводом.

Не прошло и половины минуты, как в камере стало тихо, если не считать хрипов и стонов этих пятерых. Тарас на лежанке повернулся.

— Я ничего не видел, — сказал он, оглядев тела и кровавые следы на стене. — Я спал.

— Ты спал, — кивнул я.

На шум по ярусу уже бежали. Надзиратели ворвались втроем и встали в дверях, глядя на то, что лежало и сидело по углам камеры, и на меня, стоящего посреди нее с цепью в руках. Третьим вошел тот, из приемной.

Он посмотрел на искалеченные тела, скосил взгляд на целую дверь и не спросил ничего. Ни что это было, ни кто открыл. Их вынесли по одному, молча, и дверь заперли снова.

До утра я лежал и слушал шаги за дверью: надзиратели ходили по ярусу не останавливаясь, туда и обратно. Слава обо мне, надо думать, пойдет теперь по всем ярусам. Но рапорта не будет, это я тоже понимал. Значит, конвой перевода узнает обо мне только то, что написано в бумагах. Мне же лучше.

Утром нас повезли на поле, и я увидел его при свете дня. Транспорт, к которому нас подвели, стоял почти там же, где две недели назад стоял тот, к которому я не дошел. Метров шестьдесят, серый, с опущенной аппарелью, и внутри, вдоль обеих стен трюма через каждые два шага шли кольца, такие же, как в камере.

Нас было шестеро, и других пятерых я видел впервые: все в сером, все в цепях, трое постарше, двое молодых. Один из молодых, худой, с разбитой губой, держался ближе всех ко мне, поглядывая со смесью страха и восторга.

Конвой был из шести приставов, Сфер шести Кругов. Грузили по одному. Каждого заводили в трюм, продевали цепь в кольцо, замыкали, и пристав дергал за цепь, проверяя. Со мной он дернул дважды, хотя тут я не был уверен, это из-за ночного инцидента или просто из-за роста и телосложения.

Потом аппарель поднялась, в трюме стало темно, зажглись две лампы под потолком. Транспорт загудел, оторвался от поверхности и пошел вверх — сначала медленно, потом так, что заложило уши. Через четверть часа гул сменился той ровной тишиной, которую я помнил по кораблю главы Кости: мы вышли с орбиты и легли на курс к ближайшему разрыву, через который Коллегия ходит на Орел-Мирный-3.

Через несколько часов, когда конвой расселся по трюму и привык к тишине, а планета за бортом давно осталась позади, я отвернулся ото всех, делая вид, что хочу поспать, закрывая спиной свои руки, и порвал первый браслет. Металл лопнул, и замок отлетел на пол. Второй я сорвал уже свободной рукой.

А цепь от браслетов просто вытащил из кольца. Единым я владел снова в ту же секунду. Вместе с ним ко мне вернулось восприятие, охватывая и трюм, и шесть Сфер в нем. Связь с Вирром тоже снова стала полной, ровной, хоть и без слов: для слов он был слишком далеко. Но теперь он снова знал, что со мной все в порядке.

Кистень я до этого дня в руках не держал. Оказалось, ничего особенно сложного. Ближний пристав встал, чтобы подойти ко мне проверить, когда смятый в металлический шарик браслет на конце цепи ударил его в грудь.

Сейчас против Сфер мне приходилось очень сильно сдерживаться и контролировать себя, чтобы никого не убить. Благо можно было пустить значительную часть Единого, чтобы окутать корабль и убрать шанс подачи тревоги.

Двое ударили Эфиром в упор, с двух шагов, в грудь, вместе. Нагрудник принял оба удара, и я его даже не почувствовал. И это было последнее, что они успели предпринять. Единый, настолько плотный и тяжелый, что у них не было даже шанса понять, что это, затянул и трюм тоже.

Когда-то давным-давно, когда я вместе с Наташей, Мишей и остальными защищал черепаху-Демона от Черной Кости, сила наших противников упала на стадию, потому что черепаха своей аурой надавила на них так сильно, что их энергии стало тяжелее двигаться.

Теперь черепахой был я. С той разницей, что пространство для распространения сейчас было куда меньше, а сам я уже был заметно сильнее матери Теи.

Да, шестые Сферы — не Шестые Круги. Но моих сил все равно более чем хватило, чтобы сдавить их тела и запечатать энергию внутри них. То же самое произошло со штурманом и навигатором в рубке.

В трюме закричали. Пятеро на цепях подскочили и завопили на разные лады, чтобы я снял с них кандалы и взял с собой. Я не снял ни с одного. Неизвестно, кто из них за что сидит, и выяснять это в трюме я не собирался. Но на корабле нашлись и запасные цепи, причем очень немало.

Восемь комплектов использовал, чтобы пристегнуть приставов, а также штурмана и навигатора. Мне было не нужно, чтобы они вдруг вырвались, когда сяду за управление и мой контроль над энергией заметно уменьшится, и развалили сам корабль.

А остальные цепи я решил приберечь на потом. Хотя попробовал всего один раз использовать их для атак — мне очень даже понравилось. И раз Крушитель у меня забрали, нужно было хоть какое-то оружие.

Пульт в рубке был почти тот же, что на корабле главы Кости, только меньше: та же стойка, те же рукояти и гнездо под знак-ключ. Ключ висел на цепочке на шее у штурмана, я снял его, вложил в гнездо, и под ладонью, когда положил ее на стойку, отозвалось сердце транспорта.

Я развернул корабль, держа курс обратно, на Орел-Мирный-4. Как и ожидал, кордон оцепления принял меня без вопросов, не понадобилось даже останавливаться. Правда, далеко не факт, что на обратном пути мне повезет также, но об этом уже буду думать потом.

Садился я ночью, на южный берег пролива с пустым каменистым пляжем, где у самой воды стояли три избы Присяги, сейчас пустые и темные. Конвой я вывел первым — по одному, без оружия и в их же кандалах — и посадил на камни у воды. Потом заключенных — тоже в кандалах, тоже по одному.

Худой с разбитой губой, проходя мимо меня по аппарели, остановился и долго смотрел в лицо. Они всё доложат в итоге, но до тех пор в идеале мы окажемся уже далеко.

Аппарель поднялась. Транспорт оторвался от камней, развернулся над проливом и пошел на север. Когда он появился над нужным местом, Вирр снова был рядом по связи.

На лед я посадил транспорт в двухстах шагах от распадка, чтобы не задеть его струей, и, когда аппарель опустилась, они уже ждали меня перед ней. На этот раз не было никаких обид или недовольства. Скорее, наоборот, я прочел в Вирре вину. И причину не нужно было долго искать: Фая.

Фаи в тайнике, разумеется, не было. Я знал, что ее не будет, ведь у меня в кармане лежало письмо, и все равно, сойдя с аппарели, первым делом проверил проход в стене распадка.

«Фая ушла», пришло по нити.

— Знаю. Она написала.

Я остановился перед ними, в шаге от лисы.

— Вы видели, куда?

«Улетела. На юг. Сама». Пауза, и за ней отдельно: «Он не держал».

Вирр тихо фыркнул и опустил голову.

— Ты все сделал правильно, — сказал я вслух. — Это ее решение. Она бы ушла все равно.

Он подошел и ткнул меня в грудь носом.

«Ты ее заберешь?» — спросила Агата.

— Не сейчас. Пока мне туда не добраться.

«Когда?»

— Когда смогу забрать и удержать. Чтобы никто больше не смог ее у меня отнять. — Я поднялся со снега. — Но мы не можем тут задерживаться, ребят. Нужно лететь.

Вирр горячо фыркнул — так, что заиндевевший шлем отпотел.

В трюм он проходил, пригнув голову до пола и прижав уши, и занял его почти весь. Агата прошла у него под брюхом и легла у переборки. Тея подлетела последней. Она пару раз ткнулась клювом мне в ладонь, а на третий крепко ущипнула, за самое мясо под большим пальцем, и посмотрела на меня, не отпуская. Я хмыкнул и почесал ее за глазом.

— Да, извини. Я тоже рад тебя видеть. А теперь летим.

Когда транспорт оторвался ото льда и набрал высоту, стало ясно, что конвой с южного берега уже добрался до патрульного поста приставов у пролива.

Из аппарата связи потребовали заглушить ход и сесть. Я не ответил. Отвечать было нечего. Положил обе ладони на стойку и погнал транспорт вверх, добавляя энергии сердца корабля свой Единый. Вирра в трюме прижало к переборке.

Два судна попробовали встать поперек и выше нас, бортами, чтобы перекрыть дорогу. Но это небо, и двух кораблей, чтобы выстроить баррикаду было слишком мало. Я провел судно между ними, не сбавляя ход. В борт нам ударили Эфиром вдогонку, но из-за разницы скоростей удар оказался смазанным и не пробил защиту.

Одно судно, самое быстрое, держалось на хвосте до самой черноты, но потом я ускорился еще, и ему пришлось отстать. Еще нас попытался обстрелять корабль орбитальной обороны, и вот это уже было опасно. Если бы я не вкачивал Единый в корабль, выводя его за допустимые рамки, нас бы точно подбили.

Но, когда мы отлетели от планеты где-то на сотню тысяч километров, он отстал. Видимо, ему было нельзя так надолго покидать пост на орбите.

Ближний разрыв у Орла-Мирного-4, через который мы должны были отправиться на Орел-Мирный-3, был в нескольких днях хода, судя по навигационной карте. Но у него, это я знал наверняка, нас будет ждать кордон.

Так что взял курс на другой, дальний, у пятой планеты. По обычной пустоте космоса, без Испода, до него было около месяца хода, и я лег на курс, снял ладони со стойки и сел на пол рубки, спиной к пульту.

В трюме ворочался Вирр, устраиваясь между кольцами, Тея возилась в шерсти у него на загривке, а Агата пришла в рубку, села рядом со мной и стала смотреть в черноту за стеклом, где не было ничего, кроме звезд. Я закрыл глаза. Две недели не спал по-настоящему, и месяц дороги впереди впервые показался мне не долгим, а в самый раз.

В Испод я вошел один, без навигатора, что было куда менее удобно, но не невозможно. Взял курс на Смоленск, трижды перепроверил параметры ускорения и замедления, чтобы снова не пролететь мимо цели, и…

Мы все равно промахнулись. Чужая звезда, белая, маленькая, три голые планеты вокруг нее, без единого огня. Людей здесь, похоже, не было никогда. Я просидел в рубке полчаса, пытаясь понять, что было не так. Вроде бы понял в итоге, и мы снова вошли в Испод.

Корректировочный переход добавил к двум месяцам в Исподе и месяцу пути до пятой планеты еще полторы недели. В Исподе зов не ощущался, и под конец я дико боялся, что, когда снова выйду в открытый космос, он исчезнет.

Но нет. Смоленск показался в иллюминаторе, пока еще вдалеке, яркой синей точкой, и зов ударил мне в грудь, будто отбойным молотком. Через полтора дня мы пошли на снижение, и я уже руководствовался исключительно зовом. Благо он уперся в одну точку и не двигался. Лес, река и деревня на ее берегу.

Конечно, я знал эту деревню.