Глава 5

Транспорт я посадил в чаще: на поляне километрах в десяти от деревни, где кроны смыкались над ним почти целиком. Зверей оставил там же.

Перед тем как выйти из-под крон, я постоял на опушке и посмотрел на небо: чисто. Как будто бы я смогу вот так запросто наткнуться на одного из Магов Империи, отправленных сюда для восстановления фона Духа… Хотя зная меня — смогу.

Дальше просто пошел. Цепь за эти месяцы я перековал своим пламенем и напитал Единым. Сам металл был неплохим, так что, хотя Крушителю она, разумеется, уступала, использовать ее как оружие теперь вполне можно было даже против Вихрей. Теперь длинная единая цепь была намотана на мою левую руку, а браслет защелкнут на запястье. Разумеется, энергию уже ничто не гасило.

Зов тянул к реке правее деревни, за выпас. Я мог бы выйти к воде лесом, не показываясь, и так было бы правильно. Но пошел через деревню. Хотел посмотреть на место, где вырос.

За частоколом кричали куры, с выпаса мычала скотина, и все это было таким же, как когда-то.

У ворот на чурбаке сидел старик с копьем. Борода у него вся была белая, до последнего волоса, и копье он держал не как оружие, а как палку, на которую опираются, вставая. Он и встал, когда увидел меня, шагнув навстречу и загораживая ворота собой.

— Стой. Кто такой, откуда?

Это был Митрий. Сотник Митрий, в детстве казавшийся мне самым большим человеком на свете, стоял, доставая мне по грудь, и не узнавал.

— Путник.

Он посмотрел на доспех и шлем, на цепь на руке.

— Не из господ ли?

— Нет, — покачал я головой. — Деревенский, на самом деле.

— Похож на господина, в таких-то доспехах. — Он помолчал, прикидывая что-то свое. — У реки, за выпасом, господин живет. Приезжий, месяц как. Дом ему мужики из Мильска за две недели поставили — новый, из бруса. К нему, что ли?

— Вероятно, да.

— Тогда вдоль частокола направо. — Он отступил к воротам и снова сел на свой чурбак. — В деревню не ходи. Народ пуганый.

— Не пойду.

Я повернул к нему пустые ладони и отправился направо вдоль частокола, куда он сказал. Он смотрел мне в спину, пока я шел, — это чувствовалось затылком.

Частокол кончился, за ним пошел вытоптанный выпас с редкой травой, и за выпасом, у самой воды, где Синявка делала поворот, стоял дом. Из желтого, еще не потемневшего бруса, с крыльцом на реку. На крыльце сидел человек и смотрел, как я иду.

Он поднялся с крыльца и не торопясь пошел ко мне сам. На вид ему было лет пятьдесят: сухощавый, со светлыми волосами, в простой темной одежде без единого знака рода. Духовным зрением в нем читалась Сфера шести, может семи Кругов. Ровная, без провалов, явно давно не росшая.

А в левой руке он держал сверток из тряпицы, и зов шел четко оттуда. Я понял это за десять шагов до него: потянуло так, что чуть не прибавил шагу.

— Николай Соколов, — представился он, остановившись в трех шагах. — Здравствуй, Александр. Мне пришлось тебя позвать. Найти тебя было нельзя, я пробовал.

Глава рода. Тот самый безответственный гедонист и пофигист.

— Как позвать?

Он приподнял сверток в левой руке и опустил.

— Прости за способ. Другого у меня не было.

Я молчал, и он заговорил дальше сам:

— И за лампу прости. Я был на острове в тот день. Ушел с лампой и убрал подальше, где Империя ее не достанет. Ничего другого с ней делать я не собирался.

— Савелий говорил о вас иначе.

— Савелий многого обо мне не знает. — Он не улыбнулся, но что-то в его лице неуловимо изменилось. — Я тебя на острове узнал. По лицу. У тебя лицо отца. Но тогда было не до того: за мной шел Аркадий Кавелин.

Николай посмотрел на меня внимательнее, с головы до ног и обратно: на доспех, на то, что под ним.

— Ты на Зерне?

Я ответил не сразу, и за эту секунду он коротко глянул на сверток у себя в руке. Один взгляд, короче вдоха, и снова на меня.

— Нет.

— Хорошо, — сказал он, и было непонятно чему. — Тогда слушай. Соколовы дружили с Ясеневыми. Давно, еще до того, как Ясеневых не стало. Твои родители покинули Орел Исподом, когда стало ясно, что их не оставят. Они пришли сюда, на Смоленск, и я их укрыл.

— Как укрыли? — Я не поверил, и он это услышал. — Соколовы сидят на другом конце планеты.

— Деньги, бумаги, дом. И молчание — мое и еще двоих, которых уже нет. Савелий об этом не знал. Никто не знал. Мильск они выбрали сами: Исток лежит к югу от него, в трехстах километрах, и им он был нужен, чтобы так же, Исподом, уйти в случае чего.

Исток. Звездный, как я когда-то предположил, тоже искал Исток. Меня забрала семья тети Кати, жившая в деревне под Мильском. Все было рядом. Получается, хотя прямой связи между мной и Звездным не было, наша встреча в каком-то смысле была ожидаема. Даже удивительно…

— Когда их все-таки нашли, они ушли. Увели погоню от города, от тебя. Ты знаешь, что такое Плод Падмы?

— Нет.

— Если прорваться на Зерно с шести Чар, то, как и с Восемью Кругами, станет возможно прорваться на стадию Создания Мира, но по тупиковому пути. Этот путь называется Плод Падмы, и также Плодом называется объект, который Практик этой стадии способен создать. После создания он сам откатится до первой Чары, а Плод станет, по сути, концентратом всей остальной его энергии.

— Зачем вы мне это рассказываете?

— Твои родители были невероятно сильными Практиками, оба находились далеко за границей Создания Мира. Если бы они спрятались тут как есть, их бы быстро вычислили по аномальному фону энергии. Так что они использовали метод создания Плодов Падмы, и оба создали свои. Так как они были очень сильны, откат не опустил их до первой Чары, только до стадии Зарождения Звезды. А Плоды они спрятали. Когда им пришлось бежать, плод Дмитрия, твоего отца, забрали с собой, как способ получить достаточно энергии для путешествия через Испод не на стадии Создания Мира. А плод матери она оставила мне… для сына.

Он развернул тряпицу.

Плод был не особо крупный, но невероятно красивый: будто бы нечто сначала было нарисовано великим художником, а потом сошло с картины и стало реальностью. По сути, это была Падма невероятной концентрации, заключенная в форме чего-то среднего между яблоком, персиком и маленькой тыковкой.

И он ровно светился изнутри желтоватым светом. Правда, выглядел так, будто слегка подвял. Но, если Николай не врал, он хранился у него очень долго…

— Возьми. Я держал его почти тридцать лет.

Ну, да.

Я очень аккуратно принял его обеими руками.

Он был теплее ладони и тяжелее, чем казался: так весит железо. В ту же секунду зов кончился, как кончается дорога: дошел. Внутри стало тихо, и в этой тишине я остался стоять с частичкой своей мамы в руке.

Поднял взгляд на Николая. Все сходилось. Каждое слово ложилось на место, каждая правильная вещь приходила на полшага раньше, чем я о ней спрашивал. Это мне и не нравилось. Доверять я разучился за эти годы напрочь и уже не знал, научусь ли снова.

Я ведь прошелся по нему восприятием, пока он говорил. Ровная Сфера и ничего сверх того, что видел глаз. А по словам Савелия, за этой Сферой должно быть Сердце Золотого Огня, и я его не нашел. Что-то было не так.

— Спасибо. Что я вам должен?

— Ничего. — Это пришло слишком быстро. — Поглоти его скорее. Не тяни.

— Не сейчас.

— Почему?

— Я не знаю, что он со мной сделает. И это… это ведь моя мама. — Я завернул Плод в его же тряпицу.

— Он тускнеет, — сказал Николай. — Каждый год понемногу. Чем дольше тянешь, тем меньше тебе останется. Я помню, каким он был, и вижу, какой он сейчас.

— Значит, потеряю еще немного.

Он отступил на полшага и улыбнулся, но глаза остались на свертке у меня в руке.

— Как здесь дела? — спросил я, чтобы отвлечься и его отвлечь. — На планете.

— Имперцы прилетали, вскоре после твоего исчезновения. Увезли Михаила Кавелина, Наталью Железную и весь твой клан, и Григория Пудова вместе с ними. Сказали, что вернутся, чтобы заняться фоном Духа, но пока не вернулись. Кавелины правят как правили. — Он помолчал. — В общем, ты, как я чувствую, можешь сейчас ходить где угодно и ни о чем не переживать.

Ладно про Мишу, ладно про Наташу, но он знал даже про Пудова?

— Рад это слышать, — кивнул я.

— Я буду тут, — сказал он. — Если понадоблюсь.

— Найду. Дам знать.

— Хорошо, — кивнул он.

Мне пришла мысль, что он выглядел так, будто торопился куда-то. Потом мы пожали друг другу руки — его была сухая и крепкая.

Я повернулся и пошел обратно вдоль реки, с Плодом в правой руке и цепью на левой, и у поворота, где берег уходил за ивы, обернулся. Николай стоял на том же месте и смотрел мне вслед. Я махнул. Он махнул в ответ.

Слишком сумбурная встреча. Слишком все удачно. Слишком просто. Слишком неестественно.

Мне слишком не нравилось такое количество «слишком».

От этого места до Мильска было несколько минут лета, и за них я успел решить, куда лечу дальше. К Савелию. Я должен был узнать от него, насколько то, что говорил Николай, может быть правдой.

Вот только напрямую до Соколовых было часа два лета, но я не знал, вернусь ли на Смоленск еще раз. А все, что когда-то было моей жизнью здесь, лежало в стороне от прямой…

Так что решил сделать круг. Мне нужно было подумать.

Доспех и цепь я закопал в лесу на той поляне, где когда-то прятался с Вирром, опасаясь, что Дмитрий Топтыгин, Маг Первого Круга, вычислил, что я Практик. Тогда его сила казалась чем-то недосягаемым. Теперь… Теперь многое изменилось. Одежду для маскировки добыл на постоялом дворе, оставив хозяину в качестве компенсации пару серебряных.

Мильск, впрочем, не изменился ничем, кроме того, что стал меньше. Та же разбитая мостовая, тот же скрип телег с рынка, та же вонь кожевен от реки. Я помнил эти улицы как громадные, а сейчас шел по ним, задевая плечами.

Лавку я увидел издали, с угла, и остановился у чужой коновязи напротив, в тени. Тетя Катя стояла в дверях и торговалась с покупательницей. Она располнела, поседела у висков и торговалась с интонацией обиды на весь белый свет, потому что покупательница у нее выигрывала.

— Три с половиной, и это я по-соседски, — донеслось до меня. — Ниже некуда, сами смотрите, какая соль.

Дядя Сева гремел чем-то внутри — его самого было не видно, только голос.

— Федя! Второй мешок на телегу!

Мешок вынес Федя.

Я бы не узнал его на улице. Он вырос в широкого, спокойного мужика с бородой, с закатанными рукавами. Мешок с солью поставил на телегу так, будто мешок ничего не весил. Собственно, и не удивительно: он был на средних Венах.

Что-то в нем было от Фаи, в том, как он глянул на мать, прежде чем ответить. Похоже, он принял эту жизнь, прилавок, соль, покупательниц, и ему это даже шло.

Восприятием я прошелся по улице в оба конца. Ни чужого Духа, ни лишнего человека у стены напротив. Имперцы увезли тех, кого считали моими, но эти трое в их бумагах, конечно, не значились. Никто за лавкой не следил. Но я все равно проверил.

Про Фаю они, скорее всего, ничего не знали и считали, что она просто оставила их ради лучшей жизни. Про меня не знали тем более.

Останься мои родители здесь, лавка могла быть и у них. Не эта, конечно. Но они прятались в этом же городе, значит, где-то здесь была их улица, их дверь, и могли быть их покупатели. Два Практика, прошедшие Создание Мира, торгуют в Мильске солью. Я бы на это посмотрел.

Тень от крыши сдвинулась мне на сапог, пока я стоял. Тетя Катя отдала покупательнице сдачу и скрылась внутри, Федя полез на телегу. Я пошел дальше.

Дом Ани стоял там же, при отцовской лавке со скобяным товаром, но к нему пристроили крыльцо. На крыльце сидела она, с ребенком лет трех на коленях и показывала ему что-то в небе. Дверь за нею была открыта, и в доме кто-то ходил.

Я остался на другой стороне улицы. Она не обернулась, и это было хорошо. Я ушел навсегда и не собирался возвращаться в ее жизнь. Но, может быть, смог бы познакомить ее с мамой?

Ребенок засмеялся. Я свернул в переулок, к трактиру.

«Косолапый Мишка» стоял на своем углу, и дверь его была открыта на улицу, как всегда в теплую пору. Я остановился за косяком и дальше не пошел.

В зале обедали. Двое у дальнего стола, половой с подносом, с кухни шел чад. За стойкой сидел Червин.

Он стал совсем седой и сидел тяжелее, чем раньше, упершись локтем в стойку. Рядом с ним, боком к залу, стоял Марк и что-то считал на пальцах.

— Заплатил авансом серебром, — говорил Марк вполголоса. — Потребовал почти половину наших людей на сопровождение от Морозовска до Шуйска. Я, конечно, понимаю, что мы разрослись, но он даже не торговался. Мне кажется, тут что-то нечисто.

— Через кого брал? — спросил Червин, не поднимая головы.

— Ни через кого. Сам пришел и нанял.

— Согласен, подозрительно. Заказ прими, но потяни с исполнением до того, как разберешься, в чем дело.

Половой прошел мимо меня на улицу с ведром и даже не глянул.

Сделай я сейчас три шага к стойке, Червин узнал бы меня по одному росту раньше, чем я снял капюшон. Будь он мне просто отцом, я бы вошел поздороваться. Но я не хотел привлекать к этому всю банду, а все, скорее всего, будет именно так.

Марк кивнул и вернулся к счету. Червин потянулся за кружкой, и чтобы выпить, он поднял бы голову. Я отступил от косяка и ушел по улице.

До Вязьмы долетел быстро и приземлился за выгонами у реки, чтобы войти в город пешком, как в Мильск.

Академия летом была пуста. Я задержался у ее ворот с той стороны улицы, посмотрел на главный корпус вдалеке, на окна, где был наш класс, и не нашел в себе ничего, из-за чего стоило бы здесь задержаться.

Подворье Громовых заняло на Кузнечной место чьей-то бывшей конторы, и над его воротами висел герб с молнией. Рабочие красили ограду, у крыльца остановился экипаж, из которого вышла Катя.

Я узнал ее по походке раньше, чем по лицу. Она была в темном, строгом. Двое мужчин в цветах рода пошли за ней к крыльцу, и один на ходу что-то докладывал, а она кивала, не оборачиваясь.

За эти семь лет она сделала то, ради чего ушла от нас: вернула Громовым место в этом городе. До того, чтобы отвоевать его у Железных, думаю, еще было далеко, но, скорее всего, у нее все в итоге получится. Я в нее верил.

До вечерних боев оставалось часа три, и я провел их на набережной, сидя на лавочке, разглядывая Плод и думая о том, чего в моей жизни никогда не будет. Потом пошел на арену.

Николаевская за эти годы отстроила новый ярус. Я взял место на самом верху, у выхода. В чаше зажигали огни под куполом. Несколько боев были проходными, но потом глашатай начал объявлять очередного бойца, и я не удержался от усмешки.

— …тот, кто носит маску Пламенева!

Зал откликнулся так, будто ждал. Я сел прямее.

Он вышел из-под трибун в черном, с алой полосой по рукаву и с тяжелым мечом — таким же, с каким выходил когда-то я. После того как я стал известен и основал клан под этой фамилией, журналисты Вязьмы быстро обо всем догадались. И сейчас, похоже, мой образ уже стал в каком-то смысле культовым.

Двигался он правильно. Я смотрел на него сверху и ловил себя на том, что говорю ему про себя, куда ставить ногу и когда не бить. Он дрался так, как я дрался тогда: всем весом и зря тратя силы, но зал его, кажется, за это и любил.

Будь мои родители здесь, они болели бы за него?

Он пропустил удар в плечо. Трибуна охнула, и зал заревел, подгоняя. Я встал раньше, чем он поднялся, и вышел в проход, не дожидаясь конца.

Рятку прошел поверху в сумерках, не садясь. Дом на краю деревни, тот, что я когда-то купил для Симонова через чужое имя, стоял с заколоченными крест-накрест окнами, огород под ним зарос по пояс, и дверь была без запора. Он ушел в леса, как и обещал. Куда, он мне тогда не сказал, да я и не спрашивал.

Леса вокруг Рятки тянулись по горам на сотни километров, и искать в них одного человека было, все равно что искать монету в реке на ощупь. Но у меня были глаза и время, чтобы искать.

Сруб стоял над ручьем: в три окна, с крыльцом и огородом, огороженным от зверья жердями. Я сел на тропе за огородом, чтобы он увидел меня с крыльца, а не над крышей.

Дверь открылась не сразу. Он вышел, увидел меня через огород и остановился.

Симонов постарел еще, хотя после того, как он отдал мне часть своего Духа, я думал, что дальше стареть некуда. Он сгорбился, но остался очень высоким, хотя нынешнему мне уже не пришлось бы поднимать голову, чтобы разговаривать с ним.

— Давно не виделись, — улыбнулся он, махнув мне рукой. — Как твои дела, Саша?

— Непростые, Петр Иванович.

Он снова посмотрел на меня.

— Невероятная сила. Невозможная. Ты уже на Зерне?

— Нет еще.

— Ты куда сильнее моего учителя, — погрозил он мне пальцем. — И не на Зерне?

— Много чего произошло, — вздохнул я.

— Расскажешь? — Он сел на верхнюю ступень и подвинулся, освобождая место.

— Конечно.

Я сел на нижнюю ступень, потому что на верхнюю уже не помещался.

— А вы как здесь?

— Как видишь. — Он повел рукой на огород, на ручей. — Картошка. Книги. Охочусь на дичь — мой Дар с этим отлично помогает. Соль привожу из Рятки раз в полгода. Печь топлю, когда темно, чтобы дым не видели. Можно сказать, что я нашел свой покой.

— Рад за вас.

— И все-таки. Как твоя жизнь, Саша?

Мы сидели, пока не стемнело совсем, и я рассказывал. Все, без утайки.

— Я с тобой согласен, — кивнул он, когда я закончил. — Этот Николай странный и очень подозрительный. Слишком много знает. Не доверяй ему.

— И не собирался.

— Ну и молодец. Останешься на ночь?

— Если вы не против.

Ночевал я на полу у печи. Он сидел у лампы с вязаньем, и спицы стучали до середины ночи. Утром, еще до света, вышел меня провожать на то же крыльцо.

— Я еще приду, — сказал я. — Когда-нибудь.

— Постараюсь дожить, — улыбнулся Симонов.

Мы обнялись. На прощанье он сунул мне в руку что-то мягкое, и я уже в воздухе разжал пальцы: синие шерстяные носки, явно совсем новые. Видимо, как раз те, что вязал ночью. Мог бы он стать другом нашей семьи? Возможно, приемным дедом?

Столицу я прошел утром, на такой высоте, где уже не летают экипажи. Смоленск-Красный лежал внизу сияющий, весь в стекле, и дворец Кавелиных был отсюда размером с яблоко. В прошлый раз я уходил оттуда с боем. Теперь смог бы уничтожить это место за несколько ударов… конечно, если бы скрытый под ним артефакт не сработал.

К Улью вышел до полудня. Северная Стена стояла как стояла, все семьсот метров сплошного камня, и темные соты гарнизона лепились к ее телу, с одним столбом дыма над кухней. По гребню торчали штыри, и восприятие на пределе ловило, как они поют. Холод доставал даже сюда.

Где-то там за Стеной, в торосе, мы с Вирром когда-то вытащили изо льда Агату, и где-то там же я полтора года выжигал себе во льду колодец, пока меня считали мертвым. Я не стал искать то место.

На юг, к Вратам, отсюда было семь часов лета.

К ним я вышел в сумерках, с моря, и сел на Стену там, где она упиралась в берег. Красный океан шумел тяжело и близко, форпост открылся внизу, весь целиком.

Через час пошла волна. Я видел ее сбоку, от воды, раньше, чем ее увидели со стены: темная полоса у кромки прибоя. Низшие, массой, как всегда, и россыпь Средних. Строй уже вышел, пушки на вышках довернули стволы к точкам выхода.

Ольгу я нашел сразу. Она стояла на стене, командуя обороной. Ниже нее на полголовы, в чистом мундире, со знаком Поречья на плече, держался человек, прежде при ней не виданный, и записывал.

— Второй расчет, заряжай! — Ее голос перекрыл прибой без всякого Духа. — Кто уронит заряд, того зарядим вместо него! Левый фланг, доложить!

— Левый фланг чист, господин комендант!

На человека со знаком Поречья она не глядела, похоже, намеренно. Что же, хоть и были сложности, главное, что она осталась у руля. Значит, за Врата Морского Дьявола можно было не волноваться.

Долг ей я так и не вернул. Похоже, теперь и не верну, но не думаю, что она в обиде.

Вторая полоса Зверей выбралась на берег, и Ольга устремилась в бой лично. Я встал со Стены, пока она била, и ушел в темноту над морем, на запад.

Девять часов над Океаном Славы, ночью, и под утро внизу пошли земли Соколовых: редкие поселки, горы и, наконец, спящий вулкан со срезанной вершиной. Туда я и полетел.

Мимо охраны на входе я прошмыгнул, приземлившись выше ворот, после чего, скрыв себя Единым, спустился по скале и закинул себя внутрь коридора за воротами прямо у них за спинами. Келью Савелия я помнил еще с прошлого раза.

Он открыл мне, стоя на двух ногах. Правая, однако, была железной ниже колена — явно работы рода. В его келье неожиданно оказалась и Клавдия, маленькая, седая. Судя по большой каменной доске и паре каменных же стульев, они играли в шахматы.

— Мы договорились, — сказал он вместо «здравствуй», — что ты улетаешь и мы больше не видимся. Я давал присягу, Саша. Какого черта ты здесь стоишь? Что тебе нужно?

— Ничего, — покачал я головой. — Я прилетел посмотреть, как вы. И спросить кое-что.

Он смотрел на меня долго, потом глянул на Клавдию. Та развела руками и кивнула.

— Спрашивай.

— Ваш глава меня нашел. Сам. Передал кое-что, явно хотел набиться в друзья. Я хочу знать, можно ли ему верить.

Савелий молчал долго. Я думал, что сейчас скажет то, что говорил на острове — снова со всей той злостью, с какой тогда говорил. Но он сказал другое.

— За лампу я наговорил про него всякого. Половину беру назад. Не потому, что он лучше, чем я говорил. Просто… — Он снова посмотрел на Клавдию, но та не двинулась. — Эх, ладно. Он стал главой против воли, Саша. Сердце не дают тому, кто его хочет. Его дали ему, потому что он был сильнее всех в своем поколении, и он взял, потому что не было выбора. Но с того дня он знал, что ему осталось недолго. Семьдесят — главы нашего рода редко живут дольше. Ему тогда было немногим меньше тридцати.

— И он винил в этом род?

— Да, поначалу. Потом перестал, и для рода это было даже хуже, возможно. Он просто перестал делать что-либо для рода. Если бы Кавелины взбунтовались сейчас, наша миссия была бы полностью провалена.

— Чего он хочет?

— Жить.

Я помолчал.

— Каким он был? До Сердца.

— Веселым, открытым, искренним. Но не думаю, что от того человека хоть что-то осталось. Возможно, его можно было бы даже пожалеть. Но это не значит, что он заслуживает доверия. Николай ничего не дает даром. Он так устроен: даже когда делает добро, ждет, что оно к нему вернется. Если он не назвал тебе цены, это не значит, что цены нет.

— Спасибо, Савелий Игнатьевич, — кивнул я.

— На самом деле не за что, — вздохнул он. — Я понятия не имею, чем он занимался в последние лет тридцать. И, если по-человечески, ты мне куда ближе, чем он, пусть ты — враг Империи, а он — мой лорд. Это все, что ты хотел спросить?

— Еще хотел узнать, как вы, я ведь сказал.

Он хмыкнул.

— У нас все в порядке. Ногу, как видишь, мне сделали новую. Клава после того боя потеряла голос. — Клавдия кивнула и снова развела руками. — Но с ней тоже все в целом нормально. Переживай не за нас, а за себя и за Николая.

— Я вас понял, — кивнул им. — До свидания.

— Не приходи сюда больше! — буркнул Савелий, закрывая за мной келью.

За триста километров до деревни, в горах, я нашел пещеру и сел. Сухая, невысокая, с отверстием на восток, в которое был виден лес до горизонта. По связи от Вирра шло одно: долго. Ответил ему, что скоро, и закрыл связь. Это я хотел сделать один.

Снял плащ и положил Плод на камень перед собой, развернув тряпицу. Он лежал в утреннем свете и был меньше, чем я помнил. Хотя нет, такой же: это я привык к нему за двое суток.

До сих пор я его только носил. Теперь направил в него Единый: осторожно, самую малость, как трогают воду, чтобы понять, горячая ли.

Но через мгновение Единый отдернулся от Плода, а сам Плод оттолкнуло к стене.

Оттолкнуло то, что было во мне: Столп, все двенадцать Чар, точка под солнечным сплетением, где зрело Зерно, разом сжались, отторгая эту энергию. Чистая Падма без примесей, такой плотности, какой я не чувствовал ни у кого из Практиков.

Поглоти я Плод сейчас, не перейдя на Зерно, Падма станет во мне не примесью, а стержнем, вытеснив Единый. Я стану обычным Практиком, и путь Единого для меня закроется навсегда.

Солнце поднялось выше, луч добрался до камня и лег на Плод, ставший в этом луче почти прозрачным. Я смотрел на него и думал о ней.

Мама. Произнес это про себя и не узнал слова. До этого утра она была строкой из чужого рассказа. Теперь передо мной лежало то, что было ее частью и ее творением. Отданное Николаю для сына, со знанием, что сына она больше никогда не увидит.

Я завернул Плод обратно в тряпицу и убрал под плащ. Тускнеет, значит, тускнеет. Он останется у меня таким, какой есть.

Николай явно хотел, чтобы я поглотил Плод скорее. Савелий сказал, что Николай хочет жить и даром не дает ничего. Если второе верно, Плод во мне был ему зачем-то нужен, и не понятно зачем.

Я поднялся в воздух и повернул к деревне, когда луч ушел с камня. Звери и транспорт ждали на поляне в чаще, и дорога к ним шла мимо дома у Синявки. Я обещал Николаю дать знать о своем решении.

Время пришло.