Глава 6

До поляны под Мильском от пещеры было полчаса, и я узнал ее с воздуха по старой ели с раздвоенной верхушкой. Земля на том месте, где зарыл броню, уже успела осесть. Я поднял ее телекинезом — пластом, не копая, — и доспех вышел из-под дерна идеально чистым, с цепью поверх нагрудника, как я все и положил.

Чужую рубаху и плащ бросил там же в яму, а тряпицу с Плодом привязал к поясу, где ее не задели бы ни цепь, ни рука. Подложка легла на тело и стянулась, пластины сели на свои места одна за другой, и два дня без веса на плечах кончились.

Цепь привычно вернул на левую руку. К Николаю без всего этого я бы не пошел. Не потому, что ждал от него удара сегодня. А потому что не понимал, чего от него ждать вообще.

Дом у Синявки я увидел с реки и сел на берегу за ивами, чтобы не идти мимо ворот и Митрия. Над трубой стоял дым. Николай вышел на крыльцо раньше, чем я дошел до него, и ждал, держась за перила.

— Александр. — Он отступил, пропуская меня в дверь. — Я ждал тебя раньше.

— Я летал по делам.

Внутри было чисто, пусто и пахло свежим деревом: стол, две лавки, печь, полка с десятком книг — ничего такого, что скажет о человеке больше, чем он захочет. Он сел первым, и я сел напротив, положив Плод в тряпице на стол между нами. Солнце из окна доставало до края столешницы.

— Я пришел сказать спасибо. За него, — кивнул на тряпицу. —. И за то, что вы о них рассказали. Это больше, чем я знал о своих родителях за всю жизнь. Я улетаю, Николай. Если и правда ничего вам не должен, то на этом все.

— Улетаешь? Куда?

— Далеко.

Про Фаю я ему не сказал бы и под пыткой, и он понял, что продолжения не будет, потому что не стал спрашивать второй раз. Вместо этого протянул руку, не касаясь тряпицы, и повел пальцами над ней, как греют ладонь над углями.

— Ты его не поглотил.

— Нет.

— Почему? — Говорил он ровно, но быстрее, чем в прошлый раз. — Я же объяснил тебе, что он тускнеет. Каждый день, пока его носишь, ты теряешь часть того, что она тебе оставила. Это не упрек, Александр, это арифметика.

— Я его оставлю как есть. Как память. Сильнее стану и так, своим путем. А этого у меня больше не будет никогда, и я не хочу, чтобы оно стало силой и кончилось.

Он помолчал. И вот тут с его лицом что-то произошло, а я не сразу понял, что именно: оно не изменилось, а будто просто перестало работать. Все те полминуты, что он молчал, на лице ничего не было: улыбка и внимание ушли, даже та ровная доброжелательность, с какой он рассказывал мне о родителях у реки, исчезла.

Потом он встал, отошел к печи, снял с полки шкатулку и поставил ее на стол рядом с Плодом.

— Это тоже от них, — сказал он. — Твои родители оставили ее мне вместе с Плодом. Для тебя. Условие было одно: ты получишь ее, когда будешь на Зерне. Не раньше.

Шкатулка стояла между нами, и я смотрел на нее, а не на него, потому что на него смотреть сейчас было незачем. Я и так видел, что он сделал. Не собирался он доставать ее раньше. Достал то, что было под рукой, потому что другого выхода у него не осталось.

— Почему вы не сказали о ней раньше? Вы отдали мне Плод, а про это промолчали. — Я кивнул на шкатулку. — Это их вещь. Не ваша. Вы ее сохранили, и спасибо вам за это. Но распоряжаться ею вы не можете.

— Такова была их воля. — Он сказал это сразу, как говорят выученное. — Не моя. Я исполняю то, о чем меня просили.

— Хорошо. Их воля. — Я все еще говорил спокойно, и это стоило мне труда. — Тогда объясните мне одно. Если бы я сегодня не пришел, а просто улетел с планеты, как бы я вообще узнал, что эта шкатулка есть? Вы бы догнали меня на Зерне и вручили?

Николай ответил не сразу. Посмотрел на шкатулку, на Плод, на меня, и я видел, как он пытается придумать ответ.

— Необходимо было сначала понять, что ты за человек. — Он снова сел напротив. — Понять, можно ли тебе это отдать. Я тебя не знал, Александр. Знал про тебя многое, да, успел изучить, но знать про человека и знать человека — разное. Я хотел посмотреть на тебя сам.

Ну, да, именно поэтому и придержал шкатулку. Зато Плод, вещь куда дороже и важнее для меня, он отдал сразу же, не присматриваясь, и торопил поглотить его.

Если бы он и правда боялся отдать родительское не тому человеку, придержал бы и Плод тоже. Начал бы со знакомства, прощупывания почвы. На его месте я, не имея скрытых намерений, сначала встретился бы и поговорил, объяснил ситуацию и посмотрел на реакции. И только потом отдавал Плод. Даже с учетом того, что от Плода шел ее зов.

Ему нужно было, чтобы это оказалось внутри меня, и нужно было, похоже, быстро. Даже не так — срочно. И все остальное было дорогой к этому, а не правдой ради правды.

— Поглоти его, — сказал он. — Сегодня, здесь. Если хочешь, я выйду. Ты не понимаешь, что теряешь. Он слабеет, и я… я помню, каким он был, когда она мне его отдала. Ты получишь половину того, что она тебе оставила, если будешь тянуть еще год. Это глупо. Это просто глупо, Александр, а ты ведь не глупый человек.

Чем сильнее он давил, тем меньше я ему верил. Глупым он тоже не был, чтобы не понимать такого. Но видимо, у него сдавали нервы и все правильные слова шли в неправильном порядке.

— Нет, — сказал я.

— Поглоти его! — Он поднялся. Голос упал на тон ниже, и просьбы в нем больше не было. — Я отдал тридцать лет своей жизни на хранение этой вещи. Я не для того ее берег, чтобы ты возил ее в тряпке как сувенир. Делай, что тебе говорят, мальчишка.

Я тоже встал. Медленно, двумя руками взял Плод со стола, привязал обратно к поясу и только потом посмотрел на него.

— Ты не мой отец, — сказал в ответ. — И не мой глава. Ты человек, хранивший чужую вещь, и сегодня впервые проговорился зачем. Приказывать мне ты не будешь.

Шкатулку на столе я оставил. Не потому, что она была мне не нужна. Просто не хотел выдавать своих намерений насчет нее.

Он смотрел на меня еще секунду, и за эту секунду с него слезло все, что мне пытались показать: и статус главы рода, и то, что он друг моих родителей, и терпение, с каким сносил мою недоверчивость. Осталось сухое и очень злое лицо.

А потом его просто не стало в комнате. Дверь ударила о стену и осталась открытой, и в проеме виднелись только двор, выпас и небо над ними.

Я выскочил на крыльцо следом. Над выпасом, уже высоко, уходила на запад точка, направляясь не к реке и не к лесу, а туда, где лежал Мильск. И двигалась она куда быстрее, чем возможно для Сферы семи Кругов.

Поднявшись с крыльца сразу на ступень, я пошел за ним на полной скорости, какую мог выдать. Он летел быстро. Расстояние между нами хоть и сокращалось, но медленно: разница в скорости у нас оказалась небольшой, а у него была фора. Над лесом я сократил отставание вдвое, но догнать его до Мильска не успел.

Связь с Вирром я открыл еще над выпасом, и она ударила в меня так, будто он с самого утра стоял под дверью. Он рвался ко мне, уже стоя на ногах, — я чувствовал это по тому, как связь дрогнула. Агата с Теей были при нем. Я держал по связи одно: нет. Ждать у транспорта.

Он не хотел слушать, и мне пришлось вложить в связь то, что я думал на самом деле: летящий передо мной Маг положит его одним ударом, а потом доберется до Агаты и Теи. Дальше мне лететь будет не с кем.

Это он понял. Связь осталась открытой, тяжелой и злой, но Вирр остался на месте.

Мильск вырос впереди крышами, и я увидел лавку раньше, чем долетел: над ней, над самым коньком висел Николай, а вокруг дома на уровне окон горело золотое пламя.

Дом он не поджег. Пламя он поставил оградой, в ладонь от стен, и оно двигалось по кругу, ничего не трогая. Только дранка на краю крыши, ближняя к нему, уже дымила.

Улица стремительно пустела. Люди бежали от лавки в обе стороны — кто с криком, кто молча.

Восприятием я прошел сквозь стены. Внутри были трое. Федя у задней двери, на своих Венах, и тетя Катя с дядей Севой у окна в лавке, прижавшись друг к другу. Живые, все трое. Пока что.

— Я ждал тридцать лет, — сказал Николай, глядя на меня.

Он говорил негромко, но слышно было всей улице, и в домах напротив, думаю, разобрали каждое слово.

— Я подожду еще четверть часа. Ты поглотишь его здесь, при мне, Александр, и эти трое пойдут пить чай. Или не сделаешь этого, и я начну с них, а потом уничтожу каждого на этой планете, кто для тебя хоть что-то значит, пока ты не подчинишься!

Я не ответил, и он принял молчание за торг.

— Крыша. — С этим словом дранка под ним занялась уже по-настоящему, по всему краю. — Это было «РАЗ»!

Он висел над лавкой с опущенными руками — явно не ждал удара. Потому что видел перед собой маску Сферы с энергией около девяти Кругов и знал, что у меня нет Зерна.

По сути, если бы на моем месте оказался кто угодно другой с такими силами, это и правда было бы бесполезно. Не знаю, откуда остальная его сила, но сейчас он был мощнее даже советника-Вихря из Коллегии. И он не сомневался, что успеет сжечь дом с тремя людьми раньше, чем такой Практик долетит до него. Даже щит не поднял.

Корень дал мне ступень под правую стопу, вторую — под левую, а третьей ступени не было: уже после двух я врезался в него всем телом, плечом под ребра, со скоростью, с какой до этого не бил ни по кому на этой планете. И понес его вверх и в сторону — прочь от крыш, к лесу, начинавшемуся за последними домами.

Кольцо пламени под нами погасло разом. Через плечо, уже с высоты я увидел, как с крыши лавки поднялся белый пар: кто-то выплеснул на дранку первое ведро.

Город кончился под нами за несколько секунд, и дальше пошел лес: сосняк, где чуть больше получаса назад я откапывал броню. Я нес его, не отпуская, и бил на лету, потому что секунды форы не вечны. Кистень цепи, с Единым в каждом звене с первого же удара, уходил ему в затылок, в висок, в локоть, подставленный под удар.

Он вырвался. Тело его сделало это почти само: золотое пламя вышло из него во все стороны, валом, и вал этот оттолкнул меня, отбросив метров на двадцать. Я удержался в воздухе на ступени. Он повернулся ко мне.

Лес под нами уже горел. Кроны там, где прошел его вал, вспыхнули, и дым поднялся между нами. В этом дыму мы впервые посмотрели друг на друга как противники. Птицы взвились над сосняком и ушли к реке.

Солнце стояло у меня за спиной, низко, и Мильск лежал за спиной тоже, в двух километрах. Я встал так, чтобы Николай был между мной и лесом, и собирался держать это положение, сколько мог. Он должен пройти через меня, чтобы вернуться к лавке.

Он ударил, но это было не то, к чему я привык у Магов. Ни щита, ни ленты, ни копья из Эфира — ни одной из тех техник, какими дрались Засекины, Серебряковы или кто угодно еще.

Просто поднял руку, и из руки на меня валом пошло золотое пламя — в три моих роста шириной. И в вале этом было столько, что его жар ощущался раньше, чем он прошел половину расстояния.

Я ответил алым. Моего пламени хватило на то, чтобы встретить его вал в воздухе и не дать ему дойти, но не на то, чтобы погасить: золото прошло сквозь алое, как вода сквозь сито, но потеряло напор и легло на сосны под нами.

Сосны взорвались, а не загорелись: стволы разошлись щепой, и щепа горела в воздухе, а ветер, шедший от города, нес ее вглубь леса.

Он не был Магом тонкой школы, да ему это было и не нужно. У него было два инструмента, и оба он пустил в ход сразу. Голая мощь, направляемая без всякой экономии. И в его золоте я чувствовал две энергии: Эфир и другую, плотнее Эфира. И само тело: он был силен без всякой энергии, почти как я, он был быстр и бить предпочитал вплотную — кулаками, окутанными золотом. Я ощутил это на себе через секунду после взрыва леса под нами. Мы сошлись в жесткой рукопашной над деревьями.

Вот здесь цепь оказалась лучше Крушителя. Секира требовала замаха, силы, импульса. Кистень не требовал ничего: разгон был в кисти, и кандалы на конце короткой, отмотанной с предплечья части цепи ушли ему в правое плечо раньше, чем его кулак дошел до меня.

Удар он принял на пламя, но кандалы прошли сквозь него и обрушились на тело. Он качнулся. Его кулак прошел мне по шлему вскользь. Шлем выдержал, но в шее что-то неприятно хрустнуло.

Единый я вел по цепи до последнего звена — без него этот бой был бы проигран еще до начала. Николай же, если выживет, останется у меня в руках, и то, что он увидит, унесет только туда, куда я его отнесу. Так что там, где кандалы касались его пламени, оно продолжало гаснуть.

Он почувствовал это очень быстро. Я увидел, как он посмотрел на свое плечо, где кандалы оставили след, и как с недоумением и злостью посмотрел потом на меня.

Три размена вплотную я доминировал. Кистень ударил ему по ребрам, по колену, второй раз по плечу, и он отступал каждый раз. Ублюдку нужно было носить броню. Сейчас, в бою, я был быстрее.

Поэтому он перестал драться вплотную.

Отошел, не поворачиваясь, метров на тридцать, отогнав меня очередной стеной золота, и поднял обе руки. Пламя пошло с обеих и на этот раз двумя стенами, зажимавшими меня в тиски. Столько пламени я сам не выдал бы за раз, так что посильнее напитал доспех Единым и приготовился к столкновению.

Щит выдержал первую секунду. На второй я почувствовал, как под пластинами греется подложка. На третьей золото прошло сквозь Единый и ударило в доспех. Нагрудник раскалился, подложка под ним закипела, и давлением пламени меня понесло назад: через дым, в кроны.

Развернулся и ушел вниз и в сторону, но Николай пошел за мной. Он не давал мне даже встать на ступень: валы шли один за другим снизу, с боков, и каждый ложился на лес, который быстро превращался в пепелище.

Я попробовал уйти вверх над дымом, и он срезал мне дорогу валом сверху. Пришлось нырнуть под него, к самым вершинам, в жар. Там я развернулся и ответил: алым с обеих рук, в упор. Не в него, а в вал, идущий следом, чтобы тот лопнул раньше, чем дойдет.

Золото и алое разошлись в стороны и сожгли то, что еще оставалось под нами, и на миг между нами не осталось ничего, кроме дыма. И будто бы забыв недавнюю ситуацию, в которую его загнала моя цепь, враг бросился в атаку.

С него спала та ровная Сфера, какую я видел у реки, и теперь там читался Вихрь. Но в Николае горел не только Эфир Вихря. Вместе с Эфиром он гнал наружу Падму — плотную, тяжелую, без счета и меры. Фактически он не был сильнее меня. Ему не нужно было экономить, и теперь он решил, что это свое преимущество стоит использовать по максимуму.

Ударил кулаком в пластину, только что раскаленную его валом, и золото на кулаке вошло в раскаленный металл. Пластина прогнулась внутрь.

Подложка под ней не успела справиться: она была еще слишком жидкой от жара, и кулак прошел через нее. Я почувствовал, как у меня ломаются ребра, два или три, с правой стороны и как в дыру в доспехе входит его пламя, доставая до кожи и глубже.

Такой боли я давно не испытывал. Золотое пламя, похоже, было необычным не только потому, что лучше всего остального жгло кристаллы Кавелиных.

Меня снесло в кроны. Сосны горели, и я упал в огонь сквозь ветви. Земля под спиной была горячей и твердой, и несколько секунд я не мог вдохнуть, потому что дышать было нечем. Благо дышать мне было не обязательно, чтобы сражаться.

Корень дал мне ступень под стопу прямо из земли, я вышел из огня по этой ступени, вторая была уже в воздухе, а на третьей я был на его высоте. Подложка под дырой медленно стягивалась. Она не могла восстановить пластину, но закрыла кожу и держала ребра как тугая повязка, что уже было неплохо. Плод на поясе слева был цел.

Мы снова сошлись в рукопашной, хотя на этот раз мне было куда сложнее. Я бил кулаками и цепью, он отвечал. И теперь каждый его кулак был опаснее моего кистеня, потому что в каждом ударе было столько Падмы, что диверсанты из Старой присяги могли бы удавиться от зависти.

Но когда очередная порция Падмы вошла в мое тело сквозь броню и добралась до искры, я внезапно узнал ее. Та же плотность, та же чистота, та же аура, пусть и почти полностью стертая в теле и атаках другого человека. Но в Николае, в его золоте вне всяких сомнений горела Падма моей матери.

Ее плод был чуть иссохшим не из-за того, что прождал меня тридцать лет. А потому, что эта сука крала из него силу!