Глава 10

Мальчишка, повисший на мне, как обезьянка, был слишком тепло одет, словно бы собирался на прогулку. Разве что пальто с шапкой еще не накинул. Пацан обнимал меня так, будто не видел несколько лет, а его глаза восторженно сияли.

— Привет, Сашка! — я постарался поприветствовать его как можно более естественно.

Даже во время боя на подлодке я испытывал меньшее волнение. Здесь же совершенно растерялся от взглядов: радостного — мальчика и осторожного — красивой женщины, тоже тепло одетой, с наброшенным на плечи пуховым платком. Она замерла, внимательно рассматривая меня. А в моей голове промелькнула мысль: это волнение от встречи или она чувствует, что я не тот, за кого себя выдаю?

— Здравствуй, — улыбнувшись, сказал я ей.

Я не знал, как мой предшественник общался со своими родными, а его память, всегда услужливо подкидывающая нужную информацию, здесь почему-то мне не помогала. Наверное, навыки управления субмариной, знания оперативной обстановки и прочее — это тот опыт, что может передаваться от сознания к сознанию. А вот чувства — любовь, симпатия — это уже что-то действительно личное. Вот придумал как будто бы логичное объяснение, но легче не стало. И как быть?

Саша, как звали жену Беззубикова, вдруг закрыла ладонью рот, машинально по-женски переживая, что будет выглядеть некрасиво, когда заплачет. И тут же правда заплакала. Беззвучно, без всех этих театральных надрывов. Просто катились из глаз слезы, а она просто продолжала на меня смотреть.

Положение спасли соседи Беззубиковых, высыпавшие из своих комнат. Точно, квартира же коммунальная, мы живем не одни. Вот дядя Яша, типичный ленинградский интеллигент той поры, вот тетя Римма, Елизавета Петровна, которую все мы называли только по имени-отчеству.

— Ваня? — воскликнула она красиво поставленным контральто. — Вы вернулись? Какое счастье, какая радость!

«Счастье» она произнесла примерно как «щчастье», чем сразу напомнила старые черно-белые фильмы и позабытую в моем времени норму артикуляции. Кажется, она преподает в одной из ленинградских школ музыку.

— Сашенька, радость-то какая! — тетя Римма, несмотря на имя, звучала заметно попроще. Она всплеснула руками и даже всплакнула. — Радость, Ванечка наш вернулся!

— Товарищ капитан-лейтенант, мое почтение! — улыбнулся дядя Яша.

И тут я заметил, что все они закутаны в теплые свитера, шали, платки, жилетки, Елизавета Петровна и вовсе накинула меховое манто. Дошло, наконец, что это не для прогулки, а для того, чтоб согреться. Отопление в доме еще печное, его построили, как подсказала мне память предшественника, в конце прошлого века. Еще при Николае Втором.

— Топите? — спросил я, ощутив, что температура в квартире все же еще далека от уличной.

В этот момент Сашка, Беззубиков-младший, наконец-то отлип от меня — наверное, теперь ему нужно было общение. И точно…

— Папа, а ты немцев подбил? А сколько? Кораблей или подводных лодок? А ты сам торпеды пускаешь? Ты насовсем приехал? Нет? Ну хоть на недельку? А потом опять в море? Новый год скоро!

— Санька, дай отцу выдохнуть, — супруга уже потихоньку приходила в себя, отбиваясь от суетливых соседок.

— Так, товарищи соседи! — подхватил настрой дядя Яша. — Давайте дадим Ивану Ивановичу побыть с семьей. После успеем поговорить.

Александра с благодарностью посмотрела на него. Я разулся, и мы прошли в нашу комнату.

Поставив на пол старый грубый мешок, в который сложил несколько своих пайков, шагнул навстречу жене и сыну. Во мне боролись две мысли: могу ли я обманывать этих безусловно хороших и порядочных людей, обнимая их, и могу ли я их не обнять, ведь им это так по-человечески необходимо. Все-таки сгреб в охапку, прижал к себе. Маленький Санька обхватил нас своими ручонками, уткнулся лбом, стараясь касаться и матери, и меня.

— Почему ты не сообщил, когда вернулся? — спросила она, и в голосе было столько горечи и обиды, что мне стало по-настоящему стыдно. — У Куперманов есть телефон, он ведь еще работал… Была связь. Почему я узнала о том, что ты жив, от жены Гордова?

Она отстранилась, сурово посмотрела на меня, и в этот момент захотелось провалиться сквозь землю. А ведь так и есть — о подлодке думал, о стране думал, а о людях, которые ждали только и исключительно меня… О них-то забыл, хотя в Финском заливе, когда поднимал морякам боевой дух, рассказывал о семье. Опять не знаю, как это объяснить с точки зрения науки и логики. Да и зачем объяснять? Кому от этого станет проще? Нет, это по-другому работает.

— Прости, Сашенька, — сказал я, и слова эти дались удивительно легко. — Столько всего случилось… Я виноват, признаю. И жалею о каждом мгновении, что заставил тебя переживать. Обещаю, так больше не будет.

— Обещают эвакуацию, — как будто бы невпопад сказала она, но я каким-то особым чутьем понял, что Беззубикова… нет, все же меня — простили. Без истерик, надутых губ и молчания. Другое время, другие люди.

— Поскорей бы, — ответил я, обнимая внимательно слушавшего нас Саньку. — В Ленинграде становится очень опасно, а будет еще хуже.

— Пойдем сядем, — предложила она, смущенно улыбаясь, и я тоже улыбнулся, поняв, что мы все это время стояли посреди комнаты.

Мы сели на аккуратно застеленную кровать у стены. Красивое, но уже старенькое покрывало, сложенные подушки. Напротив, у другой стены — кроватка поменьше, Санькина. Простенькая, деревянная. Как и игрушки на полу: конь-качалка, грубо вытесанный грузовик, в кузове которого удивительно ровно стояли красноармейцы в буденновках и с винтовками, увенчанными трехгранными штыками.

Потемневший от времени сервант, забитый книгами, наверху трогательная кружевная салфетка — из тех, что в моей прошлой жизни пренебрежительно называли «бабкинскими». А здесь это удивительно мило. Как и этот мальчишка, восторженно смотрящий на меня, большого и сильного, во флотском бушлате. И эта совсем молодая женщина, осунувшаяся от уже бьющей по здоровью блокады, но при этом удивительно красивая.

Она что-то говорила, рассказывала об их с Санькой бесхитростном быте, о том, что соседи Дейчи уже уехали, успели еще до окончательного окружения. О том, что к дяде Яше заходит его племянник Миша, сын сестры Аськи, и их дочка Лялька. О том, как встал водопровод, и за водой приходится ходить на речку. А там…

Александра выразительно показала одними глазами, что видела погибших. От бомбежек ли, замерзших — переспрашивать, уточнять не хотелось. Бедные, как же они тут живут… Поскорее бы их вывезли из голодающего города. И я вдруг осознал, что хотел бы быть с ними, по-настоящему узнать жену и передать опыт сыну, но большую пользу стране и людям смогу принести на боевом посту, поэтому должен быть именно там. Такой вот жестокий выбор без выбора. Но Александра — Сашенька — из того поколения, что пережило несколько революций и гражданскую войну. Это потом уже мы начали постепенно расклеиваться. А из этих людей можно было гвозди делать, причем, что особенно интересно, женщины даже так оставались красивыми. Потому что и красота была совершенно другая.

— А помнишь, еще позапрошлой зимой чуть дом не сгорел? — вдруг спросила жена. — Холод был нестерпимый, до минус тридцати трех… И дядя Фима, водопроводчик, вместо того, чтобы трубы отогревать водой, просто взял паяльную лампу. И вспыхнула пакля, которой все было утеплено.

— Да уж, повезло тогда, чудом успел потушить, — в голове промелькнули чужие воспоминания.

— Это как раз Мишка ему помог, сын дяди Яши. А как по улицам пробирались, помнишь? Все во льдах, и прохожие как челюскинцы… — лицо Александры помрачнело. — И мы ведь тогда думали, что это страшная проблема. Ругались, возмущались. Знали бы тогда…

Не знали, подумал я. Война тогда тоже шла, только другая, советско-финляндская, и тоже было тревожно. Поезда хуже ходили, потому что военные составы все забивали. Но все равно не так… Хоть и граница с финнами тогда проходила всего в сорока километрах от Ленинграда. Но именно сама война была далеко. А потом уже следующая зима, сорокового и сорок первого, оказалась последней мирной.

Александра молчала, притих и Санька, катавший всего минуту назад возле наших ног свой игрушечный грузовик с красноармейцами. И эту тишину нарушал только звук ленинградского метронома, раздающийся из «черной тарелки», маленького репродуктора, что массово выдавались горожанам вместо радиоприемников и были в каждой квартире. Борьба с вражеской пропагандой и одновременно с этим простой, надежный способ городской связи.

— Внимание! Говорит Ленинград! — я ждал, что «черная тарелка» заговорит, чтобы можно было на нее отвлечься, чтобы ушла тишина. А потом взял жену за руку.

— Мы потопили вражескую подлодку, — сказал я то, о чем поведал пассажирам трамвая, пока ехал сюда.

— Расскажи, пап! — чуть не подпрыгнул Санька. — Расскажи, расскажи!

Я улыбнулся, глядя на Сашек, и стало неожиданно легко. Говорил, а меня внимательно слушали, переспрашивали, округляли глаза. И я даже не заметил, в какой момент перестал считать Беззубиковых чужими. Мне с ними было спокойно, легко и просто.

— Пора, — с настоящим, ни на грамм не наигранным сожалением сказал я, когда пришло время уходить. — Прощаться не будем.

— Не будем, — улыбнувшись, сказала Александра. Нет, Сашенька. — Только ты возвращайся.

Я крепко обнял и поцеловал ее.

Из дома я вышел в еще большем смятении, чем когда в него заходил. Пришел-то я с мыслями, что иду к чужим людям играть чужую роль. А вот вышел с ощущением, что обрел и сразу вынужден оставить родных людей. Может, так и влюбляются? Что ж, посмотрим.

***

Декабрь 1941-го нагонял в ду шу тяжелый мрак. О чем нормальные люди обычно думают в это время? Правильно, как нарядить елку, успеть закупиться для праздничного стола и порадовать близких подарками. А мы думали, как протянуть до весны, чтобы выжить под непрестанной бомбежкой, сохранить лодки и быть в полной готовности к новой летней кампании.

Мне проще, я знаю, что она состоится и будет вполне успешной. Но еще мне известно, что зима перед этим пройдет тяжело. Станет самой трудной и без преувеличения жуткой зимой блокадного Ленинграда. Уже как раз встали трамваи, единственный действовавший в эти суровые дни городской транспорт, и люди передвигались по Ленинграду пешком, волоча за собой сани. Коммуникации ведь тоже не действовали, и жители окрестных домов брали воду из рек. Трупы на улицах стали обыденностью…

А ведь всего-то несколько дней назад мы встречали новость о возвращении последнего конвоя с полуострова Ханко. Помню воодушевление на лицах, как приветствовали осунувшихся моряков, пехотинцев, танкистов — тех, кого постепенно вывозили уже с Гогланда и из Кронштадта, а я с замиранием сердца слушал, сколько вернулось судов, сколько погибло при переходе людей… И кое-что изменилось! Да, все равно были жертвы, все равно корабли натыкались на мины. Однако старенькому «Вирсайтису» на сей раз удалось проскочить, и он вернулся с людьми на борту, уцелел и второй флотский «дедушка» — еще царский «Азимут». Вернулись и погибшие в моей прежней истории тральщики, пусть и не все: например, «Клюз» все же подорвался на мине… Но еще, что совсем хреново, и в этой истории погиб турбоэлектроход «Иосиф Сталин».

– Огромная трагедия, — рассказывал нам Сергей Яковлевич Катков на политзанятии, — из которой мы все, — он обвел взглядом мрачных краснофлотцев, — должны сделать выводы. Капитан Степанов вывел корабль за пределы протраленной полосы, и раздался взрыв. Затем второй, третий. На турбоэлектроходе началась паника, спасательная операция осложнилась работой финской береговой батареи…

Подводники слушали военкома с молчаливым напряжением. Слухи ходили самые противоречивые, доносились они и до нас. Неудивительно, ведь Балтийский флот — это пусть и разношерстный, и многочисленный, но все же единый коллектив. И кто-то с кем-то когда-то служил, кто-то дрался, кто-то — чего греха таить! — выпивал. Другие просто были знакомы.

– Шепчутся , будто Святов приказ отдал торпедировать лайнер, — уже потом, нервно закуривая, тихонько сказал Гордов. Мы стояли у борта плавбазы, пользуясь небольшой передышкой. С нами еще были Вася Веремеенко и Миша Никитин.

Святов — это командир ОВРа Гогланда, то бишь охраны водного района. Кап-раз, капитан первого ранга, из катерников. Человек не из простых, но точно не на том уровне, чтобы самому такие решения принимать. Об этом я, кстати, не так много знаю, но, помню, читал, что там история мутная была. Прояснить бы.

– Кто шепчется ? — спросил я, тоже понижая голос.

– Савельев, один из местных электриков, говорил , — чуть подумав, ответил наш инженер. — Отсюда, с «Аэгны». Да и не только он.

– Ну, тут важно, откуда изначально ветер подул, — сказал я. — Одно дело, когда просто на досуге болтают, и совсем другое, если кто-то действительно что-то слышал.

– Тряхнуть бы этого твоего Савельева, — проговорил Веремеенко. — Провокатора чертова.

– А ты, штурман, за словами своими следи, — Пашка Гордов угрожающе повернулся к нему, затягиваясь папиросой.

– Я-то как раз и слежу, товарищ инженер, — Василий выдержал тяжелый взгляд сослуживца и молчать дальше явно не собирался. — А вот кто-то по фамилии Савельев болтает вещи, выгодные врагу, но точно не Балтийскому флоту и не советскому государству.

– Так, а ну, тихо! — вмешался я. — На губу захотели во время войны?

– А ты за кого, товарищ командир? — прищурился Пашка.

– Я за Родину, — уверенно пресек его я. — И против того, чтобы мужики-краснофлотцы жевали слухи, как бабы на деревенской завалинке.

– Да ты!.. — вспыхнул инженер, но тут же осекся.

– Ну? — я посмотрел на него, он был чуть повыше, но уверенность в себе всегда работает лучше габаритов. — Есть еще что сказать? По существу, а не то, что один электрик шепнул?

Пашка молчал, а на лице его отражался весь спектр эмоций — от возмущения моим сравнением с бабами-сплетницами до неловкости из-за того, что повздорил с товарищами.

– Я просто разобраться хочу, — через минуту, показавшуюся вечностью, он наконец-то ответил. — Там столько народу погибло… Понять хочется, почему. За что! Неужели их не могли спасти?

– И ты что же, думаешь, правда их не стали спасать, а просто решили ко дну пустить? — зло проговорил Веремеенко. — Свои же? Ну, глупость же! Я даже больше скажу! Провокация и вредительство! Здесь, в блокадном Ленинграде!

– Это я-то провокатор и вредитель?! — вспыхнул Гордов и бросился на штурмана, но мы с Мишкой Никитиным его удержали. — Я?! Ты что такое говоришь, Веремеенко?

– Замолчали оба, — я сказал тихо, не повышая голоса, но парней проняло. — Ей-богу, как бабы. А еще обижаетесь, когда я так говорю. Вот что. Болтовню эту надо в зародыше прекратить. Веди-ка нас, Пашка, к этому своему Савельеву.

Спорить Гордов не стал, хотя за товарища явно переживал. Но гражданское самосознание все-таки перевесило. Вскоре мы нашли электрика Савельева — широкоплечего и в общем-то неслабого с виду малого, но при виде четырех моряков, явившихся по его душу, благоразумно отказавшегося от резких движений.

– Разговор будет между нами, гражданин Савельев, — сказал я негромко, и электрик даже согнулся, чуть не вжавшись в переплетение проводов, где до этого ковырялся. — Расскажи нам, с чего ты решил, будто Святов отдал приказ торпедировать тонущий лайнер?

– Гриша, давай как на духу, — подбодрил его Гордов. Чувствовалось, что ему самому было неловко, но его желание разобраться в ситуации перевесило все остальное.

– Так это… — Савельев от волнения громко поскреб затылок. — Слухи ходят, я же не сам, товарищ капитан-лейтенант. Я от дозорных краснофлотцев слыхал. Говорят, будто… — он краснел, пыхтел, задыхался, как будто попал на допрос в НКВД.

– Смелей.

– Короче, болтают — я-то сам не верю, но слышал! — будто приказ затопить поступил, чтобы «Иосиф Сталин» немцу не достался, — наконец-то решился Савельев. — Мол, это же позор какой — «Сталина» враги захватили, пусть и не реального человека, а судно.

– И не доставайся же ты никому, — усмехнулся я, процитировав классика.

– Вот ты знаешь, — вдруг проговорил Мишка Никитин, и от его обычного выражения лица, немного наивного, мальчишеского, не осталось и следа. — Там, говорят, люди за борт падали, а их сорвавшимися якорями било. Руки, ноги ломало. А ты всерьез думаешь, что из-за названия турбоэлектроход затопить решили?

Видно было, как его задела эта история. Вообще, Мишка оказался очень чутким, переживательным парнем. Подобрал на улице замерзающего котенка и притащил его на «Аэгну». Удивительно, но зверька приняли, стал он корабельным котом.

А вот кличку я ему дал, как-то сказал — Матроскин, и прижилось. Вспомнился мне персонаж одной из любимых в детстве книг. Он ведь как раз тоже в море ходил перед тем, как попал к дяде Федору, а перед ним — к профессору, что звериный язык учил. Блин, вот и что в голову лезет?! Видимо, отключиться хочу от неприятной темы. Но, чувствую, обстановка накаляется, и электрик Савельев сейчас получит по морде. Причем не от Веремеенко, у которого на глазах кулаки чесались.

– Я же говорю, не верю! — торопливо напомнил Савельев.

– Вот что, краснофлотец, — сказал я ему, одновременно успокаивающе похлопывая Никитина по плечу, чтобы тот остыл. — Раз ты несешь — пока еще — столь гордое звание, будь добр ему соответствовать. И если не веришь тому, что до тебя донеслось, то не передавай это дальше. Услышал меня?

– Услышал, товарищ капитан-лейтенант, — кивнул электрик, заметно потея.

– Вот и запомни, — сказал я и повернулся к своим. — Идем, товарищи.

Мы развернулись и пошли прочь, покинув трусоватого электрика, с легкостью отказавшегося от вредной болтовни. Но осадочек все равно остался, и одним распространителем слухов дело точно не ограничится. Надо будет Каткову сказать, чтобы этот вопрос решили на уровне всей бригады. Не нужно молчать, как оно было на самом деле, иначе найдутся те, кто выдвинет альтернативную версию. А уже со своей командой я поработаю сам, тем более что и обязанность у командиров такая имеется.

Твердо решил и собрал весь экипаж «Малютки», благо под малые политзанятия можно было использовать кают-компанию плавбазы. И выяснилось, что не только Гордов такое услышал! Чурзин, моторист, Ваня Лейченков, знакомый с Лизой Чайкиной, Сема Лебединский — да вся команда так или иначе откуда-то знала. Оказалось даже, что один из катерников это рассказывал, кого Святов отправил на затопление лайнера. «Иосиф Сталин» дрейфовал у Аэгны — в смысле, у эстонского острова, а не у названной в его честь плавбазы — туда-то и отправились два катера при поддержке «ишачка», старенького, но эффективного истребителя И-16. А потом по радио поступил приказ разворачиваться.

Получается, все-таки собирались топить? Просто потом передумали? Я не верил в карикатурную кровожадность Сталина, как его потом, в перестройку, начнут рисовать. И не верил в его самолюбование. А вот в исполнительных, услужливых дураков верил. Сталкивался с такими. Вот и здесь, чую, кто-то как раз из таких чуть было не совершил чудовищное преступление, подставив Святова и других балтийцев. Значит, так своим и скажу. Такое они поймут.

– Значит так, парни, — я обвел взглядом экипаж. — Может, и отдавали приказ такой, я не в курсе. Но я уверен, что кто-то спустил его сверху на эмоциях. А командир ОВРа Святов — как и мы, человек военный. Он приказы не обсуждает. И, поверьте мне, сам наверняка выдохнул, когда там, — я указал куда-то примерно в сторону Москвы, — наконец-то включили голову. Ошибка это была, я уверен. Глупая, идиотская ошибка, которая, к счастью, все-таки не случилась. И мы ее больше обсуждать не будем.

– И правильно, я считаю, — пробасил Чурзин. — Верно, товарищи?

Раздался одобрительный гул.

– Война идет, — продолжил моторист. — И думать надо о том, как немца победить, а не дрязги перетирать.

– Верно говоришь, Пал Палыч, — подвел я итог. — А теперь, товарищи моряки, помянем погибших.

Балтийцы, как один, обнажили и склонили головы. А вот я еще кое-что вспомнил. Что уже сильно позже, через несколько десятилетий после войны, в эпоху гласности, стали разбирать гибель лайнера с именем вождя. И много тогда говорили о том, что капитана Степанова сбил сигнал с флагмана «Стойкий», от вице-адмирала Дрозда, командовавшего последним конвоем. Вот тут я не судья, в той неразберихе черт знает что творилось, и будь я на месте того же Дрозда… Не уверен, в общем, что справился бы. А про Степанова говорили, что мужик он порядочный был и до последнего командовал судном. Попал в плен, жил в захваченном Таллине и передавал нашим через агентурную сеть информацию о движении вражеских судов. Потом его вроде как сотрудники НКВД к стенке поставили… Незаслуженно. И вот мне в голову пришла дерзкая мысль: а не выкрасть ли капитана Степанова из Таллина с помощью боевых пловцов? Да и вообще, во мне вдруг проснулся пират, а точнее, капер — ограбить оккупантов и привезти в блокадный город провизию. Почетный капер Советского Союза — а что, звучит! Ладно, это я перегнул, хотя в плане диверсий, уверен, успех может быть. Надо только правильно преподнести это командованию, а перед этим познакомиться и сработаться с Иваном Прохватиловым, «дедушкой» русского подводного спецназа. Как раз впереди долгая зима, будет время серьезно подготовиться.

– Собрание окончено , — сказал я вслух, взглянув на часы. — Расходимся, товарищи. Хотя… Пойдем-ка, уважаемые энергетики, посмотрим, как вы там электростанцию обустроили.

Это я про Карева с Корнилецким, наших электриков. Пока «Малютка» на приколе, она вместе с другими подлодками бригады работает как источник резервного питания для Пушкинского дома. А наши парни за этим следят, им помогают мотористы — Чурзин, Егоров и Соколовский.

– Я сейчас, — вдруг сказал Миша Никитин, когда мы подошли к трапу, ведущему к Тучковой набережной.

Я запоздало глянул туда — и понял, куда так заторопился боцман. Внизу жались кучкой закутанные во что попало, лишь бы было теплее, мальчишки. А может, и девочки были, отсюда не разберешь. Блокадные дети, кого не успели эвакуировать.

– Миша, Миша… — пробормотал я. — Человечище ты наш с большой буквы.

Сказал так и тоже начал спускаться, Гордов и Веремеенко, ни слова не говоря, двинулись следом, потом и вся остальная команда «Малютки». Грохотали матросскими ботинками по железному трапу, пыхтели от осознания жизненной несправедливости.

– Держи, ребятишки, — Никитин тем временем протягивал свой блокадный паек подводника, 300 граммов хлеба, шмыгающим раскрасневшимися на морозе носами пацанам.

Один из них чуть не выхватил ноздреватое сокровище… Рука замерла на середине пути, раздался хрипловатый простуженный голос.

– Райке отдайте, у нее мамка слегла.

Мальчишки расступились, давая дорогу совсем маленькой девчушке, которую и не видать почти было за слоями пуховых платков. И мне вдруг подумалось: пока есть на свете такие парни, как наш боцман, как эти маленькие мужички, страдающие от голода, но великодушно отдающие подарок моряка голодающей девочке с больной мамой… Они ведь не попрошайничали, не требовали — просто ходили сюда в надежде на то, что балтийцы хоть немного помогут.

– Налетай, хлопцы! — Веремеенко протянул свой паек, мы с Гордовым сделали это одновременно с ним, точно так же поступили и все остальные мои моряки.

И от детских улыбок стало так тепло на душе, что крепчавший под вечер ленинградский мороз показался мне сочинским бризом. А еще я подумал, что ограбить жирующих за наш счет оккупантов, чтобы накормить жителей блокадного Ленинграда — на самом деле справедливая идея.

Осталось ее только хорошенько продумать и подготовиться. И у меня на это впереди вся зима.