Глава 12

После того, как мы договорились с Прохватиловым, лично у меня прибавилось уверенности в лучшем исходе битвы за Балтику. И до этого не жаловался на отсутствие целей, но тут они проявились максимально четко. Во-первых, мне теперь было ради кого стараться — жена Сашенька и сын Санька. Вот прям мотивирует, как подумаю о них. Во-вторых, мою идею об организации шухера во вражеском тылу восприняли благосклонно, причем на уровне высокого начальства. И в-третьих, я заранее знаю, как повысить живучесть лодки. А, вот еще в-четвертых: сражаться я буду вместе с людьми, которые не боятся выйти за рамки ради достижения целей.

Так что я не только участвовал в обычной армейской рутине, но и прикидывал в свободное время, чем еще могу оказаться полезен своей стране и Балтийскому флоту, зная многие вещи из будущего. Читал газеты, как советовал военком, не стеснялся в общении с моряками добавлять интересных деталей, о которых мне было известно из прошлой жизни.

Красная армия освободила 9 декабря Тихвин, это вселяло нашим людям надежду, а через неделю, 16-го, немцев выгнали из Калинина. Казалось бы, какое он имеет отношение к Ленинграду и Балтике? А такое, что враг там обломал свои зубы, и стало ясно, что к Москве ему уже не прорваться, фрицев погнали обратно. Новости эти воодушевляли команду, и все трудности преодолевались с еще большим энтузиазмом.

К концу декабря стало известно, что меня и команду представили к наградам за потопление финской подлодки. Ордена Красной Звезды для меня, Веремеенко и Гордова, а для краснофлотцев и старшин — медали «За отвагу». Сообщил мне об этом наш замполит Катков, с многозначительным видом поймав после очередного политзанятия.

– Ну что, Беззубиков? — сказал Сергей Яковлевич. — Готов к получению заслуженных почестей?

– Всегда готов, — отозвался я. — Как говорится, нет, ребята, я не гордый, не заглядывая вдаль, так скажу: зачем мне орден? Я согласен на медаль.

– Ого! — удивился Катков. — Ты и стихи пишешь, Ваня? Может, тебе в нашей многотиражке печататься? Эх, не хватает нам Лёшки Лебедева, светлая ему память…

Вот ведь дернул меня морской черт за язык! Твардовский же еще не написал своего «Василия Тёркина», эти строчки никому не известны. Не буду же я у действительно гениального поэта хлеб воровать.

– Никак нет, Сергей Яковлевич, — я покачал головой. — От кого-то слышал, но уже не помню, от кого именно. А так со стихами у меня самого не очень, лучше не будем смешить балтийцев моими потугами.

– Жаль, жаль, — вздохнул военком. — А то и лодку финскую потопил, и самого руководителя ЭПРОНа рацпредложениями заинтересовал, вот я и не удивился бы, окажись у тебя еще какой скрытый талант. Но да ладно. Сам понимаешь, Ваня, лучше поздно исправиться, чем никогда, но если бы не твои эти злоключения с выговорами… Могли бы и Орден Ленина дать.

– Как Петрову с «Трески»? — не выдержал я, и Катков помрачнел. — Сергей Яковлевич, ну как так могло получиться? Талантливый командир, счет открыл по вражеским подлодкам на Балтике. Людей спас, когда флот из Таллина уходил. И тут вдруг…

– Не лезь, Беззубиков, — остановил меня военком. Но злости в его тоне было, как не было ее и во взгляде. Скорее горечь, как у нас всех, подводников, кто был знаком с Петровым или просто слышал о нем. — Разберутся. Если он не виноват, разберутся. Сам знаю, талантливых командиров не очень много. Не хватает таких. Вот ты, к счастью, наконец-то себя проявил, хотя уже со счетов был списан и под трибуналом ходил. Так давай своим делом и занимайся.

Сказал так и ушел, оставив меня в нелегких раздумьях. А через несколько дней экипаж моей «Малютки» получал заслуженные награды. Построили нас, экипажи других «Малюток». Вручал ордена и медали Трипольский, он же зачитал поздравления от Трибуца, командующего всем Балтийским флотом. А комдив Николай Константинович Мохов, который скоро уйдет от нас командовать «Щукой», смотрел на пока еще своих «Малюточников» с нескрываемой гордостью.

– За проявленное в боевой обстановке мужество и эффективное командование, — голос Трипольского разносился над Тучковой набережной, — Орденом Красной Звезды награждается командир подводной лодки М-98 Краснознаменного Балтийского флота капитан-лейтенант Беззубиков Иван Иванович!

– Служу Советскому Союзу! — отчеканил я, чувствуя, как меня переполняет гордость и осознание того, что я пригодился своей стране даже после смерти. Бывает же такое.

А еще — мой предшественник мог так и остаться пропавшим без вести и, мягко говоря, не очень эффективным подводником. Но случилось иначе. Жена им теперь будет гордиться, сын тоже, он-то даже в особенности. Впрочем, почему «им»? Мной!

– Поздравляю, Иван! — после завершения торжественной части ко мне в числе прочих подошел Маринеско и крепко пожал руку. — Не таким уж ты тютей оказался, как я раньше думал. А ты неожиданно перестал по дну ползать, взял вдруг финнов на корм рыбам пустил, еще и идеями фонтанируешь. Твоего бы боевого задора, да многим из нас!

– Не скромничайте, Александр Иванович, — ответил я. — Мир обязательно услышит о товарище Маринеско, одном из самых результативных подводников всего Советского флота. Не только Балтийского, еще раз замечу.

– Ай, — с какой-то непонятной болью в голосе отреагировал Маринеско. — Я бы хоть прямо сейчас в море вышел. И… ты знаешь, Ваня, лучше бы не на военном корабле.

– Как же так, Саша? — удивился стоявший рядом Руссин.

– А вот так, — бросил Маринеско. — Я когда на «Пикшу» пришел командиром БЧ-1, — он вспомнил свою первую подлодку типа «Щука», — как-то не думал, что к такому все придет… Но раз судьба так распорядилась. Что ж, будем топить немчуру. И помогать пехоте с разведкой давить их на суше. Верно, Ваня?

«Все же по-прежнему в силе?» — буквально читалось в его взгляде.

Я выразительно кивнул. Никаких сомнений в том, что Маринеско справится, у меня не было, но и от моей поддержки зависит его настрой. Надо бы еще с ним обсудить детали тренировок и планов. Чтобы держался в тонусе.

– Я прошу прощения, — в наш круг, попыхивая папиросой в длинном мундштуке, втиснулся худощавый балтиец с орлиным профилем и густыми черными бровями. — Товарищ Беззубиков, я вас украду у боевых товарищей?

Лицо его мне показалось смутно знакомым, я перевел взгляд на массивный коричневый кофр с надписью «Харькiв», висящий на бедре, и вспомнил, что он нас фотографировал на построении и награждении.

– Крейн, — представился он, хотя другим подводникам, судя по всему, был хорошо знаком, — Александр Александрович. Веду многотиражку «Дозор», буду готовить о вас материал.

Теперь я точно вспомнил, кто это такой. Будущий известный писатель Александр Крон, автор книги «Капитан дальнего плавания», главным героем которой должен стать Маринеско, и еще многих других, тоже про подводников. А Крейн — это его настоящая фамилия. Политрук, журналист, драматург и наш брат-балтиец.

– Ну, Беззубиков, ты звездой теперь будешь, — добродушно хохотнул Маринеско, который дружил с ним. — Сашка так о тебе напишет, что сам возгордишься, какой ты герой.

– Я только правду пишу, — заметил Крейн. — Извините, товарищи подводники, но время не ждет. Пойдемте, Иван Иванович, я вам портрет сделаю для газеты. Могу потом распечатать копию, если хотите.

– Конечно, хочу, — сказал я. — Только не я же один этих финнов потопил. Вон, Веремеенко, мой штурман, Гордов, инженер. А торпеды пускали Лебединский с Федоровым. Вы бы им тоже портреты оформили.

– Оформим, — легко согласился политрук. — Ленинград должен знать своих героев-защитников. Но для начала — свои, моряки-подводники. И весь КБФ.

Он сфотографировал нас на фоне «Аэгны», но главной звездой, по моему мнению, все же должна быть она. «Малютка».

– Сан Саныч, давайте еще в лодке, на центральном посту, в отсеках, — предложил я, и Крейн воспринял мою идею с энтузиазмом.

Правда, ему приходилось экономить пленку, но надо отдать должное, политрук стал группировать моих подводников по отделениям — тех же рулевых, торпедистов, мотористов, трюмных. Потом, уже в каюте «Аэгны», куда мы спрятались от крепчающего мороза, он долго терзал меня вопросами по тому бою, старательно записывая мои ответы в блокнот.

– А скажите, Иван Иванович, — Крейн вдруг посмотрел на меня, и в глазах его уже не было той веселости, с которой он суетился на построении и затем на подводной лодке. — Как можно победить, если мы сейчас заперты в своих же портах, а на большинстве островов хозяйничают гитлеровцы?

Честно, я удивился, ведь политрук, на мой взгляд, напротив, должен всячески поднимать моральный дух красноармейцев и краснофлотцев. Но Крейн словно меня испытывал, задал неудобный вопрос.

– Вы знаете, Александр Александрович, — задумался я. — Перед Первой мировой…

– Империалистической, — поправил меня Крейн.

– Перед ней самой, — согласно кивнул я. — Так вот перед империалистической царские адмиралы придерживались той стратегии, что к столице на Балтике враг даже не должен подойти. Подступы к тогда еще Петербургу, а затем Петрограду, были полностью перекрыты минами. То есть они сидели и ждали, пока немцы сами начнут пытаться прорваться через этот заслон и откатятся назад, зализывая раны. И где теперь царская Россия?

– Известно где, — кивнул Крейн. — Думаете, смена стратегии поможет? Раньше в заливе были наши мины, и немцы не могли пройти, сейчас — мы не можем пройти через вражеские постановки. Так в чем смысл?

– А смысл в том, Александр Александрович, что мы, Советский Союз, изначально планировали не сидеть на заднице, а взять на себя инициативу. Неслучайно ведь боевые позиции наших лодок находятся у самых вражеских берегов. Да, начало войны пошло не так, как мы к ней готовились. Противник оказался силен. По-настоящему силен. Но разница в том, что мы не боимся идти на штурм. Мы знаем, что позади Родина. Знаем, за что воюем. И прорвемся через кольцо блокады, чего бы нам этого ни стоило. Помните, как у Льва Толстого? Для русских людей не могло быть вопроса: хорошо или дурно будет под управлением французов…

– Под управлением французов нельзя было быть, — подхватил политрук, — это было хуже всего. «Война и мир».

– Именно, — подтвердил я. — Потому мы и будем прорываться, когда наступит весна. И обязательно прорвемся! Будем кусать немцев даже там, где они нас не ждут. К ним самим заявимся и к тем, кто решил, будто они сильнее, и против нас попер за компанию. А много лет спустя наши лодки будут ходить по всем океанам, чтобы никакой враг даже не подумал рискнуть и прийти к нам. Мы будем везде, и везде сможем дать достойный ответ.

– Хорошо сказано, — оценил Крейн. — Советский подводный флот в Атлантическом океане. Только там же наши союзники?

– Немцы тоже не всегда были нашими врагами, — я покачал головой. — Древние римляне не зря говорили: хочешь мира — готовься к войне. А у тех же англичан, как известно, не бывает друзей, есть только постоянные интересы короны. Сейчас они наши союзники, но кто знает, как повернется колесо истории. Лучше будет, если мы окажемся готовы ко всему.

В отличие от Крейна, будущего автора «Капитана дальнего плавания», я хорошо знал, какими будут наши отношения с нынешними союзниками уже в этом десятилетии, вскоре после Большого Нюрнбергского процесса. И хотелось бы мне сказать, что с Победой закончится всемирное противостояние, и все страны начнут строить совместное счастливое будущее. Увы, я не столь наивен.

– У меня еще один вопрос, — помолчав, снова заговорил политрук. — Последний. Не страшно уходить в море, оставляя в Ленинграде семью?

– Страшно, конечно, — просто ответил я. — Только не за себя, а за них. Поэтому я всегда буду стараться вернуться.

– Вы знаете, Иван Иванович, — медленно произнес Крейн. — Пожалуй, я после войны напишу о вас книгу.

– Буду рад, — искренне ответил я.

Только, кажется, я сейчас перехватил славу у Маринеско. Но я не жадный, рад буду поделиться.

***

Тянулись тяжелые зимние дни. Погода, словно назло, дополнительно испытывала на прочность ленинградцев и нас в том числе. «Малютки» находились на ремонте, нас — офицеров — постоянно гоняли по теории. Стратегия, тактика, работа с картами, изучение схем минных полей, типов вражеских мин. Тренировки шли и на подлодках — я проверял индивидуальную подготовку каждого члена команды, а затем мы отрабатывали общую боевую слаженность. Разумеется, учился и сам. Заглядывал Прохватилов, приводил с собой своих водолазов, которые внимательно исследовали подлодки — мою и Маринеско.

Одновременно с этим моряков отрядили на оборону города. В угловых комнатах Пушкинского дома нашими силами соорудили огневые точки, окна первого этажа мы закрыли мешками с песком и массивными деревянными щитами. Я говорю «мы», потому что офицерский состав не бегал от физического труда — и я, и Гладилин, и Маринеско, и другие командиры подводных лодок при каждой возможности помогали старшинам и краснофлотцам. Была у тех и своя нагрузка, помимо боевого слаживания на борту субмарины: над городом сгущалась тревога, и рядовой состав по пять дней в неделю готовился к уличным боям. С утра до вечера, так что с учетом своего, чисто подводного, дела на отдых времени не оставалось.

– Немцы совсем зажимают, — нет-нет, да и шептались по каютам. — Говорят, со дня на день могут ворваться в город. Поэтому нас и гоняют, чтобы дать последний бой…

Мои краснофлотцы не боялись об этом рассказывать, но не для того, чтобы кого-то наказали внушением, как того электрика-паникера. Нет, они шли за советом и если даже не верили, что Ленинград выстоит, то были искренне готовы стоять насмерть, отражая атаки врага.

– Ваня, не дали приказа рвать лодки? — раз в несколько дней, особенно после очередного мощного авианалета или обстрела, спрашивал меня Веремеенко.

– Нет, — я неизменно качал головой. — И не будет такого приказа. Выбрось это! Ленинград в блокаде, но врагов на наших улицах нет и не будет.

Вася кивал, вроде бы успокаивался, но потом вновь возвращался ко мне с тем же вопросом. Я понимал его: в отсеки всех наших лодок были погружены боевые зарядные отделения торпед с запальными принадлежностями. Субмарины готовили к взрывам, чтобы в случае захвата города не отдавать их гитлеровцам. Приказ этот отдал флотскому наркому Кузнецову сам Сталин, Кузнецов довел это до Трибуца, Трибуц — до комбригов, те — до комдивов, и так по нисходящей. На ших матросов вскоре по полной привлекли к городской обороне, Ленинград готовился к катастрофе.

Не смолкал по радио метроном, мерно отсчитывая 50 ударов в минуту, когда было спокойно, и учащаясь, когда возникала угроза налета или обстрела. Рань ше я думал, как ленинградцы жили в таком постоянном напряжении, теперь сам осознал на опыте, что ко всему привыкаешь. То есть я и раньше об этом знал, еще по прошлой жизни, но именно в блокадном городе времен Великой Отечественной понял по-настоящему.

Так мы и жили. Обстрелы, бомбежки, изнурительные работы, тренировки, обучение. Паек у подводников был расширенный, нам строго не рекомендовали его раздавать, приказывали беречь себя. Но мы все равно отчисляли часть в детский фонд, часть — своим семьям. И не забывали о юных блокадниках, молчаливо стоявших у плавбаз в ожидании моряцкой щедрости.

А потом я как-то увидел прислонившегося к стенке «Аэгны» Мишку Никитина. Он был сам не свой, смотрел куда-то в пустоту, в красных от недосыпа глазах блестели слезы, с которыми боцман мужественно боролся.

– Ты чего, Никитин? — спросил я.

– Вот, — еле выдавил он и протянул смятый листок, аккуратно вырванный из школьной тетради в клеточку.

Я взял бумажку, аккуратно развернул и прочитал написанное старательным детским почерком:

«Дорогой краснофлотец! Прими от нас пожелание: убей фашиста, прогони его прочь с нашей земли. С Новым годом тебя! Пионеры города Ленина».

– Ты представляешь, товарищ командир? — сдавленным голосом проговорил боцман. — Им есть нечего, они маленькие… А нас подбадривают. Как будто они сильнее. Но должно быть наоборот, командир, понимаешь?

Сердце мое сжалось. Перед глазами вдруг встала картинка, как маленькие, измученные голодом дети писали нам письма, чтобы поднять наш боевой дух. Не только, кстати, ленинградские дети! С трудом почта все равно добиралась до города после того как освободили Тихвин, и «суперблокады» не получилось. Заработала и Дорога жизни.

Так мы отметили новый 1942-й, почти не притронувшись к и без того скромному праздничному столу — оставили все детям. И снова, после крохотного перерыва, учились, тренировались, участвовали в обороне и готовили лодки.

Так наступил февраль.

– Эй, командир! — я вышел из Пушкинского дома, где взял по договоренности с сотрудниками томик стихов, и меня тут же окликнул мужик в ватнике, выглядывавший из крытой полуторки ГАЗ-АА. — Где здесь «Малютки» базируются?

– А ты кто такой? — задействованный в патруле Пашка Чурзин, наш здоровенный моторист, резво подошел к дребезжащему грузовику, крепко сжимая винтовку.

– Да ты осади, моряк! — мужик вытаращил глаза и протянул Чурзину смятую бумажку с подписями и печатями. — Вот накладная, пропуск! Свой я, ребят! Чего думаете, меня бы сюда пустили?

– Дай-ка, — оказавшись возле машины, я взял у моториста документы водителя, изучил. Все вроде в порядке.

– Что привез? — уточнил я, кивнув на крытый кузов полуторки.

– Так это… — обрадовался шофер. — Кулеврины!

– Чего? — нахмурился я.

– Тьфу ты! — сплюнул мужик. — Кринолины! Для лодок ваших! Железки какие-то!

Я едва только успел вспомнить, что это как раз и есть приспособления Лепешкина для защиты от якорных мин, обрадовался, как вдруг по ушам ударил грохот разрыва. Тут же еще один, и еще. Застучала скорострельная зенитная пушка.

– Твою мать! — от души выругался водила, и его еще более грубый пассаж прервал сдвоенный взрыв. Звук доносился все ближе. Завыла сирена.

Привычно, как всегда в таких ситуациях, посмотрел в небо в поисках вражеских самолетов. Вот один: «Фокке-Вульф 189 Uhu, прозванный немцами «Летающим глазом», а нашими — «Рамой» за своеобразную форму. Попасть по нему тяжело, зенитчики отчаянно пытались взять упреждение, но фриц за штурвалом был опытный, вовсю пользовался плюсами своего самолета.

– Давай туда! — заорал я водителю, показывая, где можно укрыть грузовик.

Тот оказался не тормозом и сразу же надавил на газ, полуторка надрывно заревела, грохотнув резким выхлопом. А снаряды уже рвались на набережной, взламывая мостовую, расшвыривая камни и комья мерзлой земли.

– Что творят, гады! — откуда-то взялся взъерошенный Маринеско.

Отвечать было некогда. Ломая невский лед, в воду проваливались новые снаряды, другие взрывались уже почти у «Аэгны».

– В укрытие! — я махнул Чурзину, побежавшему было в сторону плавбазы. — Туда! В Пушкинский дом!

Очередной взрыв заставил нас лечь на промерзшую набережную. Кто-то из краснофлотцев, кому не повезло оказаться ближе к месту падения снаряда, упал, сраженный осколками. За грохотом уже ничего не было слышно, и мы, пользуясь короткой передышкой, встали и побежали к спасительному крыльцу Пушкинского дома.

– Он ведь живой! — уже там меня дернул за рукав командир М-96.

Я метнул взгляд туда, где меньше минуты назад упал неизвестный матрос. Он и вправду был жив, пытался встать на ноги, но его шатало, и он снова и снова заваливался вбок. Потом я увидел причину этих движений — будучи раненным сам, краснофлотец упорно старался поднять своего товарища, которого тоже задело и которого мы сперва не заметили.

– Товарищ командир, я сбегаю! — Чурзин смотрел на меня округлившимися глазами. — Это же наши!

А то мы не знаем.

– Вместе, — отрезал я.

– Беззубиков, твою мать! — Маринеско дернул меня за рукав. — Идиот, что ли?

Я обернулся, посмотрел на него. В этот момент очередной снаряд попал по «Аэгне», разрушив одну из надстроек. Затем следующий с перелетом рухнул в воду, с треском сломав лед.

– А вот теперь можно, — сказал он и сам побежал к шатающемуся матросу.

Немцы, по всей видимости, били прицельно по плавбазе и позиции «Малюток», их не особо интересовала набережная. Я снова различил канонаду одной из наших зенитных батарей, пытавшихся попасть по кружившему в небе самолету с крестами. Немецкий корректировщик все точнее наводил артиллеристов, задачей которых теперь уже явно были подлодки.

– Двум смертям не бывать, — проговорил я и кинулся вслед за Маринеско, за мной по пятам несся Чурзин.

Добежали до раненого, подхватили вдвоем с командиром 96-й, потащили. Богатырь Чурзин поднял на себя второго, как пушинку. Воняло гарью и кровью, краснофлотец, которого мы несли с Маринеско, глухо стонал, но точно был жив. Глаза закрыты, бушлат пропитался горячим и красным. Сзади пыхтел Чурзин.

Грохотали разрывы, но я даже не смотрел, где и что разлеталось. Скорее, к спасительному Пушкинскому дому, к его толстым стенам.

– Спасибо… братцы… — прохрипел спасенный нами матрос. — Что с Борькой?

Уже на крыльце, когда нам открывали изнутри, я вдруг заметил, как неестественно болтается голова второго матроса, которого нес Чурзин.

– Пашка, оставь его, — голос мой прозвучал тихо, но почему-то очень хорошо слышно. — Он умер.

– Нет, — лицо здоровенного моториста вдруг стало каким-то детским, он замотал головой. — Никак нет, товарищ командир, нет.

– Оставь… — мягко, но настойчиво повторил я. Потом заорал. — Это приказ, старший краснофлотец!

– Нет! — огромный силач Чурзин чуть не плакал.

– Ё … мать! — матерный крик Маринеско потонул в грохоте разорвавшегося снаряда.

Я повернул голову. Во все стороны разлетались доски укрытия, где стояли две лодки.

М-96 Маринеско и М-98. Моя «Малютка».