Глава 3
Я вскочил на ноги, отбрасывая остатки сна.
– Вот и попался фриц, — подумал с азартом.
На границе сознания мелькнула мысль, что попасться могли и мы сами, но раз уж судьба так распорядилась, негоже сомневаться в ее решении.
– Боевая тревога! — скомандовал я и под продолжительный звонок буквально взлетел на мостик, прильнув к окулярам бинокля.
Впереди на поверхности резала волны угловатая субмарина, на мостике кто-то стоял, но видно плохо, далеко, еще и рассвета не было. Однако точно не наша, не краснофлотская. И еще столь удачно — как на ладони!
– Кто обнаружил?
– Старшина 2-й статьи Михаил Иванов!
– Молодец, Миша! Экипаж! Торпедная атака! К выстрелу, курс 50!
Наглые они, однако. Хозяйничают, словно больше никого в Финском заливе нет. И в то же время не дураки. Пока мы кричали об их обнаружении, те тоже нас заметили и затеяли срочное погружение. Человека с мостика будто ветром сдуло. Так что и нам пора, дорога каждая секунда нашего неожиданного появления.
Вниз, в боевую рубку, задраить верхний люк и воспользоваться моментом. Торпеды выпустить точно в залповой полосе и уходить под воду. Успеем!
– Первый, второй аппараты, товьсь!
– Есть, товьсь!
– Первый, пли! — скомандовал я, чувствуя, как внутри поднимается горячая ненависть к тем, кто пришел к нам, не считая нас самих за людей. Ненависть, а еще настоящий охотничий азарт.
– Есть, первый пли!
«Малютку» тряхнуло, слегка завалив левым бортом. Тут же заработали механизмы перекладки горизонтальных рулей, трюмные принялись заполнять уравнительную цистерну забортной водой, и подлодка резко пошла на глубину. Пошел обратный отсчет – секундомер тревожно тикал в моей ладони, дыхание замерло… Ничего! Расчетное время подхода истекло, но ни гидроудара, ни вибрации – промахнулись!
– Поднять перископ!
Торпеда обидно прошла мимо, потому что я неправильно просчитал «торпедный треугольник» – все произошло слишком быстро, и расчет мой в основном строился на внезапности. Обе подлодки двигались, вражеский командир воспользовался моим промахом и легко совершил маневр уклонения. Вскоре субмарина противника уже уже уходила под воду, резво удаляясь от нас и наверняка готовясь к ответной атаке. В этом можно было не сомневаться – вот он высунул перископ, чтобы обнаружить нас и лечь на боевой курс.
Я прокрутил в памяти силуэт вражеского судна, опознал в нем немецкую дизельную типа II-D, тоже маленькую, как моя М-98. Даже вроде как она на полметра короче. Бортовой номер не разглядел, неудачно развернута к нам была. Но наверняка какая-то из 130-х или 140-х, что входили в 22-ю флотилию кригсмарине. Верткие лодочки, немцы их называли Einbaum, что-то вроде «однодревка», то есть челнок, выдолбленный из ствола одного дерева. Узкий корпус этих подлодок позволял им уходить на глубину весьма быстро, в чем мы как раз смогли убедиться.
– Срочное погружение! — нельзя было терять ни секунды. — Держать перископную глубину!
Первый шанс мы, по-русски сказать, продолбали, хотя явно застали немцев врасплох. Торпеду выпустили, сразу же наполовину опустошив скудный боекомплект, а запасных на «Малютках» не предусмотрено. Из дополнительного вооружения у нас только 45-миллиметровая пушка 21-К, но по подводной цели из нее особо не постреляешь. Теперь только уходить, чтобы подготовиться к повторной атаке и не стать при этом мишенью для вражеской U-какойтотам. Можно, конечно, на большую глубину занырнуть и попробовать вовсе уйти, вот только не хочется упускать шанс победить в дуэли! В конце концов, измотал же командир М-176 Бондаревич немецких подводников и потом потопил их, так чем мы хуже?
– Вижу цель!
Снова вынырнули, я поймал противника на прицельную нить. Сейчас мы тебя, голубчик!..
– Шум торпеды по пеленгу 10! Время подхода 30 секунд!
Черт, он нас опередил! Силен!
– Вперед! Самый полный! — заорал я, гремя голосом по акустической системе.
«Малютку» тряхнуло, кто-то все-таки не успел удержаться, упал. Выматерился. Но маневр уклонения, самое главное, удался, и вражеская торпеда прошла мимо. Теперь точно наша очередь!
– Второй, товьсь!
– Есть, товьсь!
– Лево на борт! Разворот!
Звучит круто, однако на деле подлодка не столь быстра, как гоночный автомобиль или самолет. И все-таки мне удалось разгадать следующий маневр противника, который тоже вышел на разворот, и наши субмарины, закрутившись каждая в свою сторону, побежали навстречу друг другу, будто стрелки неисправных часов.
– Пли!
Снова не повезло. Атаковать узкую подводную лодку в лоб, еще и в темноте – это высший пилотаж, обычно так, наоборот, уклоняются, чтобы повысить шанс уцелеть, пропустить мимо вражескую торпеду. Но я-то ждал, что вражеский командир не успеет среагировать и подставится бортом. А он оказался хорош: предвосхитил мою задумку и вовремя застопорил свою «однодревку». Хитрый, гад.
– Мимо! – сколько боли и разочарования в голосе.
Кто это был? Неважно! Я стиснул зубы. Мне попался достойный противник, и теперь инициатива в его руках: ведь если у нас на «Малютке» торпедных аппаратов всего два, и столько же самих зарядов, то на вражеской II-D их три. А торпед, черт побери, аж пять! Так что теперь нам предстоят кошки-мышки с немецкой подлодкой, которая по маневренности точно не хуже нашей, а вооружена сильно лучше. Сейчас ее командир возьмет упреждение…
Вот это влипли!
Так, Ваня, спокойно. Именно Ваня, да и ты, Витя, тоже не нервничай. Я хмыкнул, понимая, насколько шизофренически это звучит. Но ведь помогло, а это самое главное.
– Готовимся к маневрам уклонения! — скомандовал я.
– На глубину уходить надо! – попробовал возразить инженер Гордов.
– Не успеем! – отрезал я. – Уйдем в надводном, на дизеле! Курс ноль! Вперед полный!
То ли мой уверенный голос подействовал, то ли спокойствие, а может, в целом моя общая тактика, позволившая нам ранее выйти из минного поля, но спорить никто не стал. Доверились, а это уже полдела.
– Есть, вперед полный!
Лодку качнуло, чуть было не завалив, но нам удалось выровнять «Малютку». А еще получилось вырваться далеко вперед благодаря резкому разгону, и немецкой подлодке, оставшейся за нашей кормой, теперь нужно было хорошенько так развернуться, чтобы вновь выстрелить по нам, еще и с упреждением, как положено.
Но что я запомнил из материалов, в которых копался, изучая подлодки в своей прошлой жизни, так это то, что в надводном положении они заметно быстрее. Это первое. А второе — советская «Малютка» в целом на поверхности более шустрая, чем немецкая II-D. Под водой фрицы не могут разогнаться на электродвигателе быстрее 8 узлов, даже до этого не дотянут. Скорость «Малютки» же в толще воды хоть немного, но все-таки уступает «немке», а вот наверху у нас все 14 узлов против 12,7 у фрицев.
Немного? Немного — «по-сухопутному» у нас почти 25 километров в час, а у немцев 23 с половиной. Фигня вроде бы, однако сильнее всего решает быстрота реакции.
– Право руля! — гаркнул я, рассчитывая заложить крутой маневр и сбить врага с толку. — Вперед самый полный!
«Малютку» качнуло, но она послушно помчалась, рассекая холодные воды Балтики.
– Стоп машина! — заорал я что есть сил и чуть не расквасился о перископ.
Моряки, наученные опытом, быстро похватались за все, что торчало, и удержались на ногах.
– Шум торпеды… — голос Борисова дрогнул. — Прошла мимо! Мимо, товарищ командир!
– Вперед самый полный! — счет шел на секунды, нельзя было давать вражескому капитану хотя бы малейший шанс, малюсенькую задержку.
Немец снова пальнул, и теперь главное, чтобы снова промазал. На сей раз я не стал командовать резкий стоп и… не прогадал. Упреждение фрицы взяли с тем расчетом, что мы повторим свой маневр. Ан нет, господа хорошие. Хохма, повторенная дважды, уже не хохма.
– Мимо! — вражеская торпеда прошла за кормой, едва ее не задев, «Малютку» слегка качнуло.
– Стоп машина! Назад полный!
Что-то сорвалось со своих креплений, загрохотало по палубе. Звук неприятный, но не смертельный. Главное, никаких пробоин, а уж от души сматериться в такой ситуации — милое дело. Только ничего пока не закончилось.
– Все целы? — спросил я, осознав, что мы все еще живы, а немец…
Немец уже не стрелял. То ли пытался разгадать мой новый маневр, то ли задумал свой.
– Так точно!
– Целы!
Моряки слаженно рапортовали, и в голосах не было ни капли тревоги. Наоборот, они как будто бы тоже загорелись азартом. Еще бы — первый настоящий бой, и пусть мы без попаданий отстрелялись обеими торпедами, опустошив и без того скудный боекомплект, мы не спрятались на глубине, не отсиделись на грунте. И сейчас уходили только из-за того, что добить врага нам, увы, было нечем.
– Нечем… — повторил я вслух. — Три торпеды из пяти немец отстрелял, где еще две?
Я посмотрел на парней, кто был рядом со мной на центральном. В глазах злой азарт, движения быстрые, четкие, без суеты. И я знал, что все остальные тоже сейчас на ногах. Какой, к морским чертям, отдых — все восемнадцать человек на боевой вахте, каждый на своих местах, и каждый рвется в бой.
– Уже выпустил в кого-то, — зло проговорил штурман Вася Веремеенко. — И потопил… Гад!
Я был такого же мнения. Не верю, что немец отстрелял две торпеды и убежал. Нельзя противника недооценивать.
– Стреляет! — вдруг доложил акустик Борисов, но я и так уже слышал глухой перестук.
В море звук разносится далеко и пробирается внутрь даже через железные стенки.
– Срочное погружение! — скомандовал я, спиной и каким-то восьмым чувством поняв, что это сейчас единственный вариант спастись.
Немец и впраду дураком не был, и отсутствие торпед не остановило его желание нас потопить. Или хотя бы максимально подгадить — продырявить борта из носового «Флака», который сейчас еще вроде не «цвилинг», то есть не спаренный. Но могу ошибаться.
– Глубина 5! 6! 7! — монотонно докладывал Миша Никитин.
Вражеская «однодревка» осталась позади, и мы вроде успешно от нее уходили. Преследовать немцы нас вряд ли будут без торпедного боекомплекта, а «Флаком» тоже много не навоюешь. Вот только «вряд ли» и «может быть» — это не про войну, так что делаем максимум для того, чтобы противник нас потерял. А то ведь в этом районе могут быть и другие подлодки, да мало ли у немцев с финнами техники, способной достать нас теми же глубинными бомбами, что вернее всего. Я вот, помню, дед мне рассказывал, как в Северном море норвежские рыболовецкие катера с бомбами ходили. Переделанные, конечно же, доработанные, но что это меняет?
– Упустили, — с явным разочарованием в голосе проговорил Веремеенко. — Эх, чуть бы раньше!..
– Успеется, штурман, — спокойно сказал я. — Успеется.
– Ходят как у себя дома, — покачал головой Никитин. — Ничего, отольются кошке мышкины слезки!..
– А Родина у нас не мышка, — отозвался радист Коля Сухарев. — Скорее мишка, который долго отсиживался в своей берлоге во время спячки… Но если разбудить шатуна!
– Русские долго запрягают, зато быстро ездят, — добавил я свою лепту. — Ничего, братцы, мы еще повоюем.
Нет, все же мои слова запали им в душу. Интересно, говорил ли настоящий Беззубиков о своей семье? Не просто рассказывал, а именно так, что ради них будет биться до последнего, и что ради своего экипажа будет фрицев и их союзников выцарапывать из самых глубоких нор. Вспомнилась крылатая фраза нашего президента, который тогда, в 99-м, в начале второй чеченской войны, еще был премьером.
– Будем бить немца везде, — я ударил кулаком по ладони, неожиданно решив процитировать человека, который еще даже не родился. — Везде, где найдем. Хоть в гальюне замочим!
– В гальюне? — усмехнулся Веремеенко. — Там Гитлеру с его прихвостнями и место.
Раздались одобрительные смешки. Грубый юмор, сортирный, но максимально передающий общее настроение. Жили себе люди, строили будущее, обзаводились семьями, растили детей, которым по-доброму завидовали, потому что тем предстояло жить при коммунизме… И тут вторгаются полчища, давят мечты танками, сметают бомбами всех без разбору. Тех, кто за это в ответе, действительно хочется убить самым изощренным способом.
– А это так, товарищ командир, — сверкнул глазами Никитин. — Я вот подумал, вы правы были… Пусть сейчас мы вынуждены где-то отступить, но это же для того, чтобы собраться с силами. Навалиться всем миром, как у Толстого, и скинуть Наполеона… Ну, то есть Гитлера.
– Навалимся и скинем, — ответил я. — Обязательно скинем. Экипаж! По местам стоять! К всплытию!
– Есть, по местам стоять к всплытию!
– Приготовиться к продуванию главного балласта!
– Готов!
– Всплывать!
Зашумела выдуваемая из балластных цистерн вода. Лодка задрожала, я почувствовал, как нос чуть задрался — горизонтальные рули переместились на всплытие. Пошел обратный отсчет по глубиномеру: каждые полметра, и так до отметки в 5 метров. Там носовые рули нужно поставить в плоскость и завалить.
Рулевых у меня на подлодке двое: Миша Иванов, командир отделения, и Федя Замаев, старший рулевой. Оба комсомольцы, первый из деревни где-то в Лужском районе Ленинградской области. Второй — тоже деревенский, только из-под Воронежа.
– Лодка больше не всплывает! — как раз он, Федя Замаев, сейчас и докладывает.
А я спокойно, как по учебнику, довершаю начатое. Сейчас нужно продуть среднюю группу цистерн, отдраить нижний рубочный люк. Потом, в позиционном положении, кормовые горизонтальные рули переложить на всплытие. Это все делает экипаж, а мне теперь предстоит отдраить верхний рубочный люк.
Я — командир, я первым должен выйти на мостик и оценить обстановку. Сделал я все это на автомате, как будто всю жизнь только и занимался, что командовал подводными лодками. Но это во мне от Беззубикова, он и учился, и набирался опыта в боевых походах. Пусть и не героических, он просто не успел проявить себя. А я… я уже твердо знал, что не буду отсиживаться и команде не дам.
– Тяжеленный, — проворчал я, откидывая люк и выбираясь на мостик.
Малюсенькая, где едва можно уместиться паре-тройке человек, площадка с хлипким на вид металлическим ограждением. Холод собачий, все во мгле, сыро. Уже раннее утро, но на дворе ноябрь, светает поздно. И для нас это сейчас хорошо — вероятность того, что мы наткнемся еще на одну немецкую лодку, не так высока, вот только и без них вражеских судов в Финском заливе хватает. Так что темнота — наше все.
Я скрупулезно осматривал темное марево, пару раз приняв за силуэты вражеских кораблей особенно мрачные тучи. Волны бились о борта «Малютки», но были при этом заметно меньше, чем те, сквозь которые мы продирались ночью. Побушевав, Балтика успокоилась, однако спокойствие это обманчиво. Мы в акватории, контролируемой противником, боекомплект ТА отстрелян, так что расслабляться никак нельзя. Нужно возвращаться домой, на базу, но перед этим — позавтракать.
Опять вспомнился дед и его рассказы, как они ели на подводной лодке. Питание было трехразовым, причем обед, помнится, произвел на меня, мелкого, самое сильное впечатление.
– Деда, а почему так поздно? Люди уже спят в это время!
– Ну, это мирные спят, — улыбался он, шевеля усами. — И те, кто на берегу, если они не в патруле или не на посту. А у подводников день — это самое опасное время. Сидишь на глубине или идешь на электромоторе в поисках цели. Так что не до еды, сам понимаешь. В девять утра завтрак, в пять вечера полдник, считай, перекус, и нормальный обед — только в 23 часа. Как раз по темноте лодка идет по поверхности на дизелях, аккумуляторы электродвигателей заряжаются, от электричества запитан и камбуз. Вот и готовили, пока лодка проветривалась морским воздухом и заодно заряжалась…
– Федоров и Лебединский! — крикнул я вниз с мостика.
– Я! Я! — отозвались торпедисты.
– Приступить к приготовлению завтрака!
– Есть, приступить к приготовлению завтрака!
Забавно, но коками на таких маленьких лодках назначали минеров и торпедистов, то есть ребят, которые во время переходов без боестолкновений были ничем особо не заняты. А в горячке сражения и так понятно, что не до еды.
Вот и у меня на «Малютке» коками были торпедисты: еврей Сёма Лебединский из-под Одессы и русский Саша Федоров, парень из Новочеркасска, казачьего края.
Лодка шла на малом ходу, пыхая дизелем, который трудился заодно как динамо-машина, заряжая электрику. Камбуз в целях экономии работал исключительно в таких условиях. Зато с едой подводников не обделяли. Опять же дед мне рассказывал, что кормили их даже получше, чем летчиков, но я относился к этому утверждению со скепсисом. Не потому, что не верил, а потому, что знал: дедовское «хорошо кормили» в моем детском сознании было известное «щи да каша — пища наша».
Поставив впередсмотрящим Ваню Лейченкова, командира отделения трюмных, я отдал приказ двигаться малым ходом на дизеле и спустился по трапу к центральному посту. Лебединский с Федоровым трудились на камбузе, готовя так называемый «горячий завтрак» на всех. Выдадут они его после погружения, потому что в надводном положении с качкой аппетита у экипажа, как правило, нет. Порой, как опять же рассказывал дед, кушали на внешней палубе, предварительно выставив сигнальщиков-наблюдателей. Но это если позволяла оперативная обстановка и когда на море тишь да гладь.
В общем, я втянул носом аромат готовящейся еды с камбуза, удивившись, как быстро пропитывается лодка любыми запахами. Внимание мое привлек мрачный, как туча, Вася Веремеенко.
– Штурман! — позвал его я, и разговоры расслабившихся моряков тут же стихли. — Что нос повесил?
По-дурацки получилось — и не по уставу, и не по-человечески. Не знаю, как мой предшественник общался с командой, так что надо мне озаботиться собственной стратегией в этом плане.
– Семья у него, товарищ командир… — начал вместо Василия Миша Никитин, и я почувствовал, как к сердцу будто ползет черный паук. — Они ведь тоже на Ханко как раз были…
– Что произошло? — глухо уточнил я.
– Жена Клава, — нехотя пояснил сам Веремеенко. — С сынишкой… В Ростове они должны быть, который на Дону. Эвакуироваться успели, а все не пишут никак. Или почта не доходит. Я лейтенанта Руссина, Юру, с М-102 попросил, чтобы он письмо отправил…
– Мои в Ленинграде остались, — тихо добавил инженер Паша Гордов. — А он в блокаде теперь… Не знаю, как быть, что делать. Хотя бы весточку получить.
– Вернемся на базу, — я проглотил сухой ком в горле, постаравшись сделать это как можно незаметнее, — и все постараемся выяснить.
В голове у меня роились мрачные мысли. Поэт Алексей Лебедев, который служил на затонувшем «Сталинце», как будто чувствовал, что не вернется, и написал жене предсмертное «Прощание», то самое стихотворение, что он нам читал на пирсе. А семья Веремеенко, выходит, получила письмо, переданное с лейтенантом Руссиным, когда самого Васи уже не было в живых… Кстати, фамилия Руссин мне тоже знакома — у деда в библиотеке стояла книга его мемуаров. Дед рекомендовал мне ее почитать, а я на его советы забил. Книжку потом сдал в букинистический отдел, идиот…
Я резко выдохнул. Мне уже удалось предотвратить произошедшую в моем будущем гибель лодки, тем самым спасти себя, Гордова, Веремеенко и еще 15 человек экипажа «Малютки». И это уже немаленькая победа. А с Руссиным я обязательно познакомлюсь, когда вернемся. В моем будущем он прошел всю войну, книга мемуаров вышла в конце восьмидесятых.
– Плавающая мина! — закричал в люк наблюдатель Лейченков, которого я поставил впередсмотрящим. — Правый борт! Курсовой угол 20 градусов!