Глава 5

К базе в Кронштадте мы двигались осторожно, помня не только о минах, но и о вражеских самолетах, судах и подводных лодках, любая встреча с которыми в отсутствие боекомплекта могла оказаться последней. К счастью, нам до сих пор везло, и за все время перехода нам попалась лишь группа финских дозорных катеров. Нас они не заметили, и «Малютка» спокойно прошла мимо.

— Эх, сейчас бы им вжарить, — Миша Никитин буквально прочитал мои мысли.

— Еще будет возможность, — терпеливо ответил я, хотя у самого кулаки чесались.

Пару раз вновь приходилось обходить мины, после чего я отдал команду погрузиться на 50 метров, и мы буквально начали красться, прижимаясь ко дну. Шли так медленно, что в какой-то момент стало казаться, будто мы просто стоим на месте. Однако навигационные данные говорили обратное — мы все-таки подбирались к Кронштадту.

— Серьезный нам противник достался, — видимо, на волне пережитого Мише Никитину хотелось поговорить.

Но я не был против. Во-первых, сам хотел поближе узнать команду, а во-вторых, мои знания из будущего и мое же новое настоящее — две большие разницы. И в таких разговорах я мог узнать больше, чем за целый курс военной истории.

— Еще и подлый, — отозвался радист Сухарев. — Слышали ведь, что замполит говорил? Еще до войны скрытно ставил мины в заливе.

— Уже знал немец, что нападет, — разговорился снова и Веремеенко. — Заранее готовился, чтобы себе преимущество заготовить. Даже с транспортов мины сбрасывали.

Парни вспоминали, я слушал, впитывал, причем разговоры эти как будто бы оживляли память самого Ивана Беззубикова. Как и остальные подводники, он встретил войну на Ханко. В Европе уже вовсю шли бои, французов разбили в июне 40-го, еще раньше, в апреле того же года, гитлеровцы оккупировали Норвегию. Нападение на нашу страну было делом времени, и мы ведь готовились! Другое дело, что противник и впрямь оказался сильнее, чем думали поначалу.

В памяти всплыло служебное совещание командного состава где-то за неделю до вторжения гитлеровцев. Беззубикову и остальным сообщили, что в порты Финляндии так и снуют немецкие транспорты с техникой и войсками, хотя правительство в Хельсинки продолжало делать вид, будто это их не касается. Сами немцы говорили, что все идет в Северную Норвегию, и Финляндия используется исключительно как транзитная территория.

Но в одном только донесении легендарного Маринеско, командовавшего «Малюткой» М-96, сообщалось о более чем 30 транспортах всего за пару часов в районе маяка Бенгтшер. Когда память Беззубикова подкинула мне этот факт, по спине побежали мурашки. Но не от страха, нет. Я вдруг по-настоящему осознал, с какими людьми мне выпала честь сражаться плечом к плечу. Тот же Руссин с М-102, командир нашего дивизиона «щукарь» Николай Константинович Мохов, сменивший Евгения Гавриловича Юнакова, когда тот получил тяжелейшее ранение под Моонзундом. Герой Советского Союза Александр Владимирович Трипольский, принявший командование уже объединенной бригадой ПЛ после не менее отважного Николая Павловича Египко. В конце концов, адмирал Трибуц и главком Кузнецов — люди, о которых я читал в книгах или слышал от деда, сейчас живы и делают все, что от них зависит.

— Впереди Лавенсари, — доложил Веремеенко.

— Будем всплывать, — решил я. — Старшина 2-й статьи Сухарев!

— Я!

— Как только окажемся на поверхности, свяжитесь со штабом. Обрадуем их, что мы живы…

Вот только счет боевой пока не открыли, добавил уже про себя. Но ничего, это все поправимо. В таких условиях, где оказалась наша страна в 41-м, и одна уцелевшая «Малютка» сможет принести пользу.

Отдал приказ к всплытию, поднялись на поверхность штатно. Уже привычно отдраил сперва нижний люк, потом верхний. Выбрался на ходовой мостик. Лодку слегка покачивало, но в целом вода оказалась спокойной. Небо затянуто рваными тучами, в воздухе неприятная взвесь из дождя и снега. А впереди — небольшой остров Лавенсари, который в будущем станет Мощным. Маневренная база флота с маленькой бухтой и пока еще деревянным причалом.

Вокруг тихо, не видно мин, нет перископов вражеских субмарин и дымящих труб боевых кораблей. На самом острове точно должны быть наши дозорные, но нас они вряд ли видят — мы всплыли не у бухты, а у противоположной стороны, еще и поодаль. Так сказать, от греха.

— Товарищ командир! — прокричал снизу Сухарев. — Есть связь со штабом! Получена радиограмма!

— Отлично! — отозвался я. — Что говорят? Ругаются? Или слов не могут найти от счастья?

Черт знает что болтаю, но слова сами рвутся сейчас наружу. Мою лодку, как и меня вместе с ней и экипажем, наверняка уже похоронили, а мы вот вернулись. Вернулись, чтобы продолжить сражаться. Вести разведку, пока не начнется вынужденная зимовка, топить фрицев и финнов.

— Приказывают следовать в сопровождении катеров к Ленинграду, — Коля Сухарев не оценил мой юмор, ответил соответственно своей фамилии.

— Значит, так тому и быть, — кивнул я. — Дизеля товьсь! Малый вперед!

Лодка взрыкнула, как маленький, но очень свирепый зверь. Мягко пошла по волнам. Я внимательно всматривался в бинокль, вдыхая холодный балтийский воздух, где влажная соль смешалась с дизельным выхлопом. Не успели мы приблизиться к бухте, как нам навстречу оттуда вышли два морских охотника — небольшие катера с легким вооружением, которые и должны нас сопроводить до Ленинграда. Следом вышли два тральщика — разумно с учетом нашпигованности здешних вод минами.

Получив сигнал с головного катера следовать в кильватере, скомандовал движение в надводном положении. Поставил впередсмотрящего, им стал один из торпедистов, Саша Федоров. Сёму, старшину группы, определил к пушке. Ко мне на ходовой мостик поднялся Веремеенко, встал рядом, окидывая взглядом окрестности. Я заметил, как он напряженно вцепился в металл ограждения, как беспокойно мечется его взгляд.

— Лейтенант? — я окликнул Василия.

— Не верится, товарищ командир, — признался он. — Честно, не думал уже, что вернемся.

Он как будто бы хотел сказать что-то еще, но вдруг передумал. Едва заметно кивнул каким-то своим мыслям, попробовал улыбнуться.

— Все будет хорошо, Василий Михайлович, — попытался я его приободрить. — Если что, мне еще перед начальством ответ держать. Объяснять, почему лодку немецкую упустил.

— Город окружен, — как будто бы невпопад ответил Веремеенко. — А мы ничего сделать не можем.

— А ну, отставить! — я лишь немного повысил голос, однако на командира БЧ-1 это произвело нужное впечатление.

— Виноват, товарищ командир! — лейтенант вытянулся в струнку, одновременно внимательно вглядываясь в меня. Как будто бы что-то его смущало, только он сам еще не понял, что именно.

Неужели я настолько отличаюсь от реального Беззубикова? Или просто веду себя, по мнению штурмана, как-то странно?

— А теперь слушай меня, лейтенант Веремеенко, — я сощурился, пытаясь закрыться от бьющего в глаза соленого ветра. — Мы и впрямь могли не вернуться. Нарваться на мину, поймать торпеду от того немца. Но мы выжили! И стали сильнее, черт возьми, умнее! И нам нужно думать сейчас не о том, чего мы не можем! А о том, что мы можем и что должны!

— Так точно, — все еще задумчиво кивнул Вася.

— Мы вернулись, — продолжил я. — Значит, судьбе нужно было, чтобы так случилось. Родине было нужно. А значит, нужно не ныть, а ковать победу…

— Я не ною! — неожиданно вскинулся Веремеенко. И тут же чуть осадил назад. — Виноват, товарищ командир. Просто… Разрешите не по уставу?

— Разрешаю.

— Так вот, Иван… Иванович, — Вася запнулся, хотя по возрасту мы вроде бы отличались не сильно. — Повторюсь, я не ною. У меня зубы скрипят, кулаки чешутся от того, что немец творит! Я в бой хочу! Все это время, пока мы ходим! А скоро зима, походов не будет. Запишусь в сухопутное соединение!

— Погибнешь, — заметил я.

— С честью! — возразил Веремеенко.

— Погибнуть с честью всегда успеешь, — я покачал головой. — Но для начала поживи с пользой. Ты мне нужен на лодке, лейтенант. Мне и ребятам. Не торопись на берег. Мы еще здесь, — я обвел рукой плещущиеся вокруг волны, — не все сделали. Давай так. Если не будет толку от наших походов, если опять вернемся ни с чем…

Я, кажется, понял, почему Веремеенко так понесло. Война уже почти как полгода идет, а мы до этого злополучного похода вместе с конвоем ничего особенного не сделали.

— Вместе с тобой на берег спишусь, — по спине пробежал холодок, но я мысленно встряхнулся. Потому как знаю, что делаю, и уверен в себе на все сто. — А пока… Поможешь мне потопить того недобитогонемца?

Я протянул ладонь, Василий помедлил и ответил крепким рукопожатием.

В это время на горизонте показался один из ближайших кронштадтских фортов — Александровская батарея, она же форт Риф. Эскорт взял правее, огибая остров Котлин с юга, мы неотступно следовали за ним. В мемуарах подводников я читал, что возвращение на базу почти всегда расслабляет, а потому внимание моряков притупляется. Кажется, что все уже позади, ты почти дома, осталось всего чуть-чуть… Однако, во-первых, никто по-прежнему не отменял мины, которые еще время от времени подкидывала вражеская авиация, а во-вторых, те же самые самолеты могли отработать конкретно по нам. Ленинград ведь в блокаде, фрицы хозяйничают в окрестностях и совершают налеты на советские войска с советской же территории.

— Учебно-боевая тревога! — объявил я, помня, что опыта краснофлотцам, да и мне самому, не хватает.

Расслабляться нельзя, а как соберешь в кучу людей, которые в мыслях уже дома? Только полевыми, точнее морскими, учениями.

— Эскорт атакован группой вражеских катеров! — я на ходу сочинял легенду, используя известные мне из истории ситуации. — Действуют при поддержке авиации, два «Юнкерса» с глубинными бомбами! Сброс прямо по курсу, малый ход! Маневр уклонения! Зенитное орудие, к бою! Сопроводительный огонь по цели!..

Надо признать, ребята мои отработали хорошо. Не отлично, а именно что хорошо. Вовремя реагировали на изменение хода, маневры, Сёма живо наводил 45-миллиметровку на условные цели. Совсем не гарантия того, что мы точно так же отреагируем в реальном бою, однако не ошибается, как известно, лишь тот, кто совсем ничего не делает.

В воздухе вдруг стал нарастать шум винтов, я напрягся было, но вовремя осознал, что береговые зенитные батареи молчат. Не реагируют и морские охотники-катера, а значит, летят свои. На небе постепенно вырастали две темные точки, вскоре они обрели непривычные для человека из будущего силуэты «летающих лодок», и я опознал по памяти самолеты МБР-2. До этого видел только в кино, да еще на открытках у деда, у него целый набор был в честь юбилея советских ВВС. Друг ему подарил, фронтовой летчик.

— Горит, — голос Веремеенко прозвучал глухо, словно из бочки, хотя он вместе со мной по-прежнему стоял на ходовом мостике.

Проводив взглядом кажущиеся неказистыми МБРы, действительно похожие на крылатые катера, я повернулся к лейтенанту. Он указывал на горизонт, но я и сам уже разглядел дым со стороны Ленинграда. В одном месте, другом, третьем. Сам город был далеко, здесь еще в проекте не было никакой КАД через Котлин, но виды все равно узнаваемы. И от того, что я сейчас видел хорошо знакомый мне город в дыму, вдруг сильно сдавило сердце.

— Отстоим, — процедил я сквозь зубы.

— И отомстим, — в тон мне добавил Василий.

— Повернем назад гадину, отбросим туда, откуда приперлась…

Зимняя стоянка «Малюток» располагалась напротив Пушкинского дома, то есть Института русской литературы Академии наук СССР. В моей прошлой жизни это набережная Макарова, рядом с Биржевым мостом на Малой Неве. А сейчас это мост Строителей, соединяющий стрелку Васильевского острова с Петроградской стороной.

Признаться, идти на подводной лодке в городской черте — тот еще экстрим, особенно под мостами невских рукавов, когда нужно было притапливать судно, сокращая при этом высоту ходового мостика. Однако я быстро привык, пользуясь памятью Беззубикова, которая подсказала, как правильно выбирать фарватер. Ничего, по сути своей, сложного, ведь моя М-98 не просто так зовется «Малюткой», как и другие такие же лодки — малые размеры, малая осадка. Экипаж мой уже ходил так до попадания моей бренной души в тело капитан-лейтенанта, поэтому движение было хорошо отработано. И все же, когда мы прошли Тучков мост на Малой Неве в позиционном положении, я искренне выдохнул. Как бы ни выручала меня память Беззубикова, самому мне еще нужно было перебороть напряжение.

Вблизи город выглядел еще более мрачно. Прохожих почти нет, не до прогулок. Военные патрули, редкие грузовики, заклеенные крест-накрест оконные стекла. Некоторые здания пострадали от непрерывных бомбежек, которым фашисты подвергали Ленинград ежедневно по нескольку раз.

— Ну, вот и наш дом, товарищ командир! — улыбнулся Веремеенко, кивнув на старенький однопалубный пароходик, пришвартованный у Пушкинского дома.

— Плавбаза «Аэгна», — проговорил я, выискав в памяти предшественника соответствующую информацию.

Пароходик, который переоборудовали в базу моряков-подводников, был построен еще до революции и обслуживал рейсы на Моонзундские острова. Возил грузы и пассажиров, сперва как отечественное судно, еще имперское, потом не очень долго — как эстонское. А как началась война, его реквизировали для нужд Балтийского флота.

— Она, родимая, — согласился Веремеенко.

Швартовка прошла как в тумане — видимо, сказался шок последних суток. Причем в моем случае все усугублялось переносом сознания из прошлой жизни в новую, но в какой-то момент я поймал себя на мысли, что уже не воспринимаю свое новое настоящее как нечто фантастическое. Да, война, да, базирование в блокадном Ленинграде, в одном только воздухе которого висит такое напряжение, что вот-вот где-то что-то лопнет.

Отпустило только когда мы сошли на берег. И тогда я почувствовал невероятную усталость, накопившуюся за время на Балтике.

— Ваня? Беззубиков? — окликнул меня молодой парень во флотском бушлате, когда я построил экипаж и собирался доложиться командованию. — Веремеенко? Живы, братцы!

Он подошел к нам, похлопал каждого по плечам. А Васю так и вовсе крепко обнял.

— Юрка, ты письмо передал? — спросил парня мой штурман, и я понял, кто перед нами.

Юрий Руссин, помощник командира и штурман М-102.

— Передал, не волнуйся. Найдутся! — кивнул он и повернулся ко мне. — А что со «Сталинцем»? Ты их видел?

Моряки моей «Малютки» напряженно вслушивались в разговор. Они ведь все были там, возле острова Кери, когда начали рваться мины. И видели, как подорвавшийся минзаг «Сталинец» под командованием Александра Чебанова начало сносить ветром в сторону.

— «Сталинец» затонул, — твердо ответил я. — Спаслись только трое, их подобрал «Суровый». А потом…

Я осекся. Четвертый конвой еще не вернулся с Ханко, и то, что эсминец «Суровый» тоже погиб, здесь еще не знают.

— Светлая память, — штурман 102-й помрачнел.

— От конвоя почти ничего не осталось, — добавил Вася. — Мины…

— Почтим память товарищей, — чуть громче сказал я, чтобы слышали все, кто рядом.

Руссин, Веремеенко, выстроившиеся моряки с моей М-98 дружно сняли головные уборы, повисло молчание, нарушаемое лишь металлическим лязгом, доносящимся от лодок, и далекой артиллерийской канонадой.

От одной из стоявших на приколе «Малюток» отделилась фигура, спрыгнула на берег. В уверенно идущем подводнике было что-то знакомое, причем как Беззубикову, так и мне старому.

— Саша! — Руссин махнул рукой. — Маринеско! Давай к нам!

— Здорово, Беззубиков! — сказал, подойдя, легендарный и не менее скандальный командир М-96, который впоследствии перейдет уже на среднюю лодку С-13 и потопит на ней два транспорта, отправив под воду в общей сложности девять тысяч человек. — Как поход? Немца хоть видел? Или только дно с минами?

— Видел, — ответил я, проигнорировав выпад. — Жаль, промахнулся. Но я его еще отыщу, не сомневайтесь, Александр Иванович.

— Вася? — Руссин и Маринеско повернулись к Веремеенко.

— Был немец, — подтвердил он. — Обменялись торпедными атаками, но не потопили.

Оба подводника посмотрели на меня с неподдельным интересом. Маринеско открыл было рот, чтобы что-то спросить, но тут меня снова окликнули.

— Беззубиков, доложитесь! — на меня смотрел сам командир объединенной бригады Александр Владимирович Трипольский.

И взгляд его не сулил для меня ничего хорошего.