Глава 7

«Аэгна» тонко вибрировала, реагируя на взрывы, гудела на низких частотах, которые вызывали неприятные тревожные ощущения. Пока я одевался, установив как минимум собственный рекорд, к буханию и раскатам добавился новый звук.

Раздражающе высокий визг, вспарывающий нервы и буквально склоняющий к панике. Лишь только мой прежний опыт и память Беззубикова удерживали меня от бестолковых метаний. Выбегая на палубу, я уже окончательно разобрался в том, что происходит. И жутко мне стало не потому, что немцы обстреливали город, а потому, что само это уже воспринималось как повседневность.

Моросил противный ноябрьский дождь со снегом, Ленинград лежал во тьме, соблюдая светомаскировку, и только багровые пятна пожаров сияли инфернальными маяками. Да еще вдалеке шарили по низким тучам прожекторы зенитных расчетов, выискивая вражеские самолеты. Глаза быстро приноровились к темноте, и на набережной я заметил бойцов охранения, которые привычно заняли позиции в укрытиях. Не лезут на рожон, но и не зарываются носом в землю. Проза войны, обыденность.

— Товарищ капитан-лейтенант, вам лучше вернуться, — рядом оказался рослый краснофлотец с винтовкой. — От нас далеко, но мало ли.

— Ничего, — отозвался я. — Эти пожары лишь укрепляют мою уверенность, что к противнику никакой пощады быть не должно. Целенаправленно бомбить город, который еще и в осаде…

— Зверем надо быть, — краснофлотец сплюнул.

— Да нет, — я покачал головой. — Сравнивать фашистов с животными — незаслуженно обижать последних. Только человек издевается над себе подобными. А что это, кстати, за визг?

Окрестности вновь наполнились высоким завывающим звуком, то и дело переходящим в свист.

— Железки кидают, — матрос ответил вроде бы ровно, без лишних эмоций, но в голосе явственно раздавались боль и желание растоптать гадину. — А те, когда падают, воют. Бывает, даже на плач похоже. Аж на душе кошки скребут. А каково гражданским?

— Давят на психику, — я сжал зубы так, что заскрежетало. — Сволочи.

— Детей же, — матрос покачал головой, и на этот раз его голос дрогнул, — детей же из Ленинграда эвакуировать всех не успели… Они-то что чувствуют!

Каждый день, подумалось мне. Каждую ночь. Обстреливают, бомбят, изматывают без конца нервы. И кто-то еще в моем будущем потом станет говорить, что блокады никакой не было! Что, может, нужно было сдать Ленинград! Гады они, еще похуже самих фашистов!

— Ничего, — повторил я и сжал незнакомого матроса за плечо. — Мы их всех отправим обратно в пекло, где им самое место. Заставим прочувствовать каждую слезинку советского ребенка.

Посмотрел на низкое небо, озаряемое багровыми вспышками. Запомнил картинку, впечатал в сознание жуткий визг летящих сверху железок. Теперь буду вспоминать всякий раз, как увижу в перископ немца.

***

В штабе бригады царила типичная картина. Беготня, топот, разрываемые телефоны и взмыленный оперативный дежурный, от которого все постоянно чего-то хотели, и ему приходилось одновременно писать, отвечать на звонки и передавать распоряжения, моментально находя нужных людей.

— У себя, — я еще рта раскрыть не успел, как он тут же понял, к кому я, и отправил по нужному адресу.

О том, что меня вызывает к себе комбриг, я узнал за завтраком на «Аэгне». Прибежал шустрый малый, безошибочно выделил меня среди подводников и передал требование Трипольского.

— Товарищ капитан второго ранга, капитан-лейтенант Беззубиков по вашему приказу прибыл! Разрешите войти?

— Заходи, — как-то по-человечески отозвался Трипольский, оторвав на мгновение взгляд от кипы разложенных на столе бумаг. — Садись.

Я расположился на хлипком стуле, вспоминая, что знал о командире объединенной бригады. Несмотря на кажущуюся строгость, он слыл человеком душевным и учил подводников принимать решения на холодную голову, взвесив все за и против.

— Катков мне рассказывал, ты вчера на политзанятиях отличился, — комбриг смотрел уже только на меня, внимательно изучая мою реакцию.

— Да ничего вроде особенного не сказал, — отозвался я. — Как есть, так и выложил. То, что думал.

— Это хорошо, что как есть. Смотрю, нагоняй тебе на пользу пошел, Ваня, ты уж не обессудь — я тоже как есть говорю.

Уже интересно, подумал я, но вслух ничего не ответил.

— И раз из похода ты вернулся не только целым, но еще и с ценными разведданными, — продолжил комбриг, — используем это дело по горячим следам. 19 ноября от Гогланда к Ханко пойдет новый эвакуационный конвой. Не последний, будут и другие. Времени мало, и промедление может стоить еще больших жертв.

— Какова моя задача? — я напрягся.

— Верно мыслишь, — одобрительно усмехнулся комбриг. — Твоей задачей будет дозор в заданном квадрате. Выйти нужно будет заранее, до выхода конвоя. Помню, ты высказывал предложение сопровождать?

– Так точно!

– Этот вариант отклонен, принято решение о дозоре и дополнительном сборе разведданных. Сам хорошо знаешь, что лодки сейчас становятся на зимнюю стоянку, многие в ремонте, какие-то готовились к переходу на Каспий…

Он замолчал, а я сразу же вспомнил Эпштейна, Гладилина с Руссиным, других подводников, у кого лодки в ремонте. Понимаю моряков — и в море не выйти, и на берег не списывают, чтобы дать возможность сражаться с фашистами на суше. В моей ведь истории этот ноябрьский поход был едва ли не последним перед зимовкой. Но там лодка Беззубикова погибла, фактически не завершив задание, а я выжил, принес новые сведения и вернулся чуть ли не на следующий день. И командование уцепилось за такую возможность.

Казалось бы, ерунда — всего одна «лишняя» лодка. Что она может сделать? А на самом-то деле много чего! Навести напоследок шороху на финский шюцкор, военизированных антикоммунистов, заметить передвижение транспортов и даже пресечь активность вражеского подводного флота. Одному немцу я уже нервы пощекотал, с удовольствием повторю.

– Вижу, задумался? — снова усмехнулся комбриг.

– Никак нет, — отрапортовал я. — К выполнению боевой задачи готов.

– Да я вижу, Беззубиков, что ты рвешься в бой, — посерьезнел Трипольский. — Отомстить хочешь наверняка за гибель товарищей. Оградить новый конвой от судьбы предыдущего — хочешь ведь?

Он пристально посмотрел на меня, как будто пытаясь прочесть мысли.

– Конечно, хочу, товарищ комбриг, но…

Трипольский жестом заставил меня замолчать.

– Сам ведь вчера сказал на политзанятиях: каждый важен на своем месте. Так вот, Иван, одна твоя лодка с караваном погоды не сделает. Мы все добытые тобой разведданные учли, на Ханко пойдет большее число тральщиков при поддержке малых охотников. Маршрут выбран дерзкий, где немцы с финнами нас не ждут. А вот на обратном пути все может быть… Понимаешь?

– Так точно, — серьезно кивнул я.

– Обратно суда пойдут уже с людьми на бортах. И не только те, что отправятся 19-го, но и те, что уже там. А следом готовится новый конвой, и не один. Так что давай, капитан-лейтенант Беззубиков, не подведи.

– Не подведу! — уверенно заявил я. — Если встречу опять немца, уже не промажу! Разрешите идти?

Распрощавшись с комбригом, я отправился обратно к «Аэгне». На улице шел снег, и при этом тянуло гарью. Странное сочетание.

***

Капитан второго ранга Трипольский задумчиво склонился над оперативной картой. Положение ухудшалось с каждым днем. Немцы с финнами замкнули кольцо блокады, отрезав Тихвин на суше и фактически заперев советский флот на Балтике. Еще и неудача с последним эвакуационным конвоем на Ханко… Александр Владимирович поморщился, вспомнив, как уходили из Таллина. Сколько тогда погибло людей! Сколько потоплено кораблей!

Да, в целом флот удалось спасти, но какой ценой! Если прорыв с Ханко пройдет так же, это станет еще одним болезненным ударом. А впереди — зима в заблокированном Ленинграде. Тяжело чувствовать себя связанным по рукам и ногам в ожидании весны, когда лодки должны будут вернуться в строй, и можно будет нанести контрудар. Но… Трипольский вспомнил Беззубикова, который ничем себя особым не проявлял, даже наоборот. И тут вдруг человека как подменили. Сам рвется в бой, за один поход и разведданные собрал, и немца чуть на корм рыбам не отправил. И еще речь зажигательную перед командирами задвинул, не хуже замполита. Сергей Яковлевич Катков, кстати, так и сказал.

Трипольский побарабанил пальцами по столу и решительно встал. Зря он так плохо думал о нерешительном командире М-98. Выходит, Беззубиков просто долго запрягал, зато теперь пошел на разгон.

***

Стою на ходовом мостике «Малютки», смотрю вперед. Ленинград постепенно начинает заносить снегом, Нева становится еще более холодной и темной. Идти по реке в черте города было пока еще непривычно, но уже не так экстремально. А вот Финский залив в это время года, пожалуй, гораздо тревожней.

Мы движемся в надводном положении, чтобы быстрее добраться до нужной позиции. Рискованно, вот только с другой стороны — малая осадка лодки этого класса надежнее защищает от мин. А еще мы после прошлого раза, хочется верить, опытнее.

– Твои ответили? — я повернулся к Веремеенко, стоявшему рядом на ходовом мостике. — Есть новости?

– Нет, — Вася покачал головой. — Да времени-то мало прошло…

– Воздух! — вдруг нас прервал крик Саши Федорова, одного из двух торпедистов, а сейчас впередсмотрящего и комендора на пару с Семой Лебединским. — Высоколетящая цель! Прямо по курсу!

Чувство относительной безопасности растаяло без следа. Нам уже попадались мины, которые мы благополучно обошли стороной, и я, если честно, скорее ожидал след от перископа немецкой подлодки. Но самолет — это было, пожалуй, пострашней.

Моментально включились рефлексы, я вскинул голову и стал искать воздушную цель в бинокль. От того, что это за самолет, где он, как далеко от нас и куда движется, зависели наши дальнейшие действия.

– Я его вижу! — воскликнул Веремеенко.

– Я тоже, — отозвался я, найдя на фоне серых туч темную точку. — А ты глазастый, штурман!

В голове прокручивались варианты: на срочное погружение нам потребуется около минуты — кажется, быстро, но для самолета мы даже так легкая мишень.

– Воздушная тревога! — скомандовал я. — Носовое орудие, товьсь! Машинное, самый полный вперед! Уклоняемся подсечкой!

Я не видел, что происходит внутри «Малютки», но хорошо представлял себе, насколько сейчас сосредоточены моряки, как ждут моих приказов. Дизель взревел, увеличивая обороты, лодка рванула вперед, и нас с Веремеенко по инерции повело назад. Не держались бы за ограждение мостика, кубарем слетели бы оба на палубу. Но такой вариант исключен, рефлексы работают, и мы, конечно же, были готовы.

У вражеского летуна преимущество, он может сбросить глубинные бомбы на упреждение, и мы, погрузившись, окажемся в зоне поражения. Еще и из пушки он нас хорошенько польет, так что действовать нужно быстро и точно. Как только разгонимся, я дам команду уходить в сторону, и… Компактные размеры «Малютки» и здесь нас должны выручить. Успеем!

– Тащ командир! — Вася так торопился, что проглатывал целые слоги.

– Вижу, — я уже тоже понял, что было не так. — Он тут не про нашу душу.

Самолет летел тем же курсом, что и мы, и даже не думал разворачиваться. Но не просто же так он здесь, вряд ли пилот любуется Балтикой с высоты.

– Пошел на снижение, — сообщил Веремеенко.

– Машинное! — крикнул я. — Малый ход!

«Малютка» замедлилась, буруны по бортам успокоились, заметно опали. Мчаться и тратить солярку не было смысла, самолет по-прежнему нас игнорировал. Скорее всего, летчик нас и не видел, сейчас бы ударить по нему с тыла…

– Товарищ командир, может, потопим немца? — Лебединский думал о том же, о чем и я. Да что там Лебединский, подобные мысли, не сомневаюсь, у каждого сейчас в голове.

– Отставить! — тут же отреагировал я. — Мы не истребительное звено, испытывать судьбу не станем. Продолжаем наблюдение!

Вражеский самолет, будто на параде, продолжал неспешно снижаться над морем. Уже стали хорошо видны его очертания, я снова прильнул к биноклю. Черные кресты на крыльях и на бортах, мощные винты вспарывали воздух. Что же ты здесь делаешь, псина Геринговская?

– «Юнкерс-88», — теперь я не сомневался, что это за самолет. Многоцелевой бомбардировщик, один из самых быстрых на начало войны. Но сейчас он как будто неторопливо прогуливался.

Я буквально впился взглядом во вражеский самолет, от окуляров бинокля уже заболело лицо, глаза предательски начали слезиться. И тут от «Юнкерса» отделилось что-то черное, неправильной угловатой формы. Оно летело вниз, постоянно переворачиваясь, потом самолет выронил вторую такую же штуку…

– Бомбы? — то ли спросил, то ли доложил Федоров.

– А вот и нет, — понял я. — Это мины. Он минирует акваторию, гад!

От «Юнкерса» отделилась еще одна мина, еще. После этого он заложил вираж вправо и начал, заметно разгоняясь, уходить на север, к финнам.

– Сухарев! — я окликнул радиста. — Готовь радиограмму! Штурман Веремеенко! Определить координаты заминированного района! Сообщить Сухареву!

– Есть!

В голосах подчиненных мне послышалось облегчение, и я их понимал. До этого мы не сталкивались с вражеской авиацией, и как бы про шел этот бой в случае интереса вражеского летчика… Вот тут я бы не был излишне самоуверен.

– Право руля! — теперь нужно было не только выдохнуть, но и не напороться на мины, которые нам повезло заметить.

Подкорректировав курс и дав Сухареву отправить зашифрованную радиограмму на берег, я скомандовал погружение. Мы приближались к опасному району, где немцы с финнами проявляли высокую активность, да и погода начала портиться.

– Товарищи краснофлотцы! — как только мы опустились на перископную глубину, чтобы можно было время от времени осматривать поверхность залива, я обратился к экипажу. — Поздравляю вас с раскрытием замысла врага! Объявляю благодарность всем причастным! Так держать, балтийцы!

Моряки ответили одобрительным гулом. А дальше… дальше пошла рутина. Мы утюжили акваторию на электродвигателе, периодически высовывая перископ. Пару раз замечали патруль шюцкоровских катеров, записали координаты, но в бой не вступали — добыча более чем скромная, и тратить на нее наш куцый боекомплект из двух торпед не хотелось.

Ночью мы всплыли, чтобы зарядить аккумуляторную батарею. Стандартная процедура, когда дизельный движок трудится как динамо-машина. Тянулись долгие часы — это не в двадцать первом веке айфон заряжать. Зато в это время, как бешеный, работал электрокамбуз и наши незаменимые торпедисты, они же коки, они же комендоры.

– Восхищаюсь я вами, ребята, — мне захотелось их подбодрить, когда я заглянул в торпедный отсек, бывший заодно нашей походной кухней. — Когда спите хотя бы?

Я знал, что оба — и Сёма, и Саша — всегда работали сообща, не перекладывая друг на друга сложности совмещенных флотских обязанностей, и не роптали на судьбу. Это ведь только кажется: пока боя нет, торпедисты ничем не заняты. Признаться, из рассказов деда я представлял себе идиллическую картинку, а эти ребята пахали как роботы!

– А что сон, товарищ командир? — привычно улыбнулся Семен. — После победы отоспимся!

– Уже при коммунизме, — добавил Сашка, одновременно что-то помешивая в большой кастрюле.

Борщ!

– Правильный настрой, балтийцы! — одобрил я.

Вахты сменяли друг друга, и я, наверное, впервые за все время моего попадания ощутил в полной мере особенность подводных дозоров. Ту самую многочасовую рутину! Следить за работой приборов и механизмов, вести вахтенный журнал и еще куча всевозможных занятий, от которых в какой-то момент начинаешь чувствовать себя как в фильме «День сурка».

А еще я теперь в той же полной мере прочувствовал на собственной шкуре не только плюсы, но и минусы «Малютки». Чем она хороша? Маленькая и верткая, за счет чего лодки именно этого типа успешно вели дозор и разведку на Балтике, где от небольших глубин меньше десятка метров до нормальных, хотя бы полсотни, порой было несколько километров. Благодаря малой осадке, как мы уже не раз испытали на себе, у серии «М» выше шансы пройти над донными минами. Еще ее можно целиком, не разбирая, перевезти по железной дороге. Что, кстати, и планировалось сделать с несколькими «Малютками» — как с лодкой того же Эпштейна. Но теперь минусы…

Со слабым вооружением и скудным боекомплектом я уже имел дело. На тех же «Щуках», к примеру, тоже не очень-то больших лодках, торпедные аппараты есть еще и в корме, что существенно увеличивает их боевую мощь. А у нас… Подумалась вдруг обидная аналогия: как маленькая собачка — укусил своей парой торпед, и бежать со всех ног! Тут же себя обругал: плохой танцор, как известно, хороший папа, но необходимость учиться хореографии это не отменяет. Короче, дареной ракете в дюзы не смотрят, а совершенствуются в том, что досталось.

Со спальными местами, конечно, засада, да и с гигиеной тоже такое себе. Это на «Катюшах», крейсерских лодках, даже есть целый душ, а тут нам приходится спиртовыми шариками обтираться… Но есть проблемы и посерьезней: к примеру, недокомплект экипажа. Вместе со мной на борту М-98 нас восемнадцать душ, но при этом радист один, Коля Сухарев, он же командир отделения и фактически командует сам собой. То же и с гидроакустиками: командир и подчиненный в одном лице — Петр Борисов. По-хорошему, мне самому еще нужен помощник или дублер. Никитин и Веремеенко, конечно, вполне меня выручают, но один — боцман, а второй — штурман, и полноценно меня заменить не могут. А я тоже не супермен. Вернемся, надо будет просить пополнение. Насколько я знаю еще из своей прошлой жизни, весной 1942-го с фронта вернут некоторых подводников, которые ушли в морскую пехоту. Так что кадры будут.

– Товарищ командир, — Миша Никитин стоял рядом со мной на ходовом мостике, бодрясь от холодного морского воздуха. — Что там?

Я не сразу и разглядел то, что он мне показывал. А потом сообразил: во мраке безлунной балтийской ночи над горизонтом слабо поблескивали звездочки. Решил было, что это отражение, но… На небе ведь тучи!

– Это же маяки, — догадался я. — Финские. Мы же как раз к ним близко подобрались. Вот и дорожка нашим конвоям.

Боцман улыбнулся, а я вдруг понял, насколько он на самом деле еще молодой парень. Да, ему уже немного за тридцать, по тем временам уже взрослый мужик, у которого минимум двое детей должно быть. Но взгляд такой радостный, чистый, что если бы не война… Кем бы он мог стать? Знаю, что он сверхсрочник, остался на флоте из-за немецкой агрессии. А так ведь, к примеру, мог служить тем же боцманом на красивом белоснежном советском лайнере. Проклятая война, выкосившая целое поколение мечтателей.

***

Утром, еще до рассвета, мы ушли на глубину и продолжили дозор. Мин в северной части Финского залива и впрямь было гораздо меньше, союзники не хотели портить друг другу жизнь. Зато хватало другого.

– Срочное погружение! — скомандовал я. — Убрать перископ!

Над заливом, чуть не шлепая по воде поплавками, кружил уродливый самолет с крестами на крыльях и свастикой на хвосте. Зашумела электролебедка, и через несколько секунд на поверхности воды должен был остаться лишь небольшой бурун. Очень надеюсь, что его быстро размыло волнами, и нас не обнаружат.

– Что там, товарищ командир? — ко мне повернулся Никитин.

– «Калоша», — ответил я, потом добавил, увидев непонимание на лице боцмана. — Вернее, «Башмак», его так англичане называют… Я в газете читал.

– «Гамбург»? — догадался Веремеенко. — Противолодочный?

– Гидросамолет «Зеедрахе», — подтвердил я, — как его называют сами фрицы. Морской, мать его, дракон.

– Опасный, — коротко отозвался Борисов.

– Вот любит же немчура названия пострашней, — добавил Веремеенко. — Хотя каков поп, таков и приход. Себе под стать выбирают.

Сволочной самолет, согласен я с нашим штурманом. Такие до Атлантики долетали, садились там на воду и поджидали конвои. Еще и дозаправить подлодки могли, англичанам от них во время «подводной войны» неплохо так доставалось. И достается сейчас.

– Ничего, мы и морским драконам пообломаем рога, — проговорил боцман Никитин. — Забудут дорогу в советскую Балтику.

– Вот только что он тут сейчас делает? — задумался я вслух. — Вот прямо в эту самую минуту? Кого ищет?

А потом я сопоставил наше местонахождение с тем районом, где мы в прошлый раз схватились с немецкой подлодкой.