Глава 9

Следующие часы про шли в адском напряжении. Оставив позади место схватки с финской подлодкой, мы все же залегли на грунте — ресурс батареи не бесконечен, и расходовать его нужно с умом. Это раз. На поверхности день деньской, повсюду шныряет немецкая авиация и финский шюцкор на своих катерах. Это два. Поэтому двинулись дальше мы уже в темноте, подвсплыв и идя на дизеле. Пару раз на горизонте показывались силуэты малых судов, но они были далеко и обнаружить нас не могли. Замечали мы и немецкую авиацию, к счастью, всегда вовремя. А потом наступила глубокая ночь, и опасность уже исходила от вражеских субмарин. К счастью, насколько я помнил, активность их к этому времени была снижена, и шанс нарваться на еще одних финнов или немцев стремился если не к нулю, то к десятым долям.

И все равно, разумеется, риск оставался. Кто-то ведь всплыл неудачно в моей истории на пути у тральщика «Волнорез», а потом еще неудачно атаковал восьмой конвой на Ханко под командованием капитана третьего ранга Белкова. Впрочем, одним из этих «кого-то» вполне могла быть потопленная нами «Саукко». В любом случае история уже чуть изменилась, и на этом я останавливаться не собирался. Главное, уцелеть, выжить и привести в Ленинград лодку и всех членов экипажа. Поэтому я осторожничал, лишний раз не гнушался скомандовать погружение или отсидку на грунте. Но теперь это было оправдано, и команда — что радовало! — это понимала.

Тянулись долгие крадущиеся переходы через минные постановки, где я не стеснялся использовать дополнительные глаза, особенно оказавшегося неожиданно зорким Никитина. При малейшей опасности останавливал лодку, пока не убеждался, что очередная рогатая смерть прошла мимо борта.

Страшно идти пустым, без единой торпеды! В этом я честно признавался сам себе, но стискивал зубы и вместе с командой упорно шел к цели. Домой! Малый ход на дизеле, ставший уже привычным ночной прием пищи, днем ожидание на грунте, всплытие на перископную глубину, разглядывание горизонта до боли в глазах… И смена ходовой вахты каждые четыре часа.

Зато я получше узнал собственную команду и лодку. В обязанности командира входил непременный обход отсеков, я наблюдал за своими людьми непосредственно на их боевых постах. К примеру, Петя Борисов, сидевший в гидроакустической рубке во втором отсеке, где располагался мой собственный командирский топчан, оказался родом из Белоруссии, как мой второй дед. А на флот был призван из города под названием Сталино, будущего Донецка, о чем я благополучно забыл, а память Беззубикова вдруг решила сыграть со мной дурацкую шутку и не подкинула вовремя нужную информацию. Посмеялись зато.

А старший электрик Володя Корнилецкий был из-под Винницы, призывался же в Ворошиловграде — но тут я уже отлично помнил, что так в это время назывался Луганск. Вообще, мои моряки были из настолько разных мест, что я невольно задумался: как же все это потом пропадет в девяностых годах, исчезнет, забудется? Белоруссия, Украина, РСФСР, Азербайджан — это я про себя, Беззубикова — и все собрались на Балтийском флоте, защищать Ленинград. И ни у кого, я уверен, нет пресловутой мысли про «где родился, там и пригодился».

– Как-как, говоришь, река называется? — смеясь, переспрашивал Петя Борисов во время очередного ночного обеда.

– Жукопа! — подыгрывая ему, отвечал трюмный Ваня Лейченков, нарочно артикулируя каждую букву.

– А мне другое послышалось, — широко улыбался торпедист Сёма Лебединский, наливая в кружки горячий кофе.

– Чем думаешь, то и слышится, — парировал Ваня, и все снова засмеялись. — Рыбы там — ну просто хоть заловись! Лещ, судак, красноперки — просто без счета! Налим, язь!

– Рыба моей мечты, — вклинился я, вспомнив известный мем из своей прошлой жизни.

– Да вы что, товарищ командир? — повернулся ко мне Ваня. — Никогда язя не пробовали?

– Как-то не доводилось, — я пожал плечами, поняв вдруг, насколько по-дурацки звучат здесь расхожие выражения из будущего. — Язь… А налимы-то, кстати, большие?

– Огромные! — трюмный под общий смех развел в стороны руки как типичный рыбак. — Там же Волга, Жукопа в нее впадает, им там раздолье. Озеро Пено опять же, там просто заповедник настоящий…

– Погоди, Пено? — я зацепился за знакомое название. — Калининская область?

Хорошо, не ляпнул «Тверская».

– Ну да! — подтвердил Ваня. — Озеро Пено, и поселок мой так называется, откуда я родом. А вы там бывали, товарищ командир?

– Бывал, — кивнул я, имея в виду свою прошлую жизнь, а после внутренних сомнений все-таки спросил. — Лиза Чайкина ведь оттуда?

– Чайкина? — трюмный обрадовался. — Елизавета? Она же секретарь райкома комсомола у нас в поселке! Вы-то с ней где пересекались?

– Да где-то как раз по комсомольской линии, — я сделал вид, что задумался, — а скорее, просто слышал…

Вот надо же было, не удержался. Теперь выходить из положения как-то надо.

– Во дает Елизавета Ивановна! — Ваня, тем не менее, понял меня по-своему, и это спасло от продолжения невнятных объяснений. — Активная девушка, даже вы о ней как-то услышали. Говорил же я, далеко пойдет!

– Далеко… — задумчиво проговорил я.

Вот уже скоро, как раз в эти ноябрьские дни, знаменитая подпольщица попадет в плен к оккупантам. Предатели выдадут ее, и совсем юную девушку, девчонку, которой исполнилось лишь двадцать три, расстреляют на глазах местных жителей. Но даже перед лицом смерти она не побоится сказать, что победа СССР неизбежна, и скоро фашистов погонят обратно.

Я сам не заметил, как стиснул кулаки. До боли в костяшках, аж кожа побелела.

– Товарищ командир? — никто уже не смеялся, а трюмный Лейченков смотрел с неприкрытой тревогой.

– Вот чтобы такие люди жили и строили счастливое будущее, мы с вами и выходим в море, — я поднял взгляд на Ваню, на других своих подводников, кто был в этот момент в торпедном отсеке и по совместительству камбузе.

Всех не спасти, с горечью осознавал я в этот самый момент. Но уберечь по максимуму, отвести удар там, где можно — за один только данный мне шанс я буду ходить под водой столько, сколько потребуется, и даже больше!

***

К середине дня 19 ноября я увидел в перископ туманные очертания скалистого острова. Судя по навигационным данным, за которыми тщательно следил штурман Веремеенко, мы приближались к Гогланду. Как только прозвучало это название, экипаж, изнуренный затяжным и полным опасностей возвращением, заметно воодушевился. В голосах добавилось бодрости, жизнерадостности. К зиме все войска с Гогланда эвакуируются, но пока он наш. И потом к нам вернется, останется нашим, насколько я знаю из будущего. Потому что нельзя было потерять остров, с которого невооруженным глазом видны южные берега Финляндии, Нарвский залив и побережье Эстонии.

А сейчас он выполняет свою важную роль перевалочной базы, пока идет эвакуация с Ханко. Еще целых две недели транспорты будут вывозить технику, бойцов и припасы. И сегодня, если мне память не изменяет, как раз выходит новый конвой. Тот самый, о котором мы говорили с Трипольским.

– Сухарев! — позвал я радиста. — Радиограмму на берег!

– Есть!

– К всплытию!

Едва мы поднялись на поверхность, Коля сразу же занял свой пост в радиорубке, принялся настукивать морзянкой о нашем возвращении. А то нервы у всех на пределе, в составе конвоя, скопившегося в районе Северного маяка, есть боевые корабли, еще шандарахнут по нам. Кто будет разбираться, чей перископ торчит из воды?

Погода была ужасной, Балтика показывала свой суровый норов. Волны бились о борта «Малютки», перехлестывали через палубу, порывы ветра бросали в лицо ледяные соленые брызги. Но я все равно с удовольствием поднялся на ходовой мостик, вдыхая холодный воздух вперемешку с прогорклым выхлопом дизеля. Со мной рядом встали Веремеенко, Паша Гордов, наш инженер, и Миша Никитин, выступивший заодно в роли сигнальщика. Тесновато, но мы друг на друга не в обиде. Идем вдоль северной оконечности пока еще нашего Гогланда.

– Отходят, — проговорил Вася, вглядываясь в корабли, растягивающиеся в походный ордер.

– Прорвитесь, ребята, — тихо прошептал Миша, но я его услышал даже сквозь шум дизеля и рев волн.

– Дойдут, — уверенно заявил я. — Прорвутся.

Мы двигались в сторону Ленинграда, с кораблей нам сигналили, мы отвечали. А я так еще смотрел на спасательный конвой, и сердце сжималось. Вот «Вирсайтис», морской тральщик и сторожевик, построенный еще в Германской империи, прослуживший во флоте независимой Латвии и теперь входящий в состав КБФ. В Первую Мировую был грозной силой, но сейчас со своей надсадно дымящей трубой, маленький, тихоходный — он не производил впечатления настоящего боевого корабля. «Азимут», еще меньше и старше, построенный после Русско-японской войны. И тральщики с малыми охотниками. Вот это, кстати, уже по-другому, не так, как было в моей истории. Во-первых, тральщиков больше, а во-вторых, катеров-охотников вовсе в этом конвое не было. Может быть, все эти меры вкупе с добытыми нами координатами минных полей и потопленной финской подлодкой помогут уменьшить потери. «Азимут», насколько я помню, должен подорваться на обратном пути, «Волнорез» — напороться на всплывающую субмарину. Но теперь-то все по-другому?

Мы разошлись с конвоем и двинулись дальше в сторону Ленинграда.

***

Блокадный город встретил нас заревами пожаров и протяжным сигналом воздушной тревоги. Где-то вдалеке, примерно над Выборгским районом, кружились немецкие самолеты, а то тут, то там, под грохот артиллерийской канонады, сверкали вспышки разорвавшихся зенитных снарядов, повисая в воздухе дымными пауками.

– Не успокаиваются, твари, — проскрежетал зубами Веремеенко.

Мы входили через Петровский фарватер в Малую Неву, и я невольно залюбовался видом без жуткого скелета Западного скоростного диаметра. Поймал себя на мысли, что сейчас, в это время, город гораздо красивее, чем в оставленном мной будущем. Даже несмотря на войну. Мы уже привычно шли с чуть большим погружением, тщательно выбирая маршрут движения, но я все равно при каждом удобном случае поглощал глазами окружающую действительность — пожарные машины, перекрашенные для маскировки в армейский хаки, санитарные кургузые автобусики, артиллерийскую батарею на Серном острове еще без моста Бетанкура.

Слева по нашему ходу пришвартованный к берегу эскадренный миноносец «Стойкий», уже на зимней стоянке. А вот Тучков мост, он еще деревянный, на деревянных же опорах. За ним плавбаза «Исеть», рядом бывшая британская, а теперь наша подлодка L- 55. И еще выше, уже у самого моста Строителей, справа по ходу, наша старушка «Аэгна».

На центральном цоколе Пушкинского дома, давшего приют трем экипажам «Малюток», выделялся пост противовоздушного наблюдения, даже отсюда видно, что сегодня там дежурят девчонки. Маленькие, худющие, в трепещущих на ветру шинелях не по размеру. А на берегу — черные бушлаты наших подводников. Узнали, что мы возвращаемся, чайки на хвостах принесли, и теперь встречают.

Вот они, родные: Руссин, Гладилин, Эпштейн, мужественный грубиян Маринеско. Смотрят на нас с радостью и немного с завистью. Белой, конечно же, завистью. Мы вернулись живыми из боевого похода, пусть уже и явно последнего в этом тяжелом 41-м году. А они уже остались без моря и изнывали от невозможности выйти на оперативный простор. Надеюсь, новость, что мы принесли, обрадует их, распалит погасшие было без походов сердца.

– Потопили! — Миша Никитин, жизнерадостный большой ребенок, первым пустил эту «молнию» в ряды моряков-балтийцев. — Финнов на дно отправили! У острова Кери!

– Шутишь? — не поверил сначала Лев Костылев, командир М-77. Кстати, участник советско-финляндской.

– Какие там шутки! — прокричал Веремеенко. — «Саукко» ихнюю прямым попаданием торпеды! На марше чудь белоглазую подловили! Как на прогулке шли, совсем перестали бояться! Ну, мы им и напомнили!

– Ваня! — ко мне подошел Маринеско, хлопнул от всей души по плечу. — Ты ли это? Верно говорят, в тихом омуте черти водятся! Открыл счет, бродяга бакинский!

Ко мне еще подходили, поздравляли, расспрашивали, жали руки, тоже хлопали по плечам. Я что-то в ответ рассказывал и улыбался, как самому казалось, по-детски и глупо. Потому что радовались за меня люди, которые пройдут всю войну, и на счету которых будут десятки, сотни и даже тысячи отправленных на морское дно оккупантов. И разрази меня гром, как же перехватило дыхание, когда сам прославленный в будущем Маринеско вдруг гаркнул:

– А ну, качаем Беззубикова!

Подлетая наверх, замирая на миг в воздухе и проваливаясь вниз, в заботливо подставленные руки товарищей, я думал: вот благодаря таким маленьким победам и крепнет боевой дух, и из них же складывается уверенность в Победе окончательной, с большой буквы.

– Отставить! — и только голос комбрига вернул мне былую рассудительность, а в следующий миг я уже твердо стоял на ногах, готовый докладывать.

***

– Значит, подбили финскую подлодку? — комбриг Трипольский внимательно перечитывал мой рапорт, то и дело сверяясь с оперативной картой и какими-то собственными записями.

На зиму на плавбазе «Аэгна» разместились и штаб дивизиона, и командование, а потому Александр Владимирович принял меня почти сразу же в своей каюте.

– Так точно, товарищ капитан второго ранга, — отозвался я.

– Конвой на Ханко отправился, ты это тоже знаешь, — командир изучающе посмотрел на меня. — Следом готовится еще один. Ты понимаешь, Беззубиков, что от твоих слов много чего зависит?

– Так точно! Осознаю!

– Отряд под командованием Белкова был усилен, — продолжил Трипольский. — Больше тральщиков, больше охотников на случай атаки. Если все пройдет хорошо… — он пару мгновений помедлил. — За ценные разведданные и уничтоженную лодку противника, товарищ Беззубиков, можно рассчитывать на то, что все твои прошлые грехи позабудут.

– Рад стараться…

– Да погоди радоваться! — поморщился комбриг. — С безынициативностью и пассивностью, я так понимаю, покончено…

– Так точно!

– Прекрасно, Беззубиков. Продолжай в том же духе. Короткую увольнительную тебе дам, семью повидать. А потом — сразу на базу. Немцы беспрестанно атакуют, не дают нам собраться с силами, как следует. Фактически мы заперты в городе. Но воинскую службу, воинский долг никто не отменял. Первостепенно — сохранить лодки! Привести их в готовность, чтобы после зимы мы смогли отплатить немцу. И… — комбриг сделал многозначительную паузу. — Помочь отстоять город — это тоже наша задача, Беззубиков.

– Готов приступить к выполнению поставленных задач! Разрешите идти?

– Иди. Увольнительную не забудь.

Отдав честь, я развернулся и вышел. Посмотрел на часы: успеваю. Если честно, немного волнительно. Одно дело командовать от чужого имени подводной лодкой, тем более что вроде как получается у меня неплохо, чего скрывать. Но совсем другое дело — притворяться чужим мужем и отцом. Ведь они же меня любят, жена Саша и сын Саша. А я их? То есть настоящий-то Беззубиков точно любил их, у меня нет сомнений, ведь со мной осталась часть его памяти, и она прямо сейчас согревает меня изнутри при мысли о семье. Но мне настоящему, человеку из будущего — как быть? Как я смогу врать этим людям, притворяться и делать вид…

А может, мелькнула еще одна мысль, мне достались не только тело командира подлодки М-98 и его знания, но и его чувства? В конце концов, своей семьи у меня не было, вдруг это тоже подарок судьбы. Опять посмотрел на часы, не забывая быстро перемещаться в сторону «Малютки» и ее экипажа. Нам дали время на отдых, на то, чтобы повидаться с семьями — у того же инженера Пашки Гордова родные тоже здесь, в Ленинграде — однако впереди еще целая голодная и холодная блокадная зима, самая страшная в истории города на Неве. Нужно готовить лодки, организовать службу экипажей.

Этим я в первую очередь и занялся. Распределил дежурную службу, составил план ремонта и порядок действий. Пользуясь знаниями из будущего, собрал командиров «Малюток» и предложил сразу, не теряя времени, замаскировать лодки.

– Зима, снег, — нахмурился Маринеско, поднимая взгляд в сыплющее ледяными хлопьями небо. — Скоро все им будет завалено, надо выкрасить «Малюток» в белый. Тогда они сольются с занесенным снегом льдом Малой Невы, и с воздуха понять, что это субмарины, будет сложней.

А ведь он с Украины, вдруг подумалось мне. Там климат гораздо мягче, теплее, нет этих бесконечных питерских перемен погоды. И действительно, его даже сейчас легче представить на борту торгового лайнера, чем на центральном посту боевой «Малютки». Но время выбрало ему другую роль, как и мне, как и другим краснофлотцам и командирам.

– Накрыть маскировочными сетями, — предложил, между тем, Гладилин, командир М-102.

– Сделаем еще лучше, — я указал в сторону дровяного склада на Тучковой набережной. — Превратим лодочные стоянки в никому не нужные сараи.

– Думаешь, немцы не захотят лишить город дров? — задумался Эпштейн. — Им же это только на руку…

– Случайность никто не исключает, — возразил я, — но специально выискивать и громить дровяные склады почти в центре Ленинграда фрицы точно не станут. Рискованно. А вот подводные лодки — это прекрасный ориентир для врага, даже выкрашенные в белый и накрытые маскировочными сетями.

– Ваня дело говорит, — поддержал меня Маринеско. — А ну, давай прикинем…

Прикинули быстро, благо и командиры подлодок все были из народа и строить так или иначе руками умели. Набросали схему, рассчитали примерное количество материалов. Потом передали идею командованию, получили разрешение на использование досок, отдельно договорились на складе.

Пока кипели планировочные работы, я время от времени поглядывал на часы. Нужно было увидеть семью, вернуться до комендантского часа. И тянуть со встречей неправильно, ведь они каждый день ждут своего любимого мужа и отца. Поэтому, как только все организационные моменты были завершены, я отправился по адресу, известному капитан-лейтенанту Беззубикову, и от мысли о котором в душе тут же становилось тепло. Неужели я прав, и чувства командира «Малютки» мне и вправду передались?

Я прыгнул на трамвай, они все еще ходили в блокадном городе, оставаясь единственным видом общественного транспорта. В начале декабря они встанут, но уже весной следующего, 1942-го, вновь побегут по улицам. Сперва грузовые, в марте, а потом и пассажирские — чуть позже, в апреле. На меня поглядывали, улыбались при виде черной флотской формы и знаков различия. Но не заговаривали. Я долго не понимал почему, но потом догадался: люди боялись услышать горькую правду. Они ведь не дураки, тоже все видят и знают, и понимают, что мы пока мало что можем сделать. А мне так хотелось им рассказать, что всего пару дней назад мы с моим экипажем потопили финскую «Саукко», созданную специально, чтобы действовать против нас. Так чего ждать?

– Товарищи! — начал я, и пассажиры повернулись ко мне.

На лицах застыло осторожное ожидание, смешанное с любопытством.

– Товарищи, ситуация на фронтах непростая. Но враг тоже не всемогущ! Недавно союзники немцев, финны, лишились одной из своих подлодок. Это только начало! Будет непросто. Будет очень тяжело! Но мы справимся, товарищи! Обязательно справимся!

Кто-то захлопал, люди несмело начали переговариваться. Но главное, что лица их просветлели. И пусть одна финская лодка — это еще не победа. Важно, что у жителей города появилась надежда.

Трамвай притормозил у нужной мне остановки, я ловко спрыгнул с подножки, побежал к дому. Специально не замедлялся, понимая, что так лишь оттяну время, и назло своим страхам начал еще больше разгоняться.

Двор-колодец, парадное, старая дореволюционная лестница. Чисто, даже уютно. Сморщенное от старости дерево входной двери. Шагнул навстречу судьбоносной неизвестности, решительно постучал. Осторожные шаги, притихшие голоса, томительное ожидание.

– Это я, — подбодрил тех, кто замер внутри.

– Папа! Папа из моря вернулся! — мальчишеский крик, полный облегчения и восторга, развеял всех мои прошлые сомнения.