Глава 4

Дверь хлопнула, а я так и не отвёл глаз от экрана. На нем я делаю второй шаг к островку, а на третьем картинка дёрнулась и пропала, и вместо галереи по всему экрану пошла мелкая серая рябь, как на старом телевизоре, когда у него антенна отвалится. Часы на полосе внизу при этом шли дальше.

Потянул ползунок вперёд, на четыре утра, потом на пять, и везде была та же рябь. Может, это только четвёртая камера сдохла, а остальные что-то да сняли? Вышел из архива обратно на шестнадцать квадратов и по очереди начал листать их, пока не уперся в седьмой, где овощи, потом двенадцатый, где вчера утром пацан на тележке катался, потом парковку. До трёх сорока все они исправно показывали пустой центр, а после у всех разом шла рябь.

Вернулся к четвёртому и отмотал в самый конец. Рябь кончилась без десяти семь, и в галерее, между киоском и островком, стоял я, на том же месте, где три часа назад пропал, только уже с разбитым носом и в порванной куртке.

Выходит, никто ничего не увидит…

Повезло, чего уж там, хотя с чего вдруг всем камерам разом отказать, я так и не придумал.

Тяжёлые неторопливые шаги тем временем подошли к самой двери, и по ним я понял, кто это, ещё до того, как дверь открылась. Закрыл архив и повернулся в сторону двери.

— Здоров, Кондратьев, — Пахомов вошёл боком, потому что дверь у нас упирается в тумбочку и дальше половины не открывается. — Я тебя вчера просил зайти, сам знаешь, но сподручно было самому прийти…

Договаривать он не стал. Посмотрел на меня, на нос, потом на рукав, где шов разошёлся от плеча до локтя, потом на руку с мышкой, а ладонь у меня была содрана чуть ли не до мяса. Мельком глянул и на рюкзак под столом, откуда торчал наспех натянутый свитер, и я аж мышку отпустил. Смотрел он долго и молча, а потом повёл носом и глянул на кружку.

— Чай, — сказал я, потому что понял, о чём он.

— Вижу, что чай, — он всё-таки прошёл внутрь и прикрыл за собой дверь. — Дыхни.

Дыхнул. Он наклонился, постоял так и выпрямился, только лицо у него спокойнее не стало - видать, теперь он совсем ничего не понимал.

— Лёш, ты опять за своё взялся? — спросил он тихо, без всякого крика. — Скажи мне честно, я ж тебя не в отдел тащу.

Сказать честно было нечего. Что тут скажешь? Что в три сорок я носом в стекло въехал, которого нет, а потом до семи утра бил рогатых через тележки? Он бы меня прямо отсюда в скорую сдал и был бы прав. Так что я молчал и смотрел на него, а он на меня.

— Поскользнулся, — сказал я наконец. — На обходе у касс. Там плитку намыли, ну я и приложился.

— Носом, рукавом и ладонью разом, — Пахомов кивнул, только по лицу было видно, что он не поверил. — Хорошо ты поскользнулся.

Помолчал, посмотрел мимо меня на монитор и заговорил уже тише:

— Или это… снова началось? — он постучал себя пальцем по виску, так и не глядя на меня. — Я ж не дурак, Лёш, я знаю, откуда ты вернулся. У меня шурин оттуда пришёл, так его первый год каждую ночь поднимало, жена аж в другую комнату спать уходила.

— Нет, — сказал я и не соврал.

Он постоял ещё, вздохнул и полез во внутренний карман куртки. Достал сложенный пополам листок, развернул и положил передо мной на журнал, прямо поверх моей росписи.

— Я тебя, собственно, за этим и звал, — сказал он. — Нам от конторы путёвки спустили в санаторий по линии ветеранов. Раз корочка есть, тебе положено. Две недели в Алексине на Оке, кормят, лечат, процедуры всякие. Я тебя вписал, а ты мне тут ещё и с таким носом сидишь, так что оно как раз вовремя.

Посмотрел я на этот листок и не сразу разобрал, что там написано. Потом увидел свою фамилию, вписанную его ровным почерком, и даты с понедельника. Две недели на Оке, когда у меня самого этих недель, может, штук шестнадцать осталось, а тут ещё и эта ночь, про которую я никому даже рассказать не могу. Ни в какой Алексин мне сейчас не надо.

Пальцем отодвинул листок по журналу обратно к нему.

— Отдайте кому-нибудь, Игорь Валерьевич.

Пахомов на листок даже не взглянул, лишь молча смотрел на меня. Я уж думал, сейчас начнёт уговаривать, как врач тогда, а он только сложил путёвку пополам и сунул обратно в карман.

— Мужик ты нормальный, Кондратьев, — сказал он и уже было взялся за ручку. — Я ж вижу, выправился ты, не то что весной. Вот и давай, без приколов. Сдашь смену, езжай домой, приведи себя в порядок, и чтоб через трое суток был как огурец.

Дверь за ним закрылась, и шаги ушли по коридору к выходу. Я достал из кармана его записку, посмотрел на неё и сунул обратно. Получается, зашел?

Толик Гусев(сменщик) пришёл без пяти восемь и первым делом уставился на мой нос.

— Ого, — сказал он и даже куртку снимать не стал. — Это кто тебя так приложил?

— Плитка, — ответил я и подвинул ему журнал.

Он хмыкнул, но больше спрашивать не стал, да и у нас на пересменке вообще не принято лезть с расспросами, ибо всем домой охота. Расписались, он в «принял», я в «сдал», а в графе про происшествия я поставил прочерк. Про камеры писать не стал, да и что бы я там написал? Что с трёх сорока до без десяти семь все шестнадцать камер ослепли, а я в это время гулял по галерее? Полезут смотреть, сами найдут, тогда и разберёмся.

Рюкзак закинул на здоровое плечо, и булава в нём стукнула меня по спине, так что до выхода я шёл, придерживая лямку рукой.

…

Живу я недалеко, ехать минут двадцать на маршрутке, в старой четырёхэтажке, где на весь подъезд из молодых одна семья на первом, а остальные старики. Однушку на третьем снимаю у бабки, которая сама переехала к дочери, а квартиру сдаёт, чтобы на лекарства хватало. Я плачу вовремя, она не звонит, так и живём.

Своей квартиры у меня нет. Всё, что мне заплатили за ранение, и всё, что я там заработал, ушло на двушку в Москве для Никиты с Мариной, ещё когда я только вернулся и не жалею об этом. Мне родители не оставили ничего, кроме долгов за коммуналку, а у Никиты хоть стены свои будут, и кем он там вырастет, это уж его дело, лишь бы не таким, как я.

В подъезде пахло кошачьим кормом и чьими-то щами. Поднимаюсь я обычно с остановкой на площадке между вторым и третьим, где подоконник, и стою там, пока дыхание не выровняется. А тут уже ключ в замке крутил, когда понял, что никакой остановки не было. Постоял у двери, послушал себя - в груди сипело, как всегда, только тише. Списал на то, что с ночи ещё не отошёл, и вошёл.

В квартире всё, как обычно: диван, который я с весны так и не собрал обратно, стол у окна, на холодильнике под магнитом квитанция за свет. Разулся в прихожей, рюкзак задвинул под диван, куртку повесил на крючок, а целлофан из кармана трогать не стал - пусть лежит, потом разберусь.

В ванной глянул в зеркало, и вид у меня был такой, что Пахомова я понял. Нос распух и посинел у переносицы, под глазами пошли тени, а на верхней губе засохла кровь, которую я так и не смыл. Пощупал нос двумя пальцами, и больно было, но не хрустел - значит, цел. Плечо, которым я в стойку с чехлами влетел, налилось синим от ключицы до самого локтя, а рука поднималась, только выше головы уже не шла.

Ладонь щипало так, что я зашипел, когда сунул её под кран. В аптечке нашлись перекись и зелёнка, но зелёнку я отложил обратно - зелёного мне за эту ночь и так хватило. Залил ладонь перекисью, подождал, пока перестанет шипеть, и замотал бинтом, как умел, одной рукой и зубами.

На кухне в морозилке лежала последняя пачка пельменей. Сварил, сел у окна и съел штук шесть, больше не полезло, хотя со вчерашнего обеда ничего во рту не было. Попил чаю, посмотрел, как во дворе бабка с пятого подъезда насыпает кошкам сухой корм в пластиковую крышку, и понял, что если ещё хоть минуту просижу, то усну прямо тут, за столом.

До дивана я дошёл и раздеваться уже не стал. Лёг прямо в форме поверх покрывала, и последнее, что помню, как за окном сигналила чья-то машина - наверное, никак не могла выехать со двора.

…

Проснулся я от того, что сердце колотилось где-то в горле. Сел рывком, схватился за грудь, а майка под формой промокла насквозь. В комнате стояла темень, только с улицы падал жёлтый свет от фонаря во дворе.

Следом пришёл кашель, сначала мелкий и сухой, а потом такой, что меня согнуло пополам и пришлось упереться лбом в колени. Остановиться я не мог, в груди драло, а между приступами воздуха хватало на полвдоха. Сколько это длилось, я не засекал - минут десять, наверное, пока наконец не отпустило и я не откинулся обратно на мокрую от пота подушку.

Лежал, смотрел в потолок и ждал, когда уймётся сердце. На телефоне было двадцать минут третьего, выходит, проспал я почти весь день и полночи, а спать при этом не хотелось совсем. Полежал ещё, повернулся на один бок, на другой и понял, что уже не усну.

…

На кухне включил свет над плитой, поставил чайник и, пока он грелся, вытащил из-под дивана рюкзак, а из куртки целлофан. Сигареты так и лежали в кармане россыпью с тех пор, как я ночью снял с пачки целлофан под муть, штук восемь мятых. Выгреб на стол и их, до кучи к булаве, деньгам и пакетику с зелёной мутью.

Деньги первым делом пересчитал, разгладил каждую бумажку ладонью и сложил стопкой пятисотки к пятисоткам, вышло пять тысяч девятьсот. Одну посмотрел под лампой на свет, водяной знак был на месте, полоска тоже - самые настоящие, только откуда у рогатых наши пятисотки, я так и не понял.

Муть в целлофане за день никуда не делась, так и лежала на дне зелёная, а когда я взял пакетик, он оказался тёплым, хотя в квартире от силы градусов восемнадцать. Засмотрелся на него, и он возьми да и подсветись:

│ Осадок скверны. Вне разрыва распадается через 48 часов │

│ Подсказка: используется для роста умений и укрепления предметов со свойством «Укрепление» │

Сколько из этих сорока восьми уже прошло, я прикинуть не мог, но выходило, что копить эту дрянь без толку - либо в дело, либо в мусорку. Отложил пакетик к булаве, налил чаю покрепче и потянулся за телефоном.

Телефон у меня старый редми, с трещиной через весь экран, и тормозит он так, что браузер открывается секунд по десять. Дождался, набрал в поиске «система апокриф», и вывалилось всякое про церковные книги, которые в Библию не вошли. Набрал «разрыв торговый центр Тула», и там было про разрыв трубы на Пролетарке и ещё про какую-то аварию двухлетней давности.

Тогда я решил написать как есть. Начал «ночью в торговом центре появились», и на этом слове пальцы сами встали над экраном. Попробовал ещё раз, медленнее, по одной букве, а буквы появлялись и тут же пропадали. Сначала я грешил на телефон, он у меня и так через раз соображает, так что стёр всё и попробовал в заметках, а потом голосом. В заметках строчка так и осталась пустой, а голосовой набор записал только моё дыхание и выдал «не удалось распознать».

Отложил телефон и полез в ящик под плитой, где у меня лежат ручка и старые квитанции. Перевернул одну чистой стороной, написал «ночью», и ручка пошла дальше сама по себе, только не туда. Вышла у меня ровная чёрточка через весь листок, а буквы после «ночью» так и не легли, сколько я ни давил. Рука при этом была моя, я её чувствовал, просто писать то, что я хотел, она не соглашалась.

Сказал тогда вслух, пустой кухне, лишь бы проверить: «В торговом центре ночью…» А дальше горло сжалось, будто кто рукой перехватил, и я только закашлялся. Отдышался, начал заново, и на том же месте все опять повторилось.

Вот тут мне впервые за эту ночь стало по-настоящему страшно. У касс было не так, там рогатые, их видно, их можно ударить. А тут кто-то сидел у меня в пальцах, в горле, и решал, что мне можно говорить, а что нельзя, и я даже не знал, где он сидит. Если оно может остановить мне руку на слове, что ещё оно может остановить? Я ведь и врачу теперь ничего не скажу, и Пахомову, если он дожмёт, и никому, хоть под присягой.

Сидел и смотрел на свою руку с ручкой, а она тряслась, и не от кашля. Потом положил ручку, скомкал квитанцию и выкинул в ведро, хотя на ней кроме «ночью» и чёрточки ничего и не было.

Вот, выходит, почему ни в новостях, ни в рилсах ничего нет, и шестьсот тысяч человек до сих пор ни слова про это не написали. Не то что не хотят, а не могут, как и я сейчас.

Сидел над кружкой и смотрел на цифры в углу, пока они не развернулись.

│ Кондратьев Алексей. Уровень 3 │

│ 1. Удар дубиной [Мусор]. Уровень 4 │

│ 2. Мана [Мусор]. Уровень 1 │

│ 3. — │

│ 4. — │

│ 5. — │

Три слота пустые, а заполнять их мне было нечем, потому что буклетов больше не было, а где их берут, я понятия не имею.

Посмотрел ещё, и за списком открылось второе окно, которое я видел у кассы.

│ Тело. Уровень 3 │

│ Перестройка: 15 % │

│ Дыхательный объём: 40 % │

│ Опора корпуса: 43 % │

│ Восстановление: 28 % │

│ Резерв: 33 % │

Размотал бинт на ладони посмотреть, ибо что-то подозрительно чесалось, а там, оказывается, уже корка появилась, будто содрал я её не этой ночью, а на прошлой неделе.

Посидел ещё, допил чай и взял со стола одну сигарету, самую целую. Покрутил её в пальцах, потом сгрёб остальные в карман и пошёл обуваться.

…

Крыльцо у нас бетонное, с козырьком, сбоку лавка, а перед окнами первого этажа кто-то этим летом посадил три маленькие туи. Кто посадил, я не знаю, в нашем доме кроме стариков некому. Под туями так и стояла пластиковая крышка, которую днём наполняла бабка с пятого подъезда, и возле неё сидели три кошки, рыжая и две серые, и хрустели кормом. На меня они глянули, чутка насторожились, но есть не перестали.

Сел на лавку, чиркнул зажигалкой и затянулся. Горло сразу продрало, я закашлялся, и серая кошка подняла голову, посмотрела на меня и снова уткнулась в крышку.

Курю я тридцать лет, и бросал один раз, когда Никита родился. Держался почти два года, а потом пошли съёмные квартиры, долги и ругань на кухне, и как-то само вернулось. После диспансера я так ни одной и не закурил, а сейчас сидел и курил, ни о чём особо не думая. Кошки доели и разошлись, рыжая напоследок потёрлась о туйку. Докурил я до самого фильтра, затушил о край урны и пошёл наверх.

…

На кухне всё лежало, как я оставил - пакетик с мутью рядом с булавой. Сел, засмотрелся на булаву, и окно у неё раскрылось то же самое, что у касс, только под последней строчкой стояла ещё одна, которую я тогда в спешке не дочитал.

│ Укрепление: осадок. Получено свойств: 0 │

Как её кормить, мне никто не объяснял, так что сделал по-простому. Развязал пакетик и сыпанул щепотку прямо на набалдашник, а муть скатилась по шипам и ушла в железо, и следа на нём не осталось.

│ Укрепление принято │

│ Получено свойство: Лёгкость. Для носителя вес снижен вдвое │

Взял булаву одной рукой, и она пошла легко, почти как моя резиновая дубинка. Покрутил её над столом, опустил и сыпанул ещё, теперь уже побольше, считай, полпакета.

│ Получено свойство: Звон. Удар о твёрдую поверхность слышен противникам на 30 м │

Выходит, в следующий раз телефон на пол класть не придётся - стукнул по плитке, и все сами пойдут. Остатки я досыпал туда же, только свойств больше не прибавилось, а в пакетике стало пусто. Лишь потом сообразил, что удару своему ничего не оставил…

Оставалась Мана. Открыл её карточку и перечитал, хотя и так помнил, что там написано: применение не предусмотрено, урона нет, растёт применением. Только как применять то, что применять не предусмотрено, там почему-то не писали.

Сжал кулак, разжал, и ничего. Попробовал представить, что из ладони что-то выходит, как в кино показывают, только почувствовал себя дураком, а в карточке как ничего не было, так и нет. Упёрся тогда ладонями в стол и давил, пока под бинтом не заныла ссадина, и опять впустую.

Минут двадцать я так просидел, пробуя то одно, то другое, пока не устал, а потом положил ладони на кружку с остывающим чаем и закрыл глаза. Ничего я уже не пытался, просто сидел и чувствовал свои руки, как пальцы лежат на тёплом фаянсе, как дёргает под бинтом ссадина и как в подушечках стучит пульс.

А когда открыл глаза, на кончиках пальцев стояло слабое голубоватое сияние, и пропало оно, стоило мне моргнуть.

│ Мана: применение зафиксировано. Рост: 1 % │

Закрыл глаза и сделал то же самое, только уже нарочно, и не вышло ничего ни в первый раз, ни во второй. Сидел и злился, ведь делал вроде бы всё так же, а голубого свечения не приходило. Только на третий раз до меня дошло, в чём разница - тогда я ничего не хотел, а просто слушал свои руки, а теперь сидел, ждал его и тянул из пальцев, вот оно и не шло. Перестал тянуть, опять стал просто чувствовать, и оно пришло.

│ Рост: 4 % │

Дальше дело пошло веселее. Выходило сначала через раз, потом чаще, и держалось оно поначалу секунду-две, а к десятому разу я уже успевал досчитать до пяти, прежде чем оно гасло. Глаза я перестал закрывать где-то на седьмом, когда понял, что дело вовсе не в них, а в том, про что я в этот момент думаю.

Потом захотелось проверить, слушается ли оно меня вообще. Убрал руки с кружки на стол, и свечение сразу стало слабее - видать, на тёплой поверхности пальцы лучше чувствуются. Тогда я стал думать про один указательный палец, как он лежит на клеёнке и как ноет под ногтем, где я его ночью зашиб, и засветился только он, а остальные нет. Перевёл на средний, и голубое хоть не сразу, но перешло туда, а указательный погас.

│ Рост: 9 % │

Так я и сидел, гонял его по пальцам туда-сюда, с правой руки на левую, и левая слушалась хуже, как и во всём остальном, я ведь правша. Попробовал сделать поярче, только стоило надавить, как оно тут же пропадало, а вот если расслабить кисть, чтобы пальцы лежали свободно, светилось оно сильнее, почти до второй фаланги.

Где-то через полчаса пальцы начали ныть, будто я не за столом сидел, а поднимал ими что-то тяжёлое, отчего на лбу выступил пот. Остановился, вытер лоб рукавом и глянул на телефон, а там уже было без двадцати пять. Выходит, и эта штука даром не даётся, раз уж источник питания у неё носитель, значит, тратит она мои силы, а не что-то ещё.

│ Рост: 14 % │

Попил холодного чаю, посидел, пока пальцы не перестали ныть, и зажёг его ещё раз, на обеих руках сразу, до самых костяшек. Сидел и смотрел на свои руки, а сияние никуда не девалось. Развёл пальцы, чтобы посмотреть поближе, и свечение между ними не погасло.