Глава 7

В ванной я первым делом сунул лицо под кран, и вода в раковине сразу стала розовой от крови. Смылась она, правда, быстро, так что умываться долго не пришлось. Зато нос за утро распух ещё сильнее, и трогать его я не стал - хватило и того, что видел в зеркале.

Полотенце на кисти за это время нагрелось и подсохло по краям. Я размотал его, намочил под холодной водой, отжал о край раковины и замотал обратно. Кисть под ним была всё такая же синяя, и пальцы сгибаться не хотели, сколько я ни пробовал. Сама она вряд ли пройдёт, так что в травмпункт сходить всё-таки придётся - пусть хоть снимок сделают, не сломал ли я чего.

На кухне поставил чайник и, пока он булькал, сидел у окна и смотрел во двор, где дворник сгребал к бордюру первые листья. Опять, выходит, пить мне чай, хотя из дома я выходил вообще-то за кофе и чем-нибудь сладким… Сходил, называется, за кофе.

В пакете на столе нашёлся подсохший кусок батона. Я смазал его маслом, откусил раз, пожевал и положил обратно, потому что дальше не лезло. Списать бы это на то, что с гаражей только вернулся, да не выходило, потому что есть мне не хотелось уже которую неделю, а сил с каждым днём оставалось всё меньше.

По-хорошему надо бы сходить провериться, сдать анализы да сделать снимок, посмотреть, что там у меня внутри творится. Вот только с каким лицом я туда приду, если сам же отказ подписал и место своё отдал? О той подписи я не жалел, так что и думать тут нечего.

Щелчок чайника вывел меня из мыслей. Налил себе крепкого чаю, а кисть положил перед собой на клеёнку, так её хоть меньше дёргало. Булава на другом краю стола всё так же мелко гудела рядом с бутылкой.

Телефон к этому времени уже включился. На экране висела эсэмэска от оператора о том, что пока я был недоступен, мне звонили двенадцать раз, а под ней ещё один свежий пропущенный, и все от Пахомова. Решить, перезванивать или нет, я так и не успел, как телефон зазвонил снова.

Я взял трубку левой, потому что правой её было всё равно не удержать.

— Лёш, ты где вообще? — Пахомов даже здороваться не стал, и голос у него был такой, какого я за полгода ни разу не слышал. — Беда у нас. Утром, ещё до открытия, на первом этаже чем-то отравились, надышались какой-то дряни, а чем, толком никто не говорит.

Он замолчал, будто собирался с духом, а потом заговорил дальше, уже сбиваясь.

— Нина с утренней насмерть, и вторая с ней, новенькая, как её… — как её звать, он так и не вспомнил, поэтому бросил попытки. — Люду с касс найти не могут. По камерам пришла, а куда потом делась - непонятно. Толика на скорой увезли, он сейчас на ИВЛ. Врачи говорят, что выкарабкается, только кто их знает, врачей этих.

Я слушал и молчал, а сам смотрел на булаву, которая всё так же гудела на краю стола.

Сигареты так и лежали в кармане ветровки, которая висела на спинке соседнего стула. Прижал телефон плечом к уху, вытащил одну левой и прикурил прямо тут, за столом, хотя в этой квартире не курил ни разу с тех пор, как её снял.

Про выплеск мне ведь писали ещё там, у касс, когда я на ногах едва стоял и прикидывал, успею ли к восьми сдать смену. Написано было, что сила снижена, и я тогда решил, что раз снижена, то и бояться нечего, ткнул в выход и пошёл к себе в каптёрку смотреть камеры. А без пяти восемь пришёл Толик, расписался в журнале, что принял, и просидел потом сутки на том самом посту, где в то утро вполне мог сидеть и я сам.

Сигарета тем временем догорела почти до фильтра, а затянулся я, выходит, всего раз.

— Лёш, ты слышишь меня вообще? — Пахомов, видать, решил, что связь оборвалась. — Тут люди из МЧС, ты им нужен прямо сейчас. Бери такси, я потом отдам за него деньги, только чтоб через двадцать минут был здесь.

— Буду, — сказал я.

Он сразу отключился, а я ещё посидел немного и затушил окурок о блюдце.

Ветровка на стуле для такого дела не годилась, рукав у неё так и висел распоротый, а куртку я порвал ещё у касс. Пришлось лезть в шкаф в прихожей, где за зимним пуховиком висела старая тёмно-синяя куртка, в которой я ходил ещё до фронта.

Надевал я её так, как когда-то учили - сначала на больную руку, потом уже на здоровую, и всё равно, пока застегнул молнию одной левой, взмок от боли. Куртка при этом сидела мешком и болталась в плечах, хотя раньше она на мне едва сходилась. Похудел, выходит, а я и не замечал.

Сигареты я переложил из ветровки в карман, туда же сунул зажигалку. Ботинки после гаражей так и стояли у двери мокрые, только других у меня не было, так что обулся в них, а шнурки завязывать не стал и заправил внутрь.

Рюкзак с булавой брать не стал - пускай гудит тут одна.

Такси вызывал уже на лестнице. Приложение на моём Редми грузилось так долго, что до второго этажа я успел спуститься раньше, чем оно показало машину. Цену смотреть не стал - Пахомов всё равно обещал потом отдать, так что я ткнул в заказ и пошёл вниз.

Машина подъехала минуты через три, серая, с помятым задним крылом. Водитель глянул на мой нос в зеркало, потом на руку, которую я пристроил на колене, и сделал радио потише.

Ехали мы молча, пока не встали на светофоре. Водитель ещё раз глянул в зеркало и кивнул на руку.

— На работе, что ли?

— Упал, — сказал я.

— Бывает, — он побарабанил пальцами по рулю. — Я раньше тоже всё падал - то с лестницы, то на ровном месте, жена уже и не спрашивала где. А потом завязал, и как рукой отвело, седьмой год пошёл. И прикинь, ни разу больше не упал.

Сказал он это вроде бы к слову, про себя, и тронулся на зелёный, только я всё равно отвернулся к окну.

На фронте я привык в машине смотреть не на дорогу, а по сторонам, по крышам, окнам и кустам вдоль обочины, потому что оттуда и прилетало. Дома эта привычка так и осталась, только высматривать было некого. А теперь, выходит, было кого, и я смотрел на людей на остановках и у переходов, не висит ли над кем цифра. Только ехали мы быстро, лица мелькали одно за другим, и ни над кем я ничего разглядеть не успевал.

…

Таксист высадил меня у поворота на парковку, потому что дальше было не проехать. Поперёк въезда стояла машина ДПС, за ней всю парковку перетянули лентой, а вдоль неё прямо по газону стояли чёрные машины и два минивэна с тонированными стёклами.

У ленты толпились люди: мамочки с колясками, пенсионеры с сумками на колёсиках, пацаны на самокатах. Почти у всех в руках были телефоны, снимали кто тенты у входа, кто людей в белом. Говорили вполголоса, как в очереди в поликлинике, и из обрывков я разобрал только «отравились», «ночью от тараканов травили, вот и надышались» и «двоих вынесли, я сама видела».

Горелым пластиком пахло даже здесь, у ленты. Люди в белых костюмах выносили через боковую дверь чёрные мешки, по два в руках, и грузили их не в машины МЧС, а в минивэн. Полицейские вдоль ленты стояли молча и смотрели не на здание, а на толпу, и один из них медленно снимал её на телефон слева направо.

Чуть в стороне, у остановки, прямо на бордюре сидела женщина в пуховике, а мужик рядом держал её за плечи. Она всё смотрела на тенты и ничего не говорила.

Пахомов ждал меня у самой ленты, в расстёгнутой куртке, бледный, и, пока я шёл к нему, успел ещё раз посмотреть на часы.

— Двадцать две минуты, — сказал он вместо приветствия и тут же махнул рукой. — Ладно. Пошли, нас ждут.

Он глянул на мою руку, открыл было рот, только так ничего и не сказал. Пока мы шли вдоль ленты, на меня оборачивались, и за спиной кто-то сказал «охранник ихний», а потом ещё что-то про нос. У ленты стоял капитан полиции, и Пахомов бросил ему «это наш», после чего тот приподнял ленту, даже не спросив у меня документов.

За лентой разом стало тише. Толпа осталась гудеть позади, а здесь слышно только, как у минивэнов тарахтит генератор да у кого-то шипит рация.

К главному входу нас не повели, его закрывали высокие серые тенты, так что пошли вдоль стены к служебному. У двери стояли двое в белых костюмах, без масок, парень и женщина с планшетом, и о чём-то говорили вполголоса. Над головой у парня висело девять, а у женщины одиннадцать.

Шаг я всё-таки сбавил. Цифры висели точно так же, как над рогатыми, только эти двое были самыми обычными людьми и стояли себе у двери, будто на перекуре.

Парень поднял глаза, но смотрел он не на меня, а куда-то над моей головой, после чего тронул женщину за локоть. Та глянула туда же и что-то отметила в планшете.

Пахомов ничего этого не заметил, открыл дверь и пропустил меня вперёд.

В коридоре дверь каптёрки, как и всегда, упиралась в тумбочку и была наполовину открытой. На мониторе вместо шестнадцати квадратов был один на весь экран, и посреди галереи на нём стоял я, с разбитым носом и в порванной куртке. Я отвёл глаза и пошёл дальше за Пахомовым.

Администрация у нас на втором этаже, и на площадке между пролётами пришлось остановиться, потому что в груди опять засвистело. Пахомов шёл впереди медленно, то и дело оглядываясь, но торопить не стал.

Он постучал и открыл дверь. За столом сидел мужчина в сером костюме и раскладывал перед собой бланки, а у окна, спиной к свету, стоял ещё один, и над головой у него висело четырнадцать.

Мужчина поднял голову и оглядел меня всего, от носа до ботинок с заправленными шнурками, а потом назвал должность и фамилию, которую я тут же забыл. Выглядел он так, будто на ногах с шести утра, да так оно, видать, и было: у локтя стояли два пустых стаканчика из-под кофе, а телефон на столе то и дело загорался, только он на него даже не смотрел.

— Садитесь, Алексей Николаевич, — следователь кивнул на стул напротив.

— Подождите в коридоре, — сказал тот, что у окна, даже не повернувшись, и Пахомов вышел, так ни на кого и не посмотрев.

Стул был низкий, на колёсиках, и я садился на него медленно, потому что поясницу после гаражей так и не отпустило. Руку пристроил на колено ладонью вверх, так пальцы хоть меньше дёргало. Жалюзи в кабинете были опущены наполовину, было душно, и горелым пластиком тянуло даже сюда, на второй этаж. Куртку я надел не по погоде, так что спина под ней взмокла ещё на лестнице.

Того, что у окна, я толком разглядеть не мог. Свет шёл у него из-за спины, лицо оставалось в тени, и видно было только, что стоит он, сунув руки в карманы, да цифру над головой. Смотрел он вроде бы на парковку, а мне всё равно казалось, что на меня.

— Паспорт с собой?

— Дома остался, не подумал как-то. Позвонили, сказали срочно, я и поехал в чём был.

— Ну конечно, — следователь вздохнул и подтянул к себе бланк. — Тогда со слов. Потом по базе сверим, и если что не так, вызовем ещё раз.

Я назвал фамилию, год рождения и адрес, он записал, а на месте работы только усмехнулся: это он, мол, и сам знает. Потом он зачитал мне права, и видно было, что за утро он их читал уже раз двадцать. Дошёл он и до статьи за ложные показания.

— Это вы поняли? Врать нельзя, отказываться тоже, а против себя можете не говорить. Распишитесь вот тут, что предупреждены.

С допросами я был знаком и одно запомнил крепко: отвечаешь только на то, что спросили, и ни словом больше. Только тогда скрывать мне было нечего, а теперь выходило наоборот: соврать я мог, а вот сказать правду у меня бы не вышло, сколько не пытайся.

Ручку я взял левой, и буквы поехали вкривь, так что следователь посмотрел сначала на подпись, потом на мою руку.

— А правая что?

— Не гнётся пока, — сказал я и приподнял её с колена.

— Ладно, это потом, — он перевернул страницу и заглянул в какую-то бумажку сбоку. Видать, Пахомов ему уже всё рассказал. — Двадцатого вы заступили в восемь утра, двадцать первого в восемь сдали смену Гусеву. Всё верно?

— Верно.

— Гусева хорошо знаете?

— Сменщик.

Следователь положил ручку и потёр глаза.

— Алексей Николаевич, вы у меня свидетель, а не обвиняемый. Чего вы мне по слову выдаёте, как на допросе? Мне тут до вечера ещё человек пятнадцать слушать, давайте по-человечески, а то я из вас клещами тяну.

Прав он был, чего уж там.

— Нормальный мужик, без закидонов, — сказал я. — На пересменке минут десять видимся, журнал подпишем, пару слов скажем, и по домам. Выпивши на смену ни разу не приходил, опаздывать тоже не опаздывал. В то утро он ещё спросил, кто мне нос разбил, посмеялся да сел принимать. Про реанимацию мне Игорь Валерьевич по телефону сказал.

На последнем слове в груди засвистело, и пришлось откашляться в рукав. Следователь подождал, пока я закончу, кивнул и записал.

— А кассиршу, Людмилу? Её знаете?

— В лицо, как и всех на первом этаже. Она всегда первая здоровалась, мы же мимо касс на обходе ходим. Двадцатого днём видел её за кассой, бледная была какая-то. А вечером Тамара Ивановна, уборщица наша, рассказывала, что у неё с утра голова раскалывается. И кассы на второй линии весь день виснут, продавщицы ругались, что покупатели очередь до гипермаркета собирают.

— Тамара Ивановна, а фамилия?

— Вот фамилии не знаю. Мы все её по имени-отчеству зовём.

— Тамара Ивановна, — повторил он, записывая. — Найдём.

Потом перевернул лист и тем же голосом, что и про кассы, спросил:

— С трёх сорока до шести пятидесяти двадцать первого числа не писала ни одна камера. Вам это известно?

Ручку над бумагой он при этом задержал, и вот тут я понял, что про кассы и про Люду было так, для разгона. Архив я смотрел сам в то же утро, а в нем видно, кто и когда его открывал. Скажи я «не знал», он бы достал распечатку и спросил, зачем я вру, а там и до остального недалеко.

— Известно. Утром увидел перед сдачей смены. Включил архив глянуть, а там рябь на всех шестнадцати.

— Увидели, — повторил он и в первый раз посмотрел мне прямо в глаза. — Три часа все шестнадцать камер не пишут, охранник это видит и ставит в журнале прочерк. Почему?

Глаза я не отвёл. Смотрел он так, будто ответ уже знает и ждёт только, совпадёт или нет.

— Думал, сбой. Регистратор у нас старый, подвисает. Решил, что техник придёт и посмотрит.

— Техник, — сказал он и снова уткнулся в бумагу.

Писал он долго и без остановки, а я сидел и думал про Пахомова. Он меня под свою ответственность брал, никто больше не взял, а я ему, выходит, этим прочерком ещё и подсобил. Строчка эта ему ещё аукнется, тут и гадать было нечего.

— Сегодня с шести до восьми утра где были?

— Дома. Не спалось, сидел на кухне, а как рассвело, вышел в «Перекрёсток» у стадиона. Кофе у меня кончился.

Сказал я это быстрее, чем подумал, и только потом сообразил, что до «Перекрёстка» так и не дошёл.

Тот, что у окна, впервые за всё время чуть повернул голову.

— Рано вы по магазинам, — сказал следователь без всякого интереса, так, для порядка, и записал. — Ну и рука. И нос заодно.

— Руку я сегодня утром ушиб, когда в магазин шёл. Дворами срезал, а там после дождя лужи по колено, вот я на мокром и поскользнулся. Руку подставить успел и всем весом на кисть пришёлся. А нос я ещё на смене разбил - у касс плитку намыли, ну и приложился.

За утро я говорил про «упал» уже третий раз, и самому надоело это слушать.

— То есть падаете вы регулярно, — хмыкнул он, но и это записал слово в слово и больше ничего не спросил.

Потом развернул ко мне протокол. Я прочитал, что с моих слов записано верно, и снова расписался левой, так же криво. Следователь собрал бланки в папку, кивнул тому, что у окна, и вышел, а дверь за собой прикрыл неплотно. Стало так тихо, что свист у меня в груди я слышал сам.

Тот, что у окна, ещё постоял, будто ждал, пока шаги следователя стихнут в коридоре, потом прошёл к столу и сел на его место. Бланков перед собой не положил, а ручку, которую следователь оставил, медленно отодвинул на самый край.

Свет теперь не бил мне в глаза, и я разглядел его как следует. Мужику лет под сорок, стриженный коротко, лицо обветренное, в мелких морщинах у глаз, а куртка на нём была форменная, МЧСовская.

— Лапин Сергей Дмитриевич, Центр мониторинга техногенных рисков, — сказал он и раскрыл корочку, только всего на секунду, так что разобрал я лишь герб да буквы МЧС. — Я не следователь, Алексей Николаевич, и подписи ваши мне не нужны. Он своё пишет, а мне надо понять, что здесь случилось, пока где-нибудь ещё так же не надышались. Так что поговорим без протокола, по-простому.

Про такой центр я до сегодняшнего дня и не слышал, только объяснять он ничего не стал и сразу перешёл к делу.

— Вы сказали, что сегодня утром в «Перекрёсток» ходили. Что купили-то?

Спросил он это так, будто мы с ним в очереди у кассы стоим, и я уж было открыл рот, как вспомнил, что никакого кофе я так и не купил.

— Ничего не купил, — сказал я. — Хотел кофе взять растворимого, какой подешевле, только до магазина не дошёл - как руку ушиб, не до кофе стало, развернулся и домой пошёл.

— Я почему спрашиваю, — Лапин сложил руки на столе. — У стадиона камеры на каждом углу, в самом магазине тем более. Если бы вы там были, я бы это за полчаса проверил, и спрашивать мне было бы нечего. А так выходит, что ходили вы за кофе, упали во дворах, и вернулись домой. На подъезде у вас камера есть?

— Есть, на домофоне.

Он кивнул, будто ничего другого и не ждал, и больше про неё не спрашивал. Только мне этого хватило. Мимо той камеры я сегодня выходил два раза: первый раз налегке, в ветровке, а второй раз с рюкзаком. Вернулся я часа через три и, если Лапину эта запись понадобится, к вечеру она будет у него.

— Так и было, — сказал я, и голос у меня вышел хриплый, так что пришлось откашляться.

— Запись двадцать первого я смотрел, — сказал он, будто про кофе и не спрашивал. — Там вы с разбитым носом и в рваной куртке. Сегодня у вас рука, и прошли между этим всего сутки. Я за пятнадцать лет в МЧС насмотрелся, как люди падают, и так, как вы, падают редко. Обычно, когда человек за сутки дважды так приложился, он или пьёт, или его кто-то бьёт.

— Не пью я, — сказал я. — С весны ни капли - Игорь Валерьевич подтвердит, он меня каждую смену проверяет. И не бьёт меня никто. Какие-то черные дни пошли, вот и всё, сам не рад.

Дослушал он до конца, а верит или нет, по лицу было не понять. Потом он глянул на мою руку.

— Руку врачу покажите, это я вам без всякой задней мысли говорю. От ушиба кисть так не раздувает.

— Схожу в травмпункт, как отсюда отпустят.

Он помолчал и посмотрел на меня, а потом чуть выше, куда-то над моей головой, всего на секунду, и снова в глаза.

— Теперь главное, и я спрошу один раз, — сказал он. — Двадцать первого с трёх сорока до шести пятидесяти камеры вас не видят, а в шесть пятьдесят вы стоите посреди галереи с разбитым носом, и никто не видел, как вы туда пришли. Где вы были эти три часа?

Отвечать надо было сразу, пока он смотрел, и я начал с того, что заготовил ещё в такси:

— На обходе был, — сказал я. — У нас обходы по графику. Сначала первый этаж, потом второй, потом третий, и если на каждом не торопиться…

Дальше я не договорил. Над головой у меня висела пятёрка, и видел он её с той минуты, как я вошёл. Какие тут обходы, если он и без меня знает, где я был, а спрашивает только затем, чтобы я сам сказал? Раз уж знает, то и врать ему было глупо.

— Вы же и сами знаете, что там… — начал я, и на этом горло перехватило.

Слова встали где-то у самого корня языка, и я закашлялся, да так, что согнулся на стуле пополам. Кашель шёл из самой груди и драл её так, что в глазах поплыло, а на рукаве, когда я наконец отнял его ото рта, остался кровавый след.

Лапин всё это время сидел не шевелясь, потом достал из-под стола бутылку воды, свинтил крышку и поставил её передо мной.

— Попейте, — сказал он, когда я отдышался. — Ладно, этот вопрос я вам больше задавать не буду.

Пил я долго, мелкими глотками, потому что иначе вода шла не туда. И только поставив бутылку, сообразил, что он ни капли не удивился, даже когда я кашлял кровью. Выходит, ждал он ровно этого, и спросил, чтобы посмотреть, что со мной будет.

— Скажу вам одно, а вы уж сами решайте, про вас это или нет, — Лапин помолчал. — Охрана на объекте стоит, чтобы замечать. Заметь кто-то в ту ночь, что здесь неладно, да доведи дело до конца, и две женщины сегодня пришли бы на работу. А Гусев сидел бы дома, а не лежал на аппарате.

Я опустил глаза на бутылку и так и не поднял их. Окно у касс я помнил до последней строчки, и что там было написано про выход, помнил тоже.

— Теперь о другом, — сказал он чуть погодя. — Судимость у вас погашена, это я знаю - Игорь Валерьевич рассказал. Только если на вас придёт хоть одна бумага, участковый слово «погашена» читать не станет, он станет читать сто восьмую. Подерётесь где-нибудь, или соседка напишет, что вы опять в крови по подъезду ходите, и он к вам придёт на беседу, соседей опросит, на работу позвонит. Сделать он вам ничего не сделает, только жить станет неудобно, и Пахомову вашему тоже. Я этого не хочу, поверьте.

Про Пахомова он сказал не просто так. Место у Игоря Валерьевича и без меня сейчас висело на волоске, а тут ещё и я со своими падениями.

Лапин достал из нагрудного кармана визитку, дописал на обороте номер от руки и положил передо мной рядом с бутылкой.

— Это мой номер. Если надумаете поговорить, звоните в любое время. А поговорить мы с вами ещё поговорим, так или иначе.

Визитку я взял левой рукой и сунул в карман куртки. О чём с ним говорить, если на первом же слове меня сгибает пополам, я не знал. Только и он, похоже, это знал не хуже меня.

Лапин встал, открыл дверь и выглянул в коридор.

— Игорь Валерьевич, забирайте.

…

Вывел меня Пахомов не к главному входу, а через служебный и за угол, к мусорным бакам, где у нас обычно курят продавщицы. Толпы отсюда видно не было, только край серого тента да минивэн на газоне, у которого всё так же тарахтел генератор.

Сигареты я достал левой рукой, вытряхнул одну и прикурил, а Пахомов посмотрел на пачку и протянул руку.

— Дай одну.

— Вы ж бросили?

— Бросил, — согласился он и всё равно взял. — Три года как. Ничего, сегодня можно.

Курил он неумело, часто затягивался и выпускал дым почти сразу, потом полез во внутренний карман и достал бумажник.

— Такси сколько вышло?

— Не смотрел.

— Как не смотрел? — он даже сигарету опустил. — Ладно, на, — и сунул мне пятисотку. — Если не хватит - скажешь.

Брать я не хотел, денег пока хватает, только объяснять это Пахомову было бы ещё хуже, чем взять. Так что пятисотку я сунул в карман, к визитке.

— Закрыли нас, Лёш, — сказал Пахомов и кивнул на тент. — Опечатали всё, дело завели, раз люди погибли. Сейчас экспертиза, потом пожарные своё скажут, а потом, говорят, суд, и суд может закрыть до трёх месяцев. Официально до выяснения причин отравления, а какие там причины, никто толком не знает. Приборы эти ихние ноль показывают, я сам слышал.

Он затянулся, закашлялся с непривычки и сплюнул в сторону баков.

— Смены у нас остаются, ты не думай. Объект закрыт, только охранять его всё равно надо - там товар в гипермаркете на миллионы стоит, оборудование, кассы, опечатанное всё. Так что график тот же, в четверг в восемь заступаешь. А вот что собственник потом скажет, это вопрос. После такого он запросто может договор с конторой расторгнуть и взять других, и тогда без работы останемся все мы, от тебя до меня.

Слушал я его и курил. Чем тут поможешь, я не знал, да он и не просил, ему просто надо было кому-то это сказать.

— Похудел ты, — Пахомов вдруг оглядел меня с головы до ног. — Куртка висит, как на вешалке. Ты ешь вообще?

— Ем.

Он хмыкнул и не поверил, только спорить не стал. Докурил до самого фильтра, затушил окурок о край бака и повернулся ко мне.

— Я запись видел, Лёш, — сказал он. — Он при мне её смотрел. Идёшь ты по галерее, и на третьем шаге тебя нет. Три часа нет, а потом стоишь на том же месте, с носом этим. Ты куда там делся?

Врать Пахомову мне хотелось меньше всего. Только правду я бы и начать не успел, наверху мне одного раза хватило, а мяться да отводить глаза было бы ещё хуже. Тогда бы он решил, что я прячу от него что-то похуже запоя.

— Камеры барахлили, Игорь Валерьевич, — сказал я. — Я утром архив открыл, а там рябь на всех шестнадцати, ещё подумал, что регистратор опять подвис. А так всё нормально было - обходы по графику, ни души, тишина. Нос вот только на плитке разбил, да и то уже под утро.

Пахомов долго смотрел на меня и молчал. Спина под курткой на ветру успела остыть, и меня передёрнуло, так что руку пришлось прижать к животу покрепче.

— Барахлили, — повторил он. — Ну пусть барахлили. Я тебе не следователь, Лёш, протокол на тебя мне не писать. Мне с тобой работать.

Больше про запись он не спрашивал, только вздохнул и сунул руки в карманы.

— Этот-то чего от тебя хотел? Долго вы там сидели.

— Да про то же, что и следователь, — сказал я. — Когда заступил, когда сдал, что видел. Про Толика спрашивал, про Люду, про камеры эти. Ещё спросил, где я сегодня утром был, раз рука у меня такая, и сказал врачу её показать.

Про визитку в кармане и про то, как меня наверху согнуло пополам, я рассказывать не стал.

— А с рукой-то что? — Пахомов только теперь толком на неё посмотрел. — Опять поскользнулся?

— Опять. Утром во дворах, когда в магазин шёл, там после дождя лужи по колено, ну и…

— Ты у меня за два дня второй раз поскальзываешься, — перебил он. — Скоро я тебя в каске на смену ставить буду.

Он оглядел меня ещё раз, с куртки до разбитого носа, и шутить ему, похоже, сразу расхотелось.

— Бледный ты, Лёш, как стенка. Сходил бы в больницу, провериться как следует, а то нос, рука, похудел вон… — он махнул рукой. — Ладно. В травмпункт сходи обязательно, сегодня же. С такой рукой я тебя на смену не пущу, да и объект сейчас сам видишь какой. И скажи им там, чтоб в карте записали, что травма бытовая. А то начнут потом выяснять, не на работе ли ты её получил, и конторе ещё и это припишут.

Про больницу я промолчал, а про травмпункт сказал, что и сам туда собирался, как отсюда выйду.

— Вот и иди, — Пахомов глянул на тент, потом на часы. — А мне ещё до вечера тут торчать да собственнику отзваниваться. В четверг в восемь жду, и чтоб без новых падений.

Он ушёл обратно к служебному входу, а я докурил, бросил окурок в бак и пошёл к остановке.

…

Маршрутка подошла минут через десять, набитая, так что сесть мне удалось только на откидное сиденье у двери. Мелочи у меня не было, одна пахомовская пятисотка, и водитель, пока отсчитывал сдачу, ворчал, что с утра все как сговорились ездить с крупными. Сдачу он сунул мне горстью, половину десятками, и одна укатилась под сиденье, только лезть за ней с моей рукой я не стал.

На каждой кочке кисть дёргало до самого локтя, и я держал её у живота и смотрел в окно, пока на следующей остановке не зашла женщина с двумя пакетами из «Магнита». Над головой у неё висела единица.

Смотрел я на эту единицу, видать, дольше, чем прилично, потому что женщина покосилась на мой нос и отвернулась к окну.

Дальше я уже смотрел не в окно, а бегал глазами по салону. У пацана в наушниках, который сидел через проход и листал телефон, тоже висела единица, у мужика в рабочей куртке у передней двери двойка. В центре народу набилось столько, что стояли уже в проходе, и я насчитал ещё двоих, девушку с мокрым зонтом и деда с палочкой, у обоих по единице.

Последним у центрального рынка зашёл мужик лет тридцати в спортивном костюме, и над ним висела тройка. Он встал прямо надо мной, держась за поручень, и всю дорогу говорил кому-то по телефону про шиномонтаж, а на меня даже не глянул. Мою пятёрку он видеть не мог, ибо уровень слабоват, так что выходило, что я их вижу всех, а они меня нет.

Свою единицу я разменял ещё у касс за одну ночь, а эти, получается, со своей так и ходят, и сколько, не угадаешь. Шесть человек на одну маршрутку, а маршруток таких по Туле сотни. Ездил я в них каждую смену с весны, стоял в тех же проходах, держался за те же поручни, и ни одного не видел.