Глава 10

Бесконечный вдох противостояния с Отиром закончился.

Я победил.

Уничтожил эту мразь.

Заставил его сдохнуть. Заставил его осознать всё, понять, попытаться противостоять ещё звенящему в воздухе слову «Смерть», а затем сдохнуть. И нет, мой приказ звенел не струной удара души, он дрожал ударом по самой душе. Талант Указов — это талант клеймения душ. И моё клеймо требовало только одного.

Умри. Сдохни.

Отир мог сколько угодно кичиться своим Возвышением, закалкой души, пережитыми молниями Испытания и всем прочим, рвать напоказ контракты, печати и Указы, смеяться над договорами, клятвами и самими мастерами Указов.

Всё это наносное не выдержало столкновения со мной. С истинным мастером Указов, который хотел только одного — чтобы Отир сдох.

Он умер, глядя на меня широко открытыми глазами, понимая всё, осознавая всё, но не в силах ничего изменить. Треснувшая чаша выскользнула из его пальцев и покатилась по белому камню, расплёскивая остывший чай, а сам он рухнул навзничь прямо на стол.

Я резко оборвал поток силы, что лился в сердечные узлы, за мгновение остановил Круговорот в теле — и меня качнуло даже на коленях. Словно я сначала падал, пробивая облака, и вдруг разом замер, а что-то внутри ещё долгий миг продолжало лететь отдельно от меня. Туда, вниз, желая разбиться вдребезги.

Сглотнул подкативший комок тошноты. Во рту было солоно, по губам и подбородку всё ещё текла горячая кровь, капала на пол, и сквозь сандал и жасмин разлитого чая пробивался медный запах моей крови.

Сколько и чего я сжёг? Выносливость? Годы жизни? Душу? Перегнал всё это в силу клеймения души? Как?

Неважно.

Виски пронзило резкой болью, в ушах тонко, на одной ноте, зазвенело. Я зажмурился, пережидая вспышку боли, а когда открыл глаза, ни белого зала, ни трона-восседалища, ни тела Отира передо мной уже не было.

Ярко горели, пылали под ногами тысячи символов Древних — переливались разноцветными оттенками от голубого до стального, — медленно вращался впереди Молот Монстров, и каждый его оборот отдавался в пустоте низким гулом, а передо мной…

— Ну здравствуй, жемчужина.

Передо мной стоял, ухмылялся, глядел на меня своими зелёными глазами безумный дух. Те же безупречные черты, тот же стянутый заколкой пучок волос, тот же огонь в глазницах — будто и не было ни ритуала, ни молний.

Не знаю, сколько я смотрел на него, пытаясь уложить происходящее в голове, доказать себе, что это сон.

Не получилось.

Губы слушались плохо. Я медленно прошептал:

— Я же убил тебя. Сжёг.

Ухмылка на его лице стала шире, дух склонил голову к плечу — точно так же, как тогда, над телом Ховала:

— Я же говорил тебе, жемчужина: мой ритуал лишь подражает Испытанию. Ненастоящее Испытание, ненастоящие молнии. Неужели ты решил, что меня убьёт моя же поделка?

Я всё же сумел принять происходящее.

Это не сон.

Это не случайно мелькнувшая зелень в зеркале. Не шевельнувшаяся тень под ногами. Не проскользнувшее в речи чужое слово. Не чужая техника, рождённая моими руками.

Наконец все странности сложились в единое целое. Всё то, что я откладывал на потом, всё то, что принимал, называя перековкой, всё то, что делал, — соединилось.

Как ему было не соединиться воедино, если вокруг сияют символы сложнейших формаций и Массива, в отдалении кружится в полёте их якорь, а передо мной безумно скалится то, что этот якорь и эти формации хранили.

И всё же…

— Тебя же разорвали на части. — Голос сорвался на хрипящий шёпот, и я сам не понял, спрашиваю его или убеждаю себя.

— Братья? — поднял бровь безумный дух и постучал себя пальцем по виску. — Они старались. Но я уже победил их однажды, ещё в те времена, когда они были мне ровней, так с чего им было рассчитывать на победу во второй раз? Они не справились, и третьего раза у них уже не будет.

Будто подтверждая его слова, Пронзатель сделал ещё один оборот, и по средоточию прокатился новый гул, отдающийся где-то глубоко внутри.

Вместо того чтобы бродить по Перевёрнутым Небесам, Каменным Долинам и стирать с лица земли Дизир, нужно было стирать с лица земли Пронзатель. Вот над чем нужно было больше сидеть и разбираться, что я вижу перед собой. Вот об этом нужно было спрашивать совета, а не про лечение расслоенной души и треснувшего сосуда души.

И вместо того чтобы…

— Спасибо тебе, жемчужина, — ожёг меня льдом его голос, заставил вздрогнуть, — что так много усилий приложил для моего восстановления. Но и мне пришлось постараться, знаешь ли. Не так-то легко было уцелевшему осколку моего «я» навевать тебе один и тот же сон.

Я похолодел. Лёд голоса заморозил меня окончательно.

Дарсов тупица.

Дарсов джейр, который увидел, но не понял, думал, но не осознал, делал, но не проверял.

Сейчас, вот в этот самый миг, стоя на коленях в своём средоточии, внутри пылающего холодным светом чужого Массива, глядя в безумные зелёные глаза, я осознал всю глупость того, что так старательно делал и так старательно…

— Спасибо тебе, жемчужина, — поднял руку безумный дух и выставил один палец, — что улучшил подсказанный тебе способ.

…улучшил.

Это же надо было додуматься — лупить себя ударами души и силы Неба, долбить растрескавшийся, истекающий сосуд души и считать кузнечные удары молотобойца, формующего сталь, способом поправить хрупкое и закрыть трещины.

Перековывают сталь, а не треснувшие сосуды из стекла или глины. С ними поступают ровно наоборот — берегут, касаются осторожно, кропотливо собирают по кусочкам, замазывают клеем трещины… Не бьют по ним так, что во рту появляется кровь.

— Спасибо за то, что выискивал сильных врагов и убивал их, позволяя мне восстанавливаться. — Безумный дух неторопливо добавил ещё один палец.

Я думал, что лёд его голоса заморозил меня. Я ошибался. Вот сейчас — заморозил, обратил в статую, в ледяную статую.

Что?

— Но можно было взять и количеством, сократив время моего ожидания. — Он развёл руками и укоризненно цокнул языком. — Что тебе стоило уничтожить всех отбросов Дизир? Сцепиться с сектантами в схватке за крепость или прикончить разом всех предателей после перехода? Это всё равно что голодного поманить куском хлеба, а потом отнять буквально изо рта. Но сегодня порадовал за все дни моих страданий, влил с избытком. Не то что прежние слабаки.

Что? Я ещё раз попытался уложить в голове услышанное. Сумел. Но разве это меня обрадовало? Сильные враги. Схватки, смерти, Отир. И та тёмная, клокочущая злость, с которой я учился справляться все эти месяцы, считая своей, — моя ли она была? Если бы я знал ругательства сильнее тех, которыми осыпал себя до этого, — добавил бы их. Но язык пересох, не шевелился, да и не знал я ничего такого.

Вторая часть знания, что всё это время было у меня перед глазами, сложилась воедино.

Холодный взгляд Райгвара: тебя так омолодили души, что ты высосал?

Напряжённый ответ Ксария: целиком пять, может быть шесть, но не самых сильных.

Морщащий нос Балтор: «Разве так можно? Не жалей сил, чужой господин, влей побольше, нехорошо портить такой ветерок».

Всё это было правдой.

Запах становился сильнее. Души поглощались.

Я медленно, с усилием, словно и правда ломая сковавший тело лёд, встал с коленей, развернулся, переводя взгляд с безумного духа на вращающийся в центре средоточия Пронзатель.

Дарсов Пронзатель, про который безумный дух прямо говорил: лучший из созданных им якорей, основа, то, что поможет ему выйти наружу. Но только ли выйти? Якорем чего ещё стал мой Молот Монстров?

К чему задавать вопросы, на которые я знаю ответы?

Якорем поглощения чужих душ. А я — жемчужиной, что собирает их для хозяина. Он ведь сам сказал мне это в зале с оковами, а я принял за издёвку.

— Да-да-да, — закивал безумный дух, и в глазницах его плеснуло зелёным огнём. — Ты глядишь в правильную сторону. Помнится, я тебе уже говорил: не один десяток раз мне приходилось отправлять слуг и големов на поиски беглецов. Умников, которые думали, будто сумели от меня уйти. Я предусмотрел всё, жемчужина. Чем ярче ты сиял, тем быстрее восстанавливал меня. Но можно было, можно, брать количеством. Сейчас я тебе это продемонстрирую.

Мелькнуло, толкнуло меня в грудь. Я дёрнулся, осознав, что безумный дух — вот он — на расстоянии вытянутой руки и его холодные, сухие пальцы уже сомкнулись у меня на горле.

Через миг я вцепился в ответ, и никакой сковывающий лёд осознания не сумел мне помешать.

— Повторяемся? — оскалился мне в лицо безумный дух. Символы под ногами полыхнули белым, зелёным, алым, а затем мир крутнуло.

Мы стояли как стояли — вцепившись друг другу в горло, — но теперь я снова оказался спиной к Пронзателю и видел темноту тела за пределами средоточия, а безумный дух занял моё место.

Он занял моё место. Эта мысль пронзила меня, впилась в голову.

Безумный дух же произнёс — и я ощутил, как там, снаружи, это слово выталкивают мои губы:

— Травер.

И это имя лишь подтвердило мои догадки. Настоящее имя Пересмешника, которое я и сам почти не произносил. Он роется в моей памяти. Он говорит моими губами. Я стиснул пальцы на горле духа, будто это могло заткнуть ему рот, изменить всё.

***

Долгих два вдоха Травер глядел в эти зелёные глаза с то и дело вспыхивающими яркими изумрудными искрами, словно там, в глубине, за маской танцевали два облака светлячков, видимых в провалах-глазницах. На морщинистом стариковском лице маски Каменного Братства этот взгляд смотрелся ещё неправильнее.

Травер глядел, сжимая в кулаке нож, ещё горячий после ударов по Нефриту, вдыхал сандал и медь, кровь и горечь пролитого чая и пытался придумать, что ему делать дальше.

А вот тот, кто смотрел на него через глаза господина непонимающих, размышлениями не мучился. Поднялся с колен — медленно, тяжело, но неостановимо, — провёл тыльной стороной ладони по губам, оглядел красный след, слизнул его, ухмыльнулся и вдруг бросил короткий приказ:

— Убей всех в этом павильоне.

Травер моргнул, но с места не сдвинулся, лишь тоже медленно выпрямился над телом мёртвого Отира. Господин безумных приказов часто переступал границы разумного, но никогда не переступил бы эту границу.

Тот, кто смотрел на него через глаза господина, ухмыльнулся, и зелёные искры во взгляде снова вспыхнули ярче:

— Слуга, ты не бежишь исполнять приказ? Хорошо, я добавлю тебе мотивации. — Тот, кто смотрел на него через глаза господина, неспешно поднял руку и щёлкнул пальцами.

Мгновение ничего не происходило, а затем пять флагов, которые Отир сам вонзил у стен, разом затрепетали, серебряная вязь на чёрном шёлке налилась светом, бледно-голубой купол формации задрожал, пошёл волнами и почти сразу скрылся за стенами. В зал хлынуло всё, что он отрезал: голоса из коридоров, стук на кухне, крик какой-то птицы. Травер похолодел: если в осколках Нефрита ещё теплилась хоть искра зова, то теперь её не держало ничто.

Спустя всего два вдоха за дверями загрохотали сапоги, и кто-то истошно заорал:

— На господина напали!

— Слуга, неужели ты позволишь им убить господина или разнести весть на весь город? — Черты лица того, кто смотрел на него глазами господина, заострились, будто сквозь маску старика на миг проступило другое лицо — гладкое, безупречное, неживое. — Убей всех в этом павильоне, слуга!

Двери в зал грохнули, распахиваясь от удара. Травер зло выдохнул. Тело господина — всё ещё тело господина. А весть о смерти Отира, вылетевшая из этого павильона, похоронит и его будущую месть Эрзуми, и Исток, и всех тех халатников, которым он обещал вернуть главу живым. Через миг он уже ушёл в перемещение навстречу первым стражникам, ушёл в невидимость, перехватывая нож. Ещё миг — и первый из стражников уже падал на пол мёртвым, и по белому камню поползла новая ярко-алая лужа: не спасли ни боевая медитация, ни амулет, ни Покров.

***

— Слуга, неужели ты позволишь им убить господина или разнести весть на весь город?

Я стиснул пальцы ещё сильнее, всё так же бесполезно и беспомощно пытаясь заткнуть безумного духа.

Рявкнул сам, вкладывая в голос и мыслеречь всё, что мог:

— Пересмешник, не смей!

Не сумел докричаться. Не был услышан.

За спиной безумного духа, из сияния медленно плывущих цепочек символов Древних, вдруг взметнулось серебристое марево, соткавшееся в огромное, в три роста высотой и десять шагов в ширину, полотнище, показывающее зал восьмого старейшины Кунг: белый камень пола, опрокинутый столик, лужу пролитого чая. Показывающее меня — старика, каким сделала меня маска Каменного Братства, — с чужой ухмылкой на морщинистом лице и сияющими зеленью глазами. Я увидел Пересмешника, стоящего над телом дарсова Отира.

— Убей всех в этом павильоне, слуга! — выдохнул безумный дух здесь и выдохнул я сам по ту сторону полотнища.

А ещё я увидел, как Пересмешник исчезает. Как падает на пол первый стражник, как второй окутывается техникой защиты и бьёт вокруг себя веером чёрных шипов. Шипы впивались в колонны, в двери, в пустоту — туда, где Пересмешника уже не было.

Но главное… главное, я увидел, как из полотнища-изображения вытекает едва заметная тёмная дымка. Вытекает, стелется по незримому полу плывущих символов Древних и впитывается в них. Символы, которых она касалась, на миг темнели, наливались серым, теряя краски, но уже через миг вспыхивали ярче прежнего.

— Первая мошка, сгоревшая ради меня, — довольно, словно пробуя слова на вкус, протянул безумный дух и ухмыльнулся.

Или… пробуя не слова, а то, что только что впиталось в его Массив, впиталось в него самого?

Я думал, что сильнее ухмыляться нельзя. Я ошибался. Я слишком долго и старательно пытался забыть это лицо. Я забыл, каким безумным и отвратительным оно может быть.

Я с ненавистью процедил:

— Один раз я тебя уже сжёг, разорву на части снова.

— Попробуй, жемчужина, попробуй. Это будет очень забавно. — Безумная улыбка на лице духа сменилась ещё более безумной гримасой, волосы его взметнулись, извиваясь змеями, как тогда, в зале с оковами. — Попробуй, ничтожество! Клянусь, за все мои страдания, за все дни, когда я пытался собрать себя воедино, за всё это ты будешь страдать у меня вечно. Вечно!

Я дёрнулся. Раз, другой, третий, пытаясь вырваться, пытаясь толкнуться, извернуться, вывернуться, снова поменяться с безумным духом местами и увидеть Пронзатель.

Не получилось.

Рухнул мёртвым второй, а затем и третий стражник по ту сторону полотнища-разрыва. И каждая смерть вновь проявлялась туманной дымкой, что перетекала с той стороны окна-изображения, снаружи, сюда, в моё средоточие. Так же, наверное, уходили в его формацию Ховал, Лейдор, Юнлис, Ронтар, Тален и Дим. Но только после третьей смерти я понял, зачем всё это и что оно делает.

Разгадка была под ногами.

Круг.

Среди линий знаков Древних, что расчерчивали пространство моего средоточия, появилась ещё одна. Замкнутая. Тёмная дымчатая окружность, прошедшая ровно между нашими ногами. По одну сторону — внутри — оказался я. По другую — снаружи — безумный дух. А едва линия замкнулась, меня обожгло болью — от ступней вверх, будто я шагнул в полыхающий огонь сильной техники.

— Твои страдания начнутся здесь и сейчас, — довольно выдохнул безумный дух мне в лицо.

Я опять рванулся, толкнулся ступнями от формации подо мной изо всех сил — без толку. Бросил бесполезно сжимать горло духа, вывернул руки и ударил его снизу под локоть.

Любому идущему ниже меня по Возвышению просто сломало бы руку, словно сухую ветку.

Любому равному мне идущему стало бы очень и очень неприятно. Половине из них вывернуло бы локоть, выгнуло руку, дав мне миг слабины.

Дарсов безумный дух даже не поморщился. Рука его не дрогнула, не сдвинулась даже на волос.

Ощущение было такое, словно я — беспомощный Закалка, который пытается голыми руками сломать камень Древних в развалинах.

Но я ведь давно не Закалка. А дарсов дух не из камня.

Я зарычал и ударил снова, вкладывая в удар всё, что только мог: движение тела, начавшееся от самой стопы, силу Властелина…

Ни-че-го.

— Ничтожная жемчужина, — с невыносимым, обжигающим меня самодовольством в голосе произнёс безумный дух и стиснул пальцы на моём горле, сминая его и перекрывая дыхание. — Не понимающая, что правила изменились.

Я замер, застыл, заставил себя перестать дёргаться, несмотря на всё безумие происходящего, несмотря на обжигающую икры боль, несмотря на зелень чужих глаз и пальцы на своём горле.

Что я пытаюсь вложить в удар, тупой дарс?

Силу тела? Сломать камень Древних?

Какая сила тела и какой камень? Я внутри тела. Я — бесплотное воплощение самого себя. Возможно, не такое уж и бесплотное, но уж точно не отражение внешнего мира во внутреннем.

Здесь нет силы тела, нет техник и нет… нет всего остального. В том числе нет необходимости дышать.

Зато есть другое. Что? Бровь — даже здесь, у бесплотного образа, — зазудела так, что захотелось содрать её ногтями.

Безумный дух ухмылялся. Из окна-иллюзии или окна-дыры во внешний мир просочилась одна струйка тумана, вторая, третья, вливаясь в символы Массива и превращая линию круга у моих ног в наметки будущей стены — тонкой, не толще пальца, но высотой уже до середины икры. Жжение же поднялось до бедра, стало ярче, глубже, превратилось в раскалённые ножи, которые впились в меня так, что заставили скривиться.

— Ха! — Безумный дух довольно выдохнул. — Началось, да? Позже, чем я думал, но это ничего не меняет в вечности твоих страданий.

— Надейся, — через силу вытолкнул я из себя, прохрипел смятым горлом, а через миг ударил.

Не руками в локоть, не ногой, не вцепился снова в горло безумного духа — нет, я пустил в ход удар души.

Сжал его, уплотнил, влил в него всю ненависть и выплеснул из себя басовитым ударом порванной струны.

Данг!

Духа исказило. Никогда такого не видел. На короткий миг, пока сквозь него проходил сам удар, его облик дрогнул, будто отражение в безупречной глади воды, разбитое брошенным камнем.

Через миг хватка безумного духа с моего горла пропала, а сам он исчез и возник уже в шаге от меня, отступив. С ненавистью выдохнул:

— Ничтожество.

Я ответил с не меньшей ненавистью:

— Братоубийца.

Безумный дух на миг прищурился, и уголок его рта дёрнулся — раз, другой, — прежде чем он совладал с лицом:

— Нет, меня больше таким не возьмёшь. Даже бей в меня сейчас поддельные молнии — не взяло бы. А без них — мечтай.

Я потёр горло, сделал вдох, который здесь был не нужен, и выдохнул:

— Продолжай себя убеждать, братоубийца. Последний из Тысячи Братьев. Отступник, — с наслаждением протянул я и вернул ему его же слово: — Ничтожество.

— Я? — вспыхнул безумный дух, и символы Массива под его ногами на миг полыхнули зелёным круглым пятном в шаг шириной. — Ничтожество? Я? Я — тот, кто преодолел ограничения. Я — тот, кто открыл новую грань мира. Я — тот, кто станет вровень с Небом! Я — тот, кто поглотит Небо!

Я, уже собиравшийся шагнуть вперёд сквозь границу и жгущий меня барьер, замер, застыл, пытаясь уложить в голове то, что услышал.

Встретив Изарда, я думал, будто понял, что такое безумие.

Безумный дух показал мне, что я ошибался. Там, в зале с оковами, под крики Ховала, показал настоящее безумие. Сейчас же он… Сейчас он так раздвинул его границы, что я не находил слов.

Стать Небесным Воином мечтают многие.

Стать вровень с Небом… Возможно, и об этом втайне, про себя кто-то да мечтает. Например, старшие боги Альянса Тысячи Сект или Рам Вилор. Почему нет?

Но… Поглотить… Небо?

У его безумия есть границы?

— А не лопнешь?

Я даже не сразу понял, что это сказал я сам.

— Ничтожество, — скривился безумный дух, вздёрнув верхнюю губу. — Драгоценная жемчужина, полная тайн, возможностей, сил, но при этом неспособная заглянуть дальше своей раковины, скованная границами и правилами. Не жемчужина, а мелкая лягушка на дне колодца. Впрочем… — Гримаса презрения сменилась самодовольной ухмылкой. — Мне же лучше, да? Как тебе твоя новая оправа, в которой ты будешь сиять вечно и вечно страдать?

Безумный дух обвёл рукой пространство моего, МОЕГО, дарс его забери, средоточия, а затем поманил меня:

— Ну же, что ты замерла, попробуй покинуть оправу, жемчужина.

Поджав губы, подозревая неладное, я наконец попытался завершить тот шаг, который не успел сделать.

Как бы не так.

Пару десятков вдохов назад я стоял на границе круга, протянув руки на ту его сторону и сжимая их на горле безумного духа.

Сейчас я стоял на том же месте, но, несмотря на то что граница круга поднялась не выше колена, я не мог просунуть на ту сторону даже пальца.

Туманная дымка была по колено, да. Но она продолжалась дальше и выше — невидимым, но при этом отчётливо ощутимым под кончиками пальцев барьером. Гладким, холодным и скользким, словно стекло.

Я сглотнул.

Барьеры… Барьеры, которыми так славились Древние и тайны которых до сих пор не раскрыты.

Через миг перебил сам себя.

Не может быть.

Барьеры должны иметь якоря. Разве я вижу тут обелиски? Это не более чем формация. Причём формация всего на одном якоре.

Я медленно обернулся, впившись взглядом в этот самый дарсов якорь.

Пронзатель.

Дарсов подарок Клатира.

Молот Монстров, целиком откованный Клатиром из металла, ограничивающего душу, связь с Небом и Указы, способного пробивать защиту Повелителей Стихии — хоть ложного, хоть истинного испытания. Тот самый, для которого я всё собирался заказать начертания и всё откладывал. Начертания на нём теперь были — сотни символов Древних, вырезанных чужой рукой.

Через миг я уже стоял рядом с Пронзателем, уже выплёскивал из себя удар души, вкладывая в него всё, что только мог.

Не струна — грохот рухнувшей с неба скалы, вот что я услышал.

ДАНГ!

Удар оглушил меня самого, опустошил, заставил покачнуться от боли и головокружения. Мой облик дрогнул и поплыл — совсем как облик духа под моим ударом, — и на миг я перестал чувствовать собственные пальцы. А когда голова перестала мутиться и я вновь обрёл равновесие, то… ничего не изменилось.

Пронзатель как медленно вращался, сияя сотнями знаков на своём древке и лезвиях, так и вращался в центре моего средоточия. Вот закончил оборот и вновь толкнул пространство средоточия коротким мерным гулом-ударом, словно был Сердцем Долины Каменных Костей. Как был я замкнут в дымчатом кольце, так и оставался в нём, как ухмылялся по ту сторону безумный дух, так и ухмылялся.

— Хорошая идея, но бессмысленная. — Безумный дух пару раз неспешно хлопнул в ладоши. — Это как раз та граница, которую ты преодолеть не в состоянии. Жемчужина. — после короткого молчания язвительно добавил он.

Я с ненавистью впился взглядом в Пронзатель, на котором не было ни следа от моего удара. Ни трещинки, ни потёртости, ни одного потускневшего символа из той вязи, что струилась по нему.

Безумный дух не преминул этим воспользоваться:

— Нет, будь ты наследником одного из главных кланов, Повелителем хотя бы пятого испытания, обладай талантами в формациях, начертаниях и кузнечном деле, я бы мог начать беспокоиться. Но… У тебя ведь нет ни одного из этих талантов, верно? Ничтожество, потомок слуг. Кстати об этом. Потомки слуг, бессмысленно, бездумно повторяющие то, чего даже не понимают, — процедил безумный дух, — я устал это терпеть. — А затем там, по ту сторону полотнища-разрыва в пространстве средоточия, шевельнулся «я».

Поднял руку, вцепился в волосы раз, другой и презрительно отшвырнул в сторону выдранные синие пряди.

Я здесь плотно сжал губы, стиснул зубы. До хруста.

Всё так. Пытаться сломать то, чем я убивал Повелителей Стихии? Пронзателю ни разу не навредили ни стихия, ни техники, ни сама плоть Повелителей. Это оружие ничего этого не замечало. Оружие? Флаг? И то, и другое, и третье. Якорь. Хранилище для безумного духа. Флаг, собирающий души убитых и делающий ещё дарс знает что.

Я медленно отвернулся от Пронзателя. Встретился взглядом с безумным духом. Увидел его оскал и передёрнулся.

А тот обернулся к очередной струйке тумана, выползшей из дыры наружу, где всё так же стояло моё тело. Стояло с чужой улыбкой, чужими глазами. Через миг изображение на полотне-окне сменилось. Теперь в нём был виден Пересмешник — серая фигура, окутанная струящимся по ней чёрным туманом; от крючконосого лица, которое он надел ради Отира, остались лишь смазанные очертания. Он стремительно набросился со спины на двух стражников, что молотили техниками в двери, через которые мы с ним недавно сюда вошли.

Я сосредоточился, толкнул мыслеречь, вкладывая в неё столько сил, сколько она только могла вместить:

— Пересмешник! Запрещаю!

И не получил ответа. Десять вдохов схватки — и посреди объятого огнём широкого прохода, среди тлеющих ширм и оплывающего от жара лака, в живых остался только Пересмешник.

Безумный дух отвернулся от впитавшегося в формацию следа чужой смерти и вдруг негромко, задумчиво сказал:

— Знаешь, я долго думал, как мне отделить себя от всех других братьев и сестёр. Как выделить свою уникальность, свою новую жизнь, свой путь. А потом вдруг вспомнил старую историю. — Он смерил меня взглядом и усмехнулся. — Ты вряд ли её знаешь, потомок слуг и ничтожеств.

Я, не отрывая взгляда от сорвавшегося с места Пересмешника, толкнул мыслеречь ещё раз, добавляя к ней духовную силу, удар души и всю ярость, что кипела во мне:

— Пересмешник! Пересмешник, чтоб тебя!

— Это история, которую очень не любили упоминать в присутствии духов. История о демонах.

Конечно же, это было не время и не место для историй. Тем более для историй от безумного духа. Но я не удержался и отвёл взгляд от Пересмешника, до которого всё равно не мог дозваться.

Демоны? Я лишь пару раз в жизни слышал это слово. Демоническое тело и Демонические формы.

— История о перводухах, которые оказались совсем не такими, какими их хотели видеть создатели. История о тех, кого уничтожили. История о тех, кто, возможно, первым преодолел запреты и границы. И тогда я решил — вот оно. Они были первыми и стали павшими. Я буду вторым и вечным. Вечный Демон. Звучит? — Безумный дух покачал головой. — Кого я спрашиваю? От кого жду одобрения? От пусть и драгоценной, но простой жемчужины?

Я с ненавистью выдохнул сквозь зубы. Чтоб тебя… Чтоб меня.

— Ты подарил мне тело, ты подарил мне якорь, ты стал основой для моего восхождения. За это я подарю тебе вечную жизнь, пусть и в вечных мучениях. Ты увидишь, как падёт ваша отвратительная империя слуг, как я растопчу и сожгу в жертвенных формациях ничтожеств Альянса, как выжму досуха души мечтающих о вечности стариков. Убийцы моих братьев недостойны этой вечности. Ты увидишь, как один за другим я поглощу их таланты. Вот здесь, в этом самом круге, рядом с тобой. — Он ткнул пальцем в дымчатую черту между нами. — Ты увидишь, как я стану совершенством, равным Небу. А потом, потом ты увидишь, как я уничтожу и само Небо. Поглощу его, вберу в себя и тогда… — Улыбка безумного духа пугала. — Тогда я подумаю, каким же сделать мой собственный мир. Круговорот душ, который Небо всё никак не может уравновесить? Я возьму это на себя, разделю его на тёмное и светлое, на верх и низ, на основу, на отбросы, из которых будут всходить ростки, и половина из ростков будет тянуться вверх, к свету, а половина вниз, ко тьме. Или же и вовсе сломаю эту жалкую поделку круговорота и создам что-то совершенно новое. Семечко души, которое нужно будет выращивать всю жизнь. Цитадель ядра. Пылающую кровь предков. Уже сейчас у меня сотни идей, которые так и просятся в жизнь. Каким никчёмным нужно быть, чтобы тысячи лет лишь бесстрастно глядеть и ничего не делать?

Я не знал, сколько в этих безумных словах было правды. Да и кто мог подобное знать? Стать равным Небу, стать выше Неба. Только оно само да говорящие с Небом и могли бы ответить мне, может ли подобное случиться, может ли этот безумный дух занять место Неба и воплотить свои идеи. Возможны ли идущие с горящей в жилах кровью, ростки, тянущиеся вниз, сквозь землю, к тёмному, и прочее.

Я знал только одно. Если я сейчас не сумею выбраться отсюда, если не сумею вновь уничтожить безумного духа, то всё это может случиться. Он выйдет отсюда с моим лицом. Вернётся в Исток моими ногами, будет отдавать приказы моим голосом — Бахару, старейшинам, Виликор, будет отправлять их на смерть, а затем и вовсе сожрёт, поглотит, как убил и поглотил всех, кто был прежде. Вечное заключение и вечные страдания?

Я до хруста сжал челюсти, уже не вслушиваясь в то, что говорил безумный дух. «Глава, отомстите…» — просил Дим. Я потянулся памятью к нему — и нашёл пустоту. Голос был. Слова были. Алые, налитые кровью и мукой глаза, распахнутые в последний раз, были. А лица не было: вместо него — серое пятно, как размытая дождём тушь. По ту сторону круга демон, не прерывая речи, постучал пальцем по виску и подмигнул мне. Вот она, его вечность. Не огонь и не ножи. Он будет отнимать их у меня по кусочку, лицо за лицом, пока я не забуду, за кого мщу. Шестеро легли в его формацию. Я не стану седьмым. И лиц их он не получит. Всё, что случается на пути идущего, есть Испытание. Не преграда. Испытание. Испытание, которое нужно преодолеть и из которого нужно что-то вынести, получить в награду, даже если награда скрывается в тебе самом.

Да мне по-другому и не выкрутиться.

Я в средоточии. В пустоте. У меня здесь нет ничего. Нет помощи, нет кольца, нет даже одежды на самом-то деле. Я лишь образ, суть, отражение самого себя. Всё, что у меня сейчас есть, — это средоточие, темнота тела вдали да предавший меня Пронзатель за спиной.

Всё так, как и сказал безумный дух. И всё совсем не так, как хочет видеть этот… демон.

У меня нет таланта кузнеца, формаций или начертаний?

Нет. И что?

У меня есть свои таланты, которые не отнять даже здесь.

Не отводя взгляда от демона, я выдохнул сквозь так и не разжатые зубы.

Мой талант — Указы.

От меня метнулась вперёд небольшая, размером всего с ладонь печать. Сектантская. За краткие мгновения, пока она преодолевала разделявшее нас с демоном расстояние, печать налилась цветом — из серого в красное, из красного в синее, к синему добавляя зелёное — и такой яркостью, что ослепила меня. Я повторил то, что провернул с Отиром, и добавил ещё сверху.

Печать ударилась в незримый купол, что разделял нас, и купол загудел, как гонг. Печать вспыхнула, пролетела насквозь, теряя тысячи разноцветных искр, врезалась в демона и… истлела серым дымом, заставив меня покачнуться.

Демон замолчал на полуслове, зло сузил глаза и коротко процедил:

— Смешно. Это не подействовало и в прошлый раз, с чего ты решил, будто подействует сейчас?

Это не было смешно. Тогда демон был живым, если можно так сказать, цельным и полным сил. Сейчас же он был лишь перерождением самого себя, собрался воедино после разрушения и точно не вернул себе все свои прошлые силы. Проблема была в том, что и у меня сейчас почти не осталось силы души. Всё, что было, я истратил на Отира, да ещё и добавил тогда сверху, заняв у самого себя. Не сам, потому что сам такого не умел. Это снова была подсказка. Отравленная, ядовитая. И, возможно, это «занял» как раз и было лишним, как раз и стало той последней песчинкой, что позволила безумному демону возродиться и освободиться.

Я чувствовал это. Не умом. Шкурой. Плечами, на которые на миг упала тяжесть в момент соприкосновения моей печати и демона. Тяжесть ничуть не большая, чем в противостоянии с Отиром.

Сгибающая, заставляющая трещать плечи и колени, но не ломающая меня. Будь у меня больше сил на печати Указов, случись это противостояние чуть раньше, будь на месте Отира безумный демон…

Я мог бы задавить его «смертью». Уверен. Моей ненависти и сил хватило бы с лихвой, как хватило их на Отира.

Сейчас же… Нет, не хватит сил.

Занять?

Мой взгляд скользнул выше, за плечо демона, в темноту тела. Ещё раз влить силу в сердечные узлы и сжечь часть себя? Я уже сделал это — и к чему это меня привело? Глотать яд второй раз, уже зная, что это яд?

Но кто сказал, что Указы — мой единственный талант?

Синие искры во тьме тела напомнили: это не так.

Я толкнул из себя новый призыв, на этот раз не пытаясь дозваться до Пересмешника, на этот раз обращаясь к тем, кто гораздо ближе:

— Сюда. Ко мне.

На мгновение сердце, которого у меня сейчас не было, которое билось где-то невообразимо далеко во тьме тела, замерло, пропустило удар, а затем синие искры стронулись с места, и злая ухмылка скривила мои губы.

Услышали.

Тысячи синих искр мчались на мой зов.

Змеи. Крошечные змеи. Истинная суть моей стихии. Те самые, что раньше не откликнулись на мой зов в оковах безумного духа, теперь меня услышали.

Они спешили, ударялись в границы средоточия, вились вокруг него, сталкивались друг с другом, и тысячи синих искр во тьме тела превращались в ручьи, потоки, реки, что набухали и сливались в огромных змеев у границы средоточия.

Пять вдохов — и по ту сторону сияния средоточия вились, сплетались друг с другом во тьме пять гигантских синих змеев. Рогатых, с алыми глазами и пятицветной гривой вдоль тела. И, конечно, с громадными пастями, полными острых синих зубов. Не будь они лишь сутью стихии, тьма за границей наполнилась бы сухим шорохом тысяч скребущихся друг о друга чешуек.

Безумный дух проводил взглядом полёт одного из них, а затем поднял бровь:

— Жемчужина, ты же не думаешь, что это поможет? Не трать то, что уже по праву моё.

Меня пронзило, пробило от макушки до пяток жаркой вспышкой ненависти. Моей. Своей злости он мне здесь больше не подсунет. И я выдохнул короткий приказ:

— Убить.

Усмешка на моих губах стала шире. Второй мой талант тоже свёлся к одному этому короткому слову. Может, и нет у меня никаких разных талантов, а есть только один, раскрывающийся разными гранями?

Пять змеев одновременно пронзили границу средоточия, рванули, беззвучно разевая пасти, к безумному демону.

Мгновение демон ничего не делал, но когда змеям оставалось — вот, всего ничего, когда казалось, что вот сейчас они сомкнут пасти на крошечном безумном демоне, тот резко вскинул руку.

— Д-Д-Д-Д-А-А-А-А-М-М-М-м-м-м!

Мне показалось, этот удар души расколол моё тело, разбил его на две части.

Меня сбило с ног, отшвырнуло прочь, покатило по сияющей поверхности тысяч символов Древних. Я привычно и бесполезно толкнул Опору, пытаясь остановиться, не сумел, выругался, а через миг выругался ещё раз — когда моё барахтанье прервал удар в бок. Пронзатель. Это он меня остановил. Вернее, я об него остановился, врезавшись боком.

На ноги я поднялся тоже с его помощью — цепляясь обеими руками. Уж больно кружилась голова, да и в ногах обнаружилась неожиданная слабость, что-то снова текло по подбородку. Мазнув рукой, я обнаружил на ней серую, стального цвета жидкость. Я-образ истекаю эссенцией?

Но сейчас меня волновало не это. Я вскинул голову, ища главное. А найдя, стиснул зубы.

Из пяти змеев осталось три, ударом их вышвырнуло обратно за пределы средоточия и…

На моих глазах один из них рассыпался облаком синих искр, добавив их к тысячам, что уже заполнили всё вокруг.

Я толкнул новый приказ:

— Вместе!

Два последних змея дёрнулись, извернулись за границей средоточия, стремительно закружили вокруг него, поглощая искры павших собратьев, вбирая их в себя и разрастаясь. Круг, второй, третий — на четвёртом, когда сплошное облако синевы почти растаяло, они сплели тела и слились воедино, породив одного гигантского змея, который буквально оплёл средоточие кольцами и поднял над ним огромную башку, распахивая пасть.

Отрешённо заметив про себя, что с таким размером впору заглатывать всё средоточие, а не размениваться на одного крошечного безумного демона, я потребовал:

— Убить!

Змей распахнул пасть ещё шире, хотя, казалось бы, куда уж шире, беззвучно взревел, а затем стремительно ударил — в средоточие, пронзая его границы, заполняя его своей башкой, целясь проглотить мошку крошечного безумного демона.

Если бы.

Демон снова вскинул руку, разворачивая ладонь к змею.

— Д-Д-Д-Д-А-А-А-А-М-М-М-м-м-м!

Меня снова толкнуло, снова сбило с ног, но в этот раз никуда не унесло — я так и не отпустил древко Пронзателя, на нём и удержался — и увидел всю картину целиком.

Обычно удар души не видно.

Обычно.

Этот удар обычным называть не стоило.

От вскинутой ладони демона вперёд рванула волна удара. Вначале — да, полностью невидимая, но затем она словно начала сгребать перед собой пространство средоточия, уплотнять его, сжимать в рябь искажения, стального цвета пелену.

Эта стальная волна, поднятая обычным взмахом руки, ударила навстречу змею. Тонкая, почти незаметная в сравнении с его размерами.

Если бы так оно и было.

Звук лопнувшей струны родился как раз в момент их столкновения.

Наверное.

Сложно быть в чём-то уверенным, когда всё заняло чуть больше мгновения.

Змея остановило, снесло, вновь отшвырнуло прочь, за пределы средоточия.

Как я цеплялся за Пронзатель и только поэтому не укатился к краю своей клетки, так и моего змея не снесло вглубь тела только потому, что он оплёл средоточие кольцами.

Змей помотал башкой, подтянулся ближе, навис снаружи, с отчётливо различимой ненавистью уставившись на демона. И было от чего.

Да, объединённый змей выжил после удара. Но бесследно удар для него не прошёл. Левый рог исчез, был обломан под корень. Вся левая сторона морды была стёсана, разорвана, сочилась синими искрами, а когда-то ярко-алый глаз потускнел и покрылся сетью голубых трещин.

Теперь уже я опустил взгляд, с ненавистью глянул на демона. Дарсов…

Ругательство замерло у меня на губах, потому что я заметил то, чего не замечал до этого. Я глядел на демона, а должен был глядеть на границу ловушки, клетки, которую он замкнул вокруг меня.

Тёмная пелена, что доходила раньше до колена, теперь осела до высоты щиколотки, не более.

Ненависть окрасилась ещё и предвкушением. И сколько таких ударов ты выдержишь, дарсов дух?

Через миг и предвкушение, и радость исчезли, будто их и не было.

Из полотна, показывавшего внешний мир, сюда, к нам, перетекли один за другим несколько густых, плотных потоков дымчатого, почти чёрного тумана, и тёмная пелена сразу вернула себе высоту.

Ругательство всё-таки сорвалось с губ.

— Дарсов Пересмешник.

Демон услышал, перевёл взгляд на меня, склонил голову к плечу и усмехнулся:

— У тебя хороший слуга. Сильный. Когда всё закончится, я, пожалуй, оставлю его себе. На первые пятьдесят лет точно.

Полотнище сменило картину. Новый зал, полный ещё живых и уже мёртвых кунговцев, опрокинутые стеллажи со свитками, рассыпанные по полу мечи. И невидимая смерть, что металась между ними и жалила, наполняя силой границу моей клетки и восполняя силы демона.

Я отвёл взгляд от картины битвы. Оценил высоту пелены. Лицо демона. Состояние змея.

Поджал губы, признавая очевидное.

Демон выдержит больше ударов, чем мой змей.

Я ударил раз и потерял две трети стихии.

Вернул часть, ударил второй раз. И потерял треть. Не меньше.

Ударю ещё раз — и, возможно, лишусь змея.

Да, соберу его заново, но он станет меньше и слабее. А дарсов Пересмешник позволил загнать себя в ловушку оружейного зала не хуже своего безмозглого господина и будет убивать, чтобы выжить. Ещё и ещё.

Это путь в никуда.

Но разве на этом грани моего таланта убивать закончились?

Убивать — это ещё и разрушать.