Глава 3

— Волнуетесь? — раздался голос за спиной. — Господин.

Я обернулся, смерил взглядом Пересмешника, который — какая редкость — был видим, шагал в пяти шагах позади и левее, поднял брови и ответил:

— Нет, — спросил в ответ. — А должен? Даже будь я связан по рукам и ногам, одного тебя хватит, чтобы я сумел уйти, — не дожидаясь ответа, заметил. — Это тебе нужно волноваться. Нет, не о схватке — с ней я и сам справлюсь. Если будут проблемы, то работать тебе нянькой при Верных месяц. Не меньше.

Заперхал в кулак Ловер, который шёл почти в сотне шагов от нас, но всё отлично слышал. Пересмешник на миг закатил глаза, затем покачал головой. Зато замолчал, не мешал больше загребать ногами пыль. Пыль здесь была уже не красной, как в Долине и на Поле Красного Пепла, а серо-жёлтой, мелкой, перемолотой тысячами сапог. Такой же, как пыль любой другой дороги, любого другого города, любого другого Пояса. Она поднималась из-под ног, норовила осесть на сапогах, штанах и полах халата, забиться в горло, заставляла то и дело отталкивать её от себя духовной силой и недовольно проверять взглядом расстояние до ворот.

Правила есть правила — в ближних окрестностях городов нельзя летать. Все должны подходить к воротам ногами и проходить через эти самые ворота и их формации проверки.

Конечно, если ты не стражник этого самого города, не один из правящей им фракции и прочее.

Ну и если город и его фракция достаточно сильны, чтобы заставить всех гостей уважать правила и порядки.

Эти были достаточно сильны. И нет, я всё ещё не волновался о проверке. Я и правда не видел в её провале проблемы, хотя, конечно, куда проще было бы держаться первого плана: город помельче и ближайший, затем город покрупнее и подальше. Две проверки, два запутанных следа.

Но — тут стоит вспомнить советника Бахара — у такого решения было несколько больших ошибок.

Первая из них — малый городок мог вообще не озаботиться созданием нужной формации и Массива. Да, это требование для всех более-менее приличных фракций. Да, это нужно делать, это обязывают делать все проверяющие и Стражи Границ. Но те же Ян в своём городе вообще не тратили на эту проверочную формацию и Массив духовные камни и энергию. Кто сказал, что мелкий, бедный, едва выживающий город в Шестом поясе будет относиться к этому ответственнее и тратиться на то, что дорого?

Ах, сектанты в этом же Поясе? Ах, вон там слева полыхает Штормовое Плоскогорье, на котором Кунг бьются с Альянсом? Ах, справа знаменитые Нефритовые Луга, Поле Битвы, где с сектами Альянса сражаются уже вообще все, кто хочет? Да что вы говорите!

Поэтому Три Иглы, Тихие Ключи и Медные Овраги — три мелких городка кланов Соляного Ветра и Вейш — были пропущены. Пустая трата времени.

Вторая из больших ошибок — ну, допустим, я прошёл в мелкий город. Неважно, была проверка или нет. Следом к воротам подошли несколько сотен Верных и…

И что?

Правильно. Не влезли в мелкий городок. Просто не вместились. Сотни Предводителей и Властелинов с кучкой Мастеров просто не нашли бы себе ни в одном из трёх мелких городков ни места для ночлега, ни места для еды, да и вызвали бы к себе столько внимания… Хорошо, если бы обошлось без сражения и без помощи из портала — случись обеспокоенному хозяину города решить, что соседи пришли под шумок отобрать у него город.

Ну ладно, вышли не все разом. Ну ладно, на этот счёт есть чиновник в Пагоде. Но всё равно. Нам вообще не нужно внимание ни главы города, ни чиновника Пагоды, ни главы фракции.

Поэтому и путь наш растянулся на дополнительные дни, на дорогу к этому вот городу Трёх Перекрёстков.

Этот город достаточно крупный, чтобы мои Верные Освобождённые не переполнили его улицы.

Он достаточно большой, чтобы точно иметь полноценную формацию поиска расслоения души.

Он очень оживлённый. Настолько, что даже мои сотни Верных не заставят на себя глазеть.

Тем более что они придут в город не толпой и не единым отрядом.

Потом. После меня.

Пока же…

Дорога поднялась на пологий гребень, и город наконец открылся весь: жёлтая стена, выщербленная временем и ленью главы города, чёрный зев ворот, а над ними — крыши, крыши, крыши, крытые разноцветной черепицей, и над всем этим дрожащее марево жары и гул, который доносили до меня слух и восприятие Властелина. Далёкий, ровный, неумолчный гул тысяч голосов, который Долина Каменных Костей не слышала шестьдесят лет. Ловер, Тола и Утхал отставали всё сильнее. Пересмешник же не только шёл уже в двадцати шагах впереди меня, но и перебрасывался шутками с каким-то совершенно неизвестным мне идущим. И вряд ли известным ему.

Я качнул головой и отвёл взгляд. За спиной Пересмешника — наёмничество, долгая жизнь и множество дорог и встреч. Кто сказал, что он всегда прячется под невидимостью и не умеет завязывать знакомства? Что я знаю о том, как он приближался к тем, ради кого его наняли…

Я оборвал мысль. Это всё уже неважно. Просто мой… слуга, подчинённый, спутник? — имеет множество достоинств. Например, бездонные карманы, в которых чего только не найти. Я тут на днях вдруг задумался, сколько же раз ломались его амулеты невидимости, подсчитал, сколько их он уже раздал, и понял: если он всё ещё невидим, то не только обобрал мёртвых Тигров в своё время, но и обчистил карманы у ещё живых. Как-то. Иначе ничего не сходилось. Или сходилось, если он не только ломал артефакты, но и чинил их. Или изначально собрал не по одному артефакту с мертвеца, а заглянул в их кисеты и сделал их запасы своими.

Я вдруг осознал, что вот эти сумбурные, совершенно лишние сейчас подсчёты и раздумья говорят лишь об одном.

Я. Волнуюсь.

Что бы я там ни говорил Пересмешнику, но я, выходит, волнуюсь.

И разве не должен?

Да, в этом городе не найдётся никого, кто сумеет меня остановить. И вряд ли через портал сумеет быстро прийти идущий такой силы. Я успею уйти, раствориться в невидимости, в лабиринтах и песках ближайшего отнорка Поля Битвы. До него не так далеко, если лететь во всю мочь.

Но это сильно помешает моим планам, замедлит возвращение в Исток. Поэтому да, я волнуюсь, и в этом нет ничего особенного.

Я проговорил это про себя, глядя в спину Пересмешника, который как раз проходил ворота и их стражу.

Через миг его спину закрыли от меня другие идущие, что входили в эти ворота и выходили из них. Каждый десяток вдохов через них проходил десяток вольных.

Приличных размеров город.

Исток ещё не скоро сумеет похвастаться таким многолюдьем вольных союзов. Да и должен ли?

Через миг ответил сам себе.

Должен.

Исток должен стать большим. Сломанный Клинок должен стать большим, сильным, известным. Орден Небесного Меча должен стать сильным, единым и перестать скрываться.

Недавно я уже думал о Клатире и о том, куда заведёт меня дорога, которую Виостий нарисовал передо мной, и задание, которое он выдал мне.

Сделать Орден Небесного Меча сильнее.

Могли ли мы оба подумать о том, куда заведёт меня эта дорога и это задание?

Мог ли я сам подумать, что однажды Орден Небесного Меча станет для меня так важен?

Когда это случилось?

Когда я тренировался на площадках Академии?

Когда обменивался едкостями с Ксилимом?

Когда пил чай вместе с Орией?

Когда шёл вместе с соучениками по этажам города Тысячи Этажей?

Когда стоял на арене города Меча?

Когда вокруг меня увивался Седой, рассказывая, как распущенному Ордену не хватает именно меня и моего таланта?

Когда бился в одном строю с искателями против орды големов?

Когда бился за их жизни?

Когда…

Разве это важно — когда? Разве можно отделить одно от другого и чаепитие с Орией от шуток над ней же и её напарником?

Тренировки со Столбом Боли и шарами — от лекций учителей?

Колкости Ксилима — от участия и помощи Рамаса?

Нельзя. Это всё часть меня. Часть моей преданности Ордену Небесного Меча.

Неважно, что есть большие орденцы, чем я. Неважно, что мне никогда не стать одним из Верных и не познать всю глубину их ненависти и знаний Первых; не стать одним из Малого Ордена и не узнать все их земли, службу и прошлое; не стать одним из Сломанного Клинка и не пройти вместе с ними пятьдесят лет лишений и испытаний.

Я достаточно Верный. Я достаточно Орденец. Я достаточно Сломанный. Я тот, кто перекуёт себя, перекуёт всех своих подчинённых и будет делать всё, что в моих силах, чтобы вернуть Ордену если не прошлое имя, то хотя бы часть былой силы и гордости.

А здесь и сейчас от меня нужен всего лишь один шаг. Через ворота. Один шаг — за Малый Орден, который выжил. Один шаг — за Большой, который не сдался. За Верных, которые шестьдесят лет смотрели в землю и ждали. Смешно. Один шаг пыльных сапог — и на нём держится больше, чем на любой из моих техник.

И я его сделал, нога в ногу с теми, кто шёл впереди, и теми, кто шёл позади. Ну, во всяком случае, не быстрее и не медленнее их.

Сколько таких ворот я уже прошёл? Арройо, Морозная Гряда, Миражный, Ясень, Вольный Приют, Чистый Рассвет, город Меча, город Тысячи Этажей и все прочие. Многие из них заставляли моё сердце пропускать удар, запирали дыхание в груди и навсегда остались в моей памяти.

Эти — не впечатляли.

Стражник скользнул по мне безразличным, невидящим, скучающим взглядом и отвернулся.

Короткий проход воротной арки — узкая косая тень, серый затёртый камень, заметённый в угол мусор, неожиданная резкая вонь масла, которым смазывали воротные петли, и гулкое эхо подошв — лёг под сапоги быстрым, в десять шагов, расстоянием.

Одиннадцатый шаг я сделал уже на воротную площадь — под солнце, которое ударило по глазам после тени арки, под крики зазывал, скрип телег и запах горячего хлеба откуда-то слева. Солнцу ещё далеко до зенита, но это ничего не значит. Для Верных и их магистра полдень может наступить в любой миг. Например, сейчас.

Полдень. Время солнца, время Неба, время клятв — и, выходит, время проверки.

Мгновение. Второе. Третье.

Ничего.

Двенадцатый и тринадцатый шаги пронесли меня дальше от ворот.

Четырнадцатый сдвинул влево, с основного пути вереницы спешащих идущих. На левую сторону площади, как я и обещал Ловеру, Толе и Утхалу. Площадь, правда, пока не портальная, а воротная — но если я хочу идти по левой стороне, то кто мне помешает? А главное, кто заметит? Кто заметит меня и расслоённую душу?

Ни-кто?

Ни-че-го…

Не вспыхнули знаки под ногами, не поднялось по мне пламя, не осветило меня для стражи и вольных идущих.

И не должно было, верно? На мне ведь нет печати Указа сектантов. Есть только амулет, нос Балтора и моя собственная, ничем не подтверждённая уверенность.

— Хм!

Я обернулся на этот громкий, нарочитый звук и встретился взглядом со стражником. Другим, не тем, что скучал на входе. Широкоплечий, в кожаном нагруднике с тиснёным знаком города, с обветренным лицом и травинкой в углу рта, он стоял в тени навеса и, похоже, стоял здесь не просто так. Но уж точно не за такими, как я.

У этого скука во взгляде тоже была, но другая, разбавленная интересом. Забавное сочетание.

— Первый раз тебя вижу, — он не спрашивал, лениво перекатывая травинку из одного угла рта в другой, а просто говорил очевидное.

— Это так, — кивнул я, признавая опыт и умение стражника. Это же надо такую память на лица иметь.

— С тобой будут проблемы? — Травинка замерла. Голос стражника не изменился, зато поднялись брови в ожидании ответа. А ещё его ладонь медленно и напоказ легла на рукоять дао. Оно, верно, тоже висело на поясе не просто так.

— Нет, — качнул я головой и ответил правду.

— Тогда почему вошёл сюда так, словно уже ищешь, с кем сцепиться? Или ищешь кого-то конкретно? — поняв мой взгляд неправильно, стражник надавил сильнее. — Кого высматриваешь? Того, кто тебя так украсил? За драки на улицах — вира. За смертоубийство сам жизнью заплатишь. Поле Битвы осталось за воротами, не забывай об этом, вольный.

— Не буду, — легко пообещал я, отмечая, что нравы этого места ничуть не лучше, чем в городе Ян, который уже давно не Ян. Провёл пальцами по голове, приглаживая отрастающие волосы.

Взгляд стражника изменился, из скучающе-заинтересованного стал скучающе-презрительным, словно он мог чуять правду, а я сейчас соврал. Даже обидно. Кому, как не мне, знать, что Поле Битвы не в городе?

— Я сказал, ты услышал. Свободен, — буркнул стражник, перекинул травинку на другую сторону рта и уже через вдох отвернулся. Но ладонь с рукояти дао так и не убрал. Смешно.

Я пожал плечами, развернулся уже сам. Формация входной площади для ловли самых глупых сектантов и их марионеток — не то, что меня интересует. Где выход в город и к его Массиву проверки на сильных, пусть и всё равно глупых сектантов, которые не озаботились маскировочным амулетом?

Он был всего в пятидесяти шагах от меня. Отмечен фигурами идущих, ещё двумя стражниками и Пересмешником. Вернее, его спиной.

Эти пятьдесят шагов закончились быстро. По ощущениям — ничуть не дольше десяти, уже оставшихся за спиной.

Ни вторых ворот, ни сплошной стены площади, составленной из зданий. Просто главная улица, ведущая на площадь, — одна из нескольких, улица, которую выбирала большая часть идущих.

Два стражника этой улицы даже не взглянули на меня. Этих интересовали те, кто выходил из города.

Шаг, второй, третий шаг уже за пределами площади. Где-то под ногами, в плитах мостовой, спали знаки Массива. Я их не видел. Но знал — они там. Я уже иду по ним. И не только я. Моя тень, длинная, лежащая за моей спиной, тоже легла на камень вместе с чужими тенями. Ничем не отличимая от них. А ещё вошли в город остатки душ, где-то спрятанные во мне, разорванные, расслоённые, сочащиеся через трещины сосуда моей души.

Сколько ещё таких шагов мне нужно сделать, чтобы решить: я в нужной проверочной формации, и она пропустила меня, не ощутила?

Десять?

Я их сделал. Дважды. И на площади, и здесь.

Двадцать? Сто?

Поднятая бровь Пересмешника, который ждал меня как раз в конце этих ста шагов, говорила сама за себя.

Пожалуй, единственным доказательством будет, только если я вытащу из-под ворота халата здоровенный амулет-обманку, проверенный до сих пор одним лишь носом Балтора, сниму его, освобожу запах расслоённой души и городская стража наконец проснётся.

Но это лишнее.

Толкнул мысль. Сильно, далеко, протягивая почти десяток нитей связей:

— Заходите.

Ответов было меньше. Хмыканье Ловера, короткое подтверждение Толы, недовольное ворчание Балтора — вернулся, значит, с Равнины Белого Дыма, проводил ушедших, — бесстрастное «выдвигаемся» от Шандола и прочих Чистых. Бесстрастное, но вместе с тем неуловимо полное облегчения и нетерпения. Ну, с ними понятно. Они меньше всех знали, меньше всех понимали, зачем я развожу такие сложности, и больше всех хотели сделать всё правильно. То есть отправить вперёд не магистра, а одного из своих подчинённых. Одного из особых подчинённых, в чьи таланты раньше, до Долины, входило просачиваться через всякое разное и узнавать всякое интересное.

Целый отряд этаких то ли бывших убийц, то ли бывших воров, то ли бывших шпионов, то ли всё это вместе взятое, да ещё и прошедшее Отсев.

Но упрямый магистр сказал «я первый», да ещё и заставил всех держаться дарс знает где от города.

Ничего, мы никуда не спешим. Не настолько сильно, чтобы рисковать в подобной мелочи. Эта пара сотен вдохов задержки ничего не решит. Они ждали долгие годы. А я подожду их здесь, вон у того лавочника.

Его прилавок стоял под выцветшим до желтизны навесом, у стены здания. Пахло здесь оружейным маслом, точильным камнем и почему-то мятой. Я остановился рядом с Пересмешником, спросил у лавочника:

— И чем торгуем?

Тот медленно поднял брови, молча повёл рукой над прилавком, где лежали десятки ножей. Длинных, коротких, прямых, кривых, чёрных, красных, синих, сияющих обычным серым холодом полированной стали, без всего и с вытравленными силуэтами: травы, странные знаки, волк.

Пересмешник хмыкнул и сказал:

— Представляешь, собрат-идущий, говорит, лучшие ножи во всём городе.

Я хмыкнул в ответ:

— Здесь, на пыльном прилавке у ворот?

Вот это уже заставило лавочника заговорить:

— Лучшее место в городе. Меня видят все. И те, кто приходит, и те, кто уходит.

— Невероятно, — ухмыльнулся Пересмешник, облокотившись на прилавок так, что тот скрипнул. — В жизни бы не подумал.

Лавочника не проняло, он спокойно ответил:

— Можешь не верить, что я плачу за это пыльное место больше, чем за собственную лавку на торговой площади. Но с чем не сумеешь поспорить — ни у кого больше нет такого качества, — с этими словами он ухватил с прилавка тот самый, сияющий холодом полированный клинок с волком, крутнул, показывая со всех сторон.

Чуть изогнутая рукоять зелёного, приятного цвета оканчивается серебристой головой волка. С той стороны, где лезвие, — узкое серебристое кольцо с резным узором. По матовому широкому лезвию начертан чёрный бегущий волк.

Очень и очень неплохо выглядит, ухватисто и опасно.

А вот это проняло уже Пересмешника — он подался вперёд, азартно спросил:

— А если мой нож окажется лучше?

Лавочник снова спокойно заметил:

— Мир велик, в нём много затаившихся драконов и ещё больше чудес и достойного оружия. Ты вполне можешь быть одним из Стражей, да хранят они границы Империи…

Теперь уже я поднял брови. Не заметить в словах лавочника издёвки и даже насмешки было невозможно. Или это лишь для меня такие слова звучат издёвкой? Особенно здесь, в Шестом, недалеко от одной из Долин, порога Поля Битвы и границ с сектантами?

— …как смеет такой мелкий торгаш, как я, заявить такое? — лавочник повёл подбородком из стороны в сторону. — Нет, нет и нет, старший. Я говорю — ни у кого в городе больше нет такого качества, — он приподнял нож повыше. — Если вы найдёте в любой лавке нашего города другой нож, который перерубит этот, то я возмещу вам цену другого торговца.

— Ха-а-а, — разочарованно выдохнул Пересмешник.

И вот здесь впервые за весь разговор я заметил на лице лавочника тень эмоций — удовлетворение и насмешку. Тень тени насмешки.

Пересмешник выхватил нож из рук лавочника, поднёс ближе, принялся крутить едва ли не перед носом, вглядываться, словно ему, Властелину высокой звезды, это вообще было нужно. При нужде он мог рассмотреть этот нож с той стороны стены, от подножия дальних холмов…

Я сбился. А кто сказал, что он этого не сделал? Кто сказал, что он подошёл сюда случайно и осматривает этот нож лишь потому, что его подсунул лавочник?

— Да, — буркнул наконец Пересмешник, — не так хорош, как мой, ты честен, но раз это лучшее, что есть здесь… Сколько?

Этот вопрос уверил меня, что я прав. И заставил задуматься: а сколько же голодных, предвкушающих взглядов было обращено сейчас на этот город? Взглядов Верных…

Невольно поднял взгляд от прилавка, от ножа, выискивая точки восприятия. Чуть сосредоточился, настроился — и ощутил их. Десятки. Многие десятки точек восприятия, которые заполняли все ближайшие улицы. Это было проще, чем искать невидимого Повелителя Стихии или прячущегося Пересмешника.

Конечно, глупо думать, что все эти взгляды — моих и только моих людей. Нет. Уверен, многие чужие идущие тоже глядят на площадь и окрестные улицы — и из города, и снаружи. Потому что ищут что-то. Потому что готовятся выйти или войти. Потому что могут.

Но всё же.

— Эй, — чуть толкнул меня в плечо Пересмешник. — Приятель. Я всё. Торгаш свободен. Будешь себе нож выбирать?

Я моргнул, сбивая себе восприятие и концентрацию, отказываясь от лишнего, и перевёл взгляд на Пересмешника, а затем и на прилавок. Ближайшие Верные ещё даже не вошли в город, а Ловер, Тола и Утхал, которые тоже знают, что портальная площадь отменяется, ещё не выбрали таверну. Пожал плечами:

— Почему нет? Вылазка была удачной, но… — встретил взгляд торговца. — Есть клинки с Сосудом Духа?

Тот чуть прищурился, поджал губы, моргнул раз, другой, затем перевернул руку ладонью вверх. Через миг на ней лежало больше десятка колец. Простых, незамысловатых — узкие полоски стали. Но всё же это было больше десятка колец Путника. Недоступная роскошь для того же Второго пояса, чудо, о котором в Нулевом писали только в сказках Рама Вилора, драгоценность, достойная лишь сильнейших во многих других местах. И обычное хранилище для лучшего торговца ножами в одном из слабых городов Шестого пояса.

Невольно я оценил силу этого торговца. Властелин. Слабый. Очень слабый. А значит, в своей защите он полагается на других. Или полагается на стражу города. Или я слишком привык думать как человек, который может всё отобрать. Это битва с Эрзум на меня так повлияла? Договор с сектантами, который Райгвар, по сути, нарушил? Или…

— Вот! — довольно воскликнул лавочник, одним движением сменяя россыпь колец на единственный нож. — Недешёвый, сразу предупреждаю.

— Приятель, — снова пихнул меня в плечо Пересмешник. — Не слушай его. Небось купил по случаю за пару треснувших духовных камней, десять лет не мог продать, наконец встретил тебя. Сбивай цену.

— Что её сбивать? Она справедливая, — спокойно заметил лавочник, крутнул нож в руках, заставляя его ловить свет и показывая со всех сторон. — Я торговец старой закалки и не прошу лишнего.

Совсем другой. Ничуть не похожий на нож с волком, который выбрал Пересмешник. Узкий, прямой клинок с заточкой с двух сторон. Больше кинжал, чем нож. Такая же прямая рукоять с упором. Нож неожиданно напомнил мне моё первое оружие — рондель из камня. Конечно же, это был и близко не он. Не та форма, не тот материал, не тот вид клинка, но… Что-то неуловимо общее у них было. И не так уж важно, нужен ли мне вообще этот нож.

Я требовательно протянул руку, и лавочник без слов передал мне нож.

Я сжал пальцы. Приятный хват. Ровно под мою ладонь, не самую большую, но и не маленькую.

Прежде чем торговец успел сказать хоть слово, я уколол себя ножом, позволяя ему получить каплю крови.

— Эй! — охнул торговец.

Через миг я толкнул духовную силу в нож, ощутил его частью себя и всего через вдох понял, что не готов расстаться с этой частью. Кивнул:

— Беру.

— Приятель… — простонал Пересмешник, всплеснув руками. — Да откуда ты такой вылез? Ну кто же с торгашом так себя ведёт? Ты же просто умоляешь его накинуть цену втрое. Эх, молодёжь…

Я пожал плечами, не собираясь ничего отвечать. Давно в прошлом те времена, когда я торговался за каждую яшму и навешивал на торговцев печать, которая предупреждала меня о завышенной цене. Я уже не бедный вольный искатель, а глава Сломанного Клинка.

К тому же…

Я улыбнулся, глядя в глаза лавочнику. Улыбнулся привычно, так, как улыбался в последнее время слишком часто — для Эрзум, для Райгвара, для Чистых, для шестерых беглецов у озера, для тех, кто выбрал свободу и печать змея:

— Сколько?

Тот побледнел, сделал шаг назад — так, что стукнулся спиной о стену, и с навеса посыпалась пыль, — сдавленно выдохнул:

— Здесь стража в десяти шагах.

Пересмешник расхохотался, буквально зашёлся в смехе, закатился клекочущим хохотом, заставляя оглядываться на нас всех прохожих и того самого стражника, что шёл куда-то по своим делам. Затем замолчал, отдышался, шагнул ближе к прилавку и странным, ласковым тоном сказал:

— Ну ты чего? У тебя же просто цену спросили. Называй, — через миг голос его похолодел, загустел. — Называй.

На лавочника этот тон подействовал странно — он встряхнулся, насупился, шагнул обратно и твёрдо произнёс:

— Сто сорок семь. И ни тысячей меньше.

— Хм, — Пересмешник пожал плечами. — Чуть, но всё же дороже моего ножа. Решать тебе, приятель.

А что тут решать? Спустя десять вдохов я уже спрятал нож в кольцо. На законных основаниях, как новый владелец.

Ровно тогда, когда с площади на улицу вышли мои первые люди.

С Полеей впереди.

Донеслась чья-то мыслеречь:

— Ничего себе. Это баба командир у них, что ли? Крупный отряд, и баба глава?

— Опять ты завистью захлёбываешься. Тебе бы такую, да чтобы прикрикивала на тебя построже, да?

— Язык-то придержи!

Я выкинул глупцов из головы уже через три вдоха. Глядел на то, как мои люди, часть моего Ордена, делают шаг на улицу города. Впервые за долгие годы. Впервые выходят из заточения. Зримо видят то, чего были лишены и что получили обратно. Кто-то из них по привычке, вбитой Долиной, глянул сначала под ноги — на собственную тень на чужой мостовой — и лишь потом поднял глаза. К вывескам, к цветным навесам, к женщине с корзиной, к мальчишке, который гнал по камням обруч, к небу над крышами, чистому, без единого барьера Поля Битвы.

Видел их жадные взгляды, слышал, как жадно они вдыхают обычный пыльный воздух, замечал, с каким наслаждением они шагают по грязным и неровным плитам мостовой. Полея шла первой, и только она не смотрела по сторонам — она смотрела вперёд, прямо, до побелевших костяшек сжав пальцы в кулак.

Поджал губы. Я должен дать им больше. Пара лишних дней ничего не решит.

Они это заслужили.

Толкнул мысль:

— Пять дней. Пять дней в городе ваши. Но чтобы никаких проблем.

Полея, не оборачиваясь, сухо, едва уловимо качнула подбородком вниз:

— Спасибо, глава, — через вдох крутнулась на ходу, продолжая идти дальше уже спиной вперёд, вскинула руку и громко сказала: — Пять дней. Отдыхаем здесь пять дней!

Ответом ей стал восторженный гул голосов — тот самый гул-речитатив, которым они отвечали на «полдень», только сейчас в нём не было ни мести, ни верности, одно только ошалелое счастье:

— Слава главе! Слава!

И ни один… Ни один даже глаз не скосил в мою сторону.

— Эй, приятель, — Пересмешник загородил мне обзор. — Я всё же дал тебе совет и хотел научить торговаться. Не хочешь угостить меня вином? В благодарность?

Конечно, это был самый простой способ объединиться и получить повод быть вместе. Но…

Я мотнул головой:

— Не-а, не хочу.

— Ха! — Пересмешник покачал головой. — Молодость-гордость. Ну нет так нет.

Через миг он уже беззаботно шёл прочь.

Следом двинулся и я. Просто потому, что это улица. Не самая широкая, вымощенная стёртыми плитами, которые давно пора перемостить ровнее; из подворотен несло прелыми овощами, а по крышам, перекрикивая торговцев, дрались воробьи. Здесь только два пути. Или к воротам, или от них, до первого перекрёстка. Вот и шёл я вслед за Пересмешником, первым отрядом Верных и Толой, Ловером и Утхалом.

Вот эту троицу, пожалуй, стоит догнать и вместе засесть где-нибудь.

Просто для того, чтобы иметь возможность сидеть, пробовать местный чай, беззаботно крутить головой и внимательно наблюдать восприятием за всеми Верными. Или Освобождёнными?

Нагнал и с широкой улыбкой и такими же широкими объятьями шагнул к Толе и Ловеру:

— Эй! Вот уж кого не ожидал увидеть! Как так вышло, что мы вместе оказались тут?

Тола лишь приподнял брови, а вот Ловер, в новом алом халате с жёлтыми узорами по груди, шагнул навстречу, так же широко раскидывая руки:

— Эй! Юнец! А мы думали, ты оперился, расправил крылья и взлетел так высоко, что нас оттуда и не видно!

Ох уж этот Ловер. Я с неким даже удовольствием вспомнил времена турнира, ложу комтуров и прочее. А через миг с ещё большим удовольствием сжал Ловера в объятьях. Раз, другой, третий, перехватывая и похлопывая его по спине:

— Старик! Сколько лет, сколько Полей Битв!

— Кх! Кх! Кх! — вдохов через шесть Ловер всё же вырвался из моей хватки, вернее, я позволил ему сбежать. Отодвинувшись на шаг, он простонал: — Не могу сообразить, то ли ты так рад меня видеть, то ли решил меня сломать.

— Одно другому не мешает, — ответил я с довольной улыбкой. — Эта встреча что-то да значит. Давайте где-нибудь засядем да поговорим?

Утхал, всё это время бесстрастно смотревший на происходящее, тут же сделал шаг в сторону, швырнул духовный камень очередному лавочнику и негромко спросил:

— Ближайшее место, достойное уставших идущих. Где?

Лавочник, парень, к чему-то пытавшийся отрастить бороду, вернее, её жидкое подобие, ловко поймал духовный камень, задумался на пару вдохов, а затем ткнул пальцем:

— Прямо. Второй перекрёсток направо. Затем третий поворот…

Что сказать, место он подсказал выше всяких похвал. Я успел посидеть во многих местах. В городе Ян, в городе Меча, в городе Цветущей Сливы, немного в разных харчевнях Пятого пояса, даже в одной таверне Альянса Тысячи Сект, так что мне было с чем сравнить. Здесь оказался отличный вид, отличная обстановка и не менее отличная кухня. Второй этаж, открытая галерея над улицей, столик у резных перил; снизу тянуло жареным мясом, кунжутным маслом и дымом угольной жаровни, на которой готовили что-то по традиционному рецепту, без артефактов нагрева, а сверху… Сверху было только небо и ветер, который здесь, в городе, был уже не сухим и красным, а просто тёплым. Даже чай, и тот был очень и очень вкусный, хотя я бы положил в него меньше мёда. Что это вообще за рецепт такой? Хотя… может быть, в этом и есть его отличительная черта?

Пригубил ещё немного, пытаясь определиться.

Так и не понял до конца. Продолжил отпивать мелкими глотками, скорее даже пробуя на языке крошечные порции, чем делая настоящие глотки, а сам в это время тщательно следил за своими людьми, что поодиночке и целыми отрядами входили в город. И продолжил решать для себя, как же я должен их называть.

Не самая важная проблема, не самое лучшее, на что тратить время, но это ведь моё время? Это мой отдых. Разве я не заслужил его? Много вкусной еды, нового чая, безделья и размышлений о чём угодно, только не о проблемах и делах?

И вообще, может быть, я это от Пересмешника заразился? Ну вот этим — называть одну и ту же вещь кучей имён. Он меня — господином того и этого, я — новых подчинённых: то Верными, то Освобождёнными, то Найденными.

Возможно, но я ведь не только бездельник за чаем, но и магистр. Как ни пытайся отдохнуть и бездельничать, полностью свободным от проблем и людей быть невозможно. Я сам выбрал этот путь и должен идти по нему до конца. Даже сидя в чужом городе Шестого пояса. Особенно сидя в чужом городе Шестого пояса. Я дал Верным-Найденным-Освобождённым пять дней. И дал эти пять дней себе.

Сосредоточил больше внимания в одной из точек восприятия.

Небольшой, всего-то в сто человек, отряд во главе с Шандолом. Без маски, без серого или золотого халата — в потёртой коже ватажника, но здесь, в Шестом, скорее в потёртой броне не самого удачливого искателя. Крепкий, с цепким холодным взглядом идущий, руки привычно заложены за спину. Вылитый глава наёмников. В первом ряду за ним — худой, жилистый, с неровно обрезанными волосами. Тот самый. Шандол, как и обещал, держал его при себе.

Шандол махнул рукой:

— Здесь.

Другие бы не заметили, но я заметил. И как он чуть дёрнул запястьем, и как качнулся, переминаясь. Возможно, он использовал и мыслеречь, но я был слишком далеко для того, чтобы подслушать. Зато видел, что он точно использует тайный язык. И что его подчинённый этот язык понимает, потому что уже через вдох широко, довольно ухмыляющийся идущий быстрыми шагами подошёл к двери большого здания, открыл её и громко крикнул:

— Хозяин! Нам сказали, что здесь сто уставших, грязных, измученных Полем Битвы и очень, очень голодных мужчин найдут всё, что только можно пожелать.

— Найдут! — ответили ему так же громко. — Если заплатят за все свои желания.

— Заплатят, если сойдутся в цене!

— Тут тебе рынок, что ли? Там торгуйся. У меня цены твёрдые.

— И никаких скидок за сто моих братьев?

— Уважаемый, оглядись, здесь через одного люди из больших отрядов. Вы потому сюда и пришли, что у меня самая здоровая таверна, потому что дешевле уже некуда.

— Эх! Чё-почём? — с улыбкой спросил Верный.

— Хм, — трактирщик, или кто он там, оглядел уже набившихся в зал Верных и поджал губы, затем процедил: — Та-а-ак… Взгляды, конечно, у вас… Кто старший? Кто будет…

Шандол оборвал его:

— Проблем не будет. Я старший. — Шандол не повышал голоса, говорил негромко, но каждое его слово было твёрдым и многообещающим. — Любому, кто создаст проблемы, я сам вскрою глотку.

— Ты потише, пока стража не услышала, — сморщился трактирщик. — Решайте проблемы за стенами города.

— Так и будет. Тихо и в песках. Но моё обещание ты услышал, — заметил Шандол. — А вот я пока так и не услышал цену.

— Ладно, — медленно кивнул трактирщик. — Комната на шестерых…

— А что получше? Ладно, это, похоже, будет долгий разговор, — оборвал его Шандол и повёл рукой, отдавая приказ. — За столы. Начнём с еды.

Я проследил, как Верные молча заполнили почти четверть зала, как принялись бегать среди столов слуги, как продолжил расспрашивать о ценах Шандол, и оттянул большую часть концентрации из этой точки восприятия. Никаких проблем. Разве что излишняя мрачность моих людей и чрезмерная молчаливость, странно выглядящая для их жадных взглядов. Сто человек — и ни одного лишнего звука, кроме скрипа лавок и стука глиняных чаш о столы. Шандол на них, что ли, так влияет? Отряд Полеи выглядел более… живым и обычным. Трактирщик, судя по лицу и подозрительным взглядам, тоже предпочёл бы пьяный ор. Но все должны понимать, что Предводители могут молчать, не размыкая губ, и при этом болтать без умолку мыслеречью.

Дальше. Я сосредоточился на новой точке восприятия и продолжил размышления.

Если называть их и только их Верными, то остальные орденцы будут, мягко говоря, недовольны. Мне ни к чему споры о том, кто верный, кто самый верный, а кто единственно верный. Одно дело шутить об этом, одно дело напирать на это, ведя разговор и убеждение в нужную сторону, а совсем другое — раз за разом выделять их из других бывших Каменных.

Нехорошо.

Но и менять название, что я уже им дал, по сути, одарил, тоже нехорошо. И, возможно, даже более нехорошо. Да, одни Сломанные, другие Верные. Но те же люди Красноволосого и вовсе, по сути, безымянные и безвестные.

— Воды! Две здоровые лохани горячей воды! Кипятка! Крутого! Так, чтобы шкура волдырями шла! — восторженно орал какой-то седой идущий из отряда Тоирима.

— Тебе одному, что ли? — неожиданно, но у того в отряде нашлись сразу две женщины. — Нам первым! Первыми, мы говорим.

Старик закряхтел, нехотя кивнул. Из-за перегородки уже несло паром, мылом, травами и распаренным деревом, плескала вода.

Через вдох раздалось сразу пять воплей:

— А мне следующему!

— И мне!

— И мне!

— А мне вина бочку! К гарху ваш кипяток!

Тоирим так сверкнул глазами, что его подчинённый чуть не подавился, быстро поправился:

— Кувшин! Один небольшой кувшин. Маленький такой, небольшой, — впрочем, руками он показывал такой кувшин, что его не каждый Закалка бы поднял, особенно по лестнице, таская воду с реки на огород.

Ну, не думаю, что у Тоирима он напьётся, но сюда стоит заглянуть через пару тысяч вдохов.

Я сместил точку восприятия, отвлёкся на толчок в бок.

— Что есть-то будешь, юнец? — спросил Ловер.

Хмыкнул:

— Напоминаешь мне другого вредного старика, который так же пытался меня поддеть и каждые три вдоха именовал мальцом.

— И в мыслях не было! — возмутился Ловер, но глаза говорили сами за себя.

— Да, да, да, — покивал я и попросил слугу: — Что лучшее у вас готовят, что бы ты посоветовал попробовать тому, кто любит поесть и не хочет уйти отсюда разочарованным?

— Мясо побольше-поменьше? Поострее, послабее? Зелень да-нет? — тут же спросил слуга.

— Побольше, поострее, да, — коротко выбрал я.

Слуга быстро кивнул и не подвёл. Впрочем, сегодня в десятках таверн по всему городу ели особенно много, долго, перебирая блюдо за блюдом и не собираясь останавливаться.

Возможно, именно в этот вечер Освобождённые наконец окончательно поверили в то, что Долина Каменных Костей позади.

Не тогда, когда чадила крепость Эрзум.

Не тогда, когда мы шагнули в самое Сердце Долины.

Не тогда, когда они склонились передо мной в признании.

Даже не тогда, когда собрались у костра и впервые за долгие годы ели вкусную пищу.

Сегодня и только сегодня. За едой, вином, играми и с женщинами. И, конечно, мужчинами. Бывшие Сёстры тоже почувствовали сегодня, что все испытания, лишения, обязательства и решения — позади.

Они свободны.

Второй день был таким же. Город всё так же пах пылью, хлебом, гнилыми фруктами, жареным мясом и разогретой черепицей, а в десятке таверн разом кто-то пел — нестройно, хрипло, забытые за шестьдесят лет песни. Идущие, опытные, сильные, Предводители и Властелины, да даже немногие Мастера, вполне способны были если уж не есть сутками напролёт, так сутками пить и сутками наслаждаться всем остальным.

Город не оставил без внимания наплыв никому не знакомых отрядов. Я заметил и удвоенную стражу, и появление болтунов и собутыльников рядом с моими людьми.

Не имел ничего против. Глава города и местная стража — молодцы, крепко знают своё дело. Ещё крепче его знали бывшие Чистые, Пики и прочие, а сейчас комтуры, управители и попечители: они пристально следили за своими подчинёнными. Что там продолжали выяснять между собой Полея и Грабош, я старательно не слушал — это не моё дело, будь я хоть трижды магистром. Да и те, даже простые послушники бывшего Отсева, не ушедшие на свободу вольными, держали себя в руках. Орден Освобождённых и Верных гулял и праздновал. Духовные камни, выделенные мной на отдых, лились рекой. Но при этом ни один из Освобождённых и Верных не позволил втянуть себя в драку и остаться виноватым.

На третий день они устали от выбранных ими мест и развлечений и потянулись на улицы и в новые трактиры. А город, который поначалу косился на них, к третьему дню привык, и только стража так и осталась удвоенной.

На четвёртый день они вроде как за совместными попойками перезнакомились, перемешались и уже не делали вид, что незнакомы. Делали вид, что жутко рады знакомству, и прочее. Ловер, к слову, так и не вылез из-за одного стола с Киволом — теперь уже без золотого халата между ними.

Оценив одну из встреч, я покачал головой и признался:

— Никак не могу понять, кого я приобрёл, кем они станут в Ордене. То ли отделением Меча, которое будет выходить на битвы вне зон запрета, то ли отделением охранителей и дознавателей. Их, кажется, через одного можно отдавать в помощники Гисту и Колезалу, а каждого четвёртого — к Озману.

Пересмешник тут же ответил:

— Господин талантов и свободных, к чему ограничивать их или решать за них? У них есть старшие, которые лучше знают их, у них есть своё мнение, в конце концов. Меньше думайте о них, а больше о себе. Последний день отдыха, а затем вам вести их к Каменному Лабиринту. А там старейшины, заместитель, советник, проблемы с Кунг и прочее.

Я признал:

— Умеешь ты испортить настроение.

— Так рано его портить, господин, ещё целый день. Спускайтесь вниз. Вы всё приглядываете за городом, а упускаете то, что под носом. Здесь уже третий день старик развлекает всех байками. И он в этом хорош. На деле не говорит ничего толком, юлит, рассказывает сущую ерунду, а ведь поди ты — все остаются довольными, ещё и духовных камней ему отсыпают.

Я рассеял одну из точек восприятия, сгустил её уже здесь, под собой, на первом этаже. Нашёл и старика, сидящего на небольшом возвышении и с удовольствием, жмурясь, пьющего чай, и торговца, что продал мне и Пересмешнику ножи, и целую толпу Верных, занявших левый зал, и…

Невольно прищурился, с подозрением покосился в пустоту у окна. Да нет, не мог Пересмешник знать о таком. Или мог? Мог Седой много и с удовольствием болтать о событиях в городе Ян?

Но это второй вопрос. Первый — какого дарса она здесь делает?

Она — это Лая, которая сидела в дальнем углу зала и неспешно цедила отвар из чаши.

Что она вообще забыла в Шестом поясе?

— Господин? — протянул Пересмешник от окна.

Поймал себя на том, что стою, плотно сжав губы и уставившись вниз и в угол — словно смотрел на Лаю не восприятием, а глазами сквозь перекрытия всех этажей, комнаты и снующих по коридорам жильцов и слуг.

Мотнул головой — ничего.

Шагнул к двери. На ходу провёл пальцами по лбу и носу, проверяя личину, в которой вошёл в город, через миг ещё и глянул на себя со стороны, будто сомневаясь в том, что ощущали пальцы.

Уже не юноша — крепкий мужчина, чем-то смахивающий на Атрия, но лишь смахивающий, совсем не он. Нос с горбинкой, холодный взгляд, выступающие скулы, множество тонких синих прядей в волосах, которые так и не скрыли выстриженных пятен с длинной щетиной, зелёный халат с алым поясом.

На середине лестницы первого этажа на пару вдохов замер, оглядывая зал глазами. Низкий потолок, полосы солнца из щелей ставен, в которых плавала пыль, тяжёлый дух чая, пота и сладковатого дыма курильниц. И голос старика — негромкий, надтреснутый, но зал слушал его заворожённо.

Почти битком, но именно что почти, все стараются устроиться поближе к возвышению со стариком, дальние столы свободны.

Лая на месте. Сидит, всё так же тянет что-то из чашки. Моё появление заметила, скользнула безразличным взглядом поверх чашки и тут же отвела глаза, не задержавшись и, конечно же, не узнав. Всё тот же острый профиль, высокие скулы, всё тот же холодный взгляд зелёных глаз. Почти всё тот же. Тяжелее, чем раньше.

Я тоже не задержался на ней взглядом, увидел достаточно и увидел главное.

Печать на месте.

Значит, она не сбежала, а продолжает выполнять своё задание-наказание. И значит, если она сейчас повернёт голову и всмотрится по-настоящему, между нами останется только маска. Притворяющаяся живой и тёплой маска чужого лица — и ничего больше.

И что из этого?

Подскочившего слугу заткнул одним жестом, дошёл до примеченного столика у стены, только там приказал:

— Чаю, — уточнил через миг. — Что у вас есть лучшего?

— Что именно желает господин? — зачастил слуга, стараясь — безуспешно — не коситься на мою голову. — Есть чай из…

Я оборвал его снова, повторил:

— Лучшего чая. Три вида. На твой выбор, — провёл рукой над столом, оставляя на старой столешнице два камня.

Слуга торопливо согнулся:

— Понял, господин.

Едва он отошёл, как ближе к дверям встал молодой наёмник в потёртой кожаной куртке поверх старого халата, с перевязью через плечо и рукоятью, что торчала над ним. Он приложил кулак к ладони, но поклон вышел торопливым, смазанным:

— Уважаемый! Расскажите о Долине Бесконечной Битвы! А правда, что там предатели Империи с сектами торгуют?

По залу прокатился шорох: кто-то поперхнулся вином, кто-то, наоборот, подался вперёд, отодвинув тарелку. Двое за столом у окна переглянулись и разом отставили чашки.

А вот за дверью, в соседнем зале, стало тихо.

Я не повернул головы. Лишь толкнул мыслеречь к старшему, к Праголу:

— Спокойно. Пьём дальше.

Возможно, зря. Скорее всего, зря. Но мыслеречь уже не отозвать обратно, не поймать.

Спустя несколько вдохов за стеной нарочито громко заржали, кто-то потребовал ещё вина, женский голос загоготал над сальной шуткой одного из Верных.

Я одобрительно кивнул. Хорошо. Со стороны — всё тот же пьяный сброд. Но я знал: теперь там слушают каждое слово и жадно ждут новой байки. Нашёл же время этот парень узнать о Долинах.

А старик-рассказчик не спешил. Подлил себе чая из кувшинчика, поглядел на наёмника поверх пиалы. Пауза тянулась, и наёмник начал переминаться с ноги на ногу.

— Долина Бесконечной Битвы… — старик сделал глоток. — Ты хоть знаешь, младший, где она?

Я невольно выдохнул. Это скорее о той, где были Самум и Лир Гарой. Всё проще.

Впрочем, чем дольше я слушал, тем больше понимал, что Пересмешник был прав.

Говорит много и красиво, но по большей части ни о чём. Хотя, конечно, его шутки про Кунг, замечания про предателей и прочее были в меру остры. Да только вот по-настоящему острое и ядовитое — про кровавые жернова — он на деле заткнул, заболтал, пусть и в половине шага от края. Но в половине от, а не в половине за.

За время этой байки я успел трижды осмотреть Лаю и подметить то, что раньше упустил.

Шрам.

Шрам на руке, которого быть не могло. Бледный, тонкий, заметный, только когда она поднимала чашку. Я подлечил ей руку. Не до конца, но главную проблему вылечил, устранил преграду, если можно так сказать. За эти годы тело Предводителя должно было справиться со всем остальным, и шрам должен был исчезнуть.

Но не исчез.

Почему?

Старику снова задали вопрос, но в этот раз такой ерундовый, что не было смысла вникать и слушать. Пробои, надо же. Это просто лень идущего, который не желает хоть немного подумать сам.

Пока старик развлекал глупого идущего, я успел ещё раз всмотреться в Лаю. Вернее, в то, как она пьёт, как держит чашку и как шевелит рукой и пальцами. Всмотреться и убедиться — от былой травмы ни следа. Шрам либо оставлен нарочно — она запретила своему телу рассасывать его, — либо нанесён заново.

Зачем?

Простой вопрос и простой ответ.

Чтобы помнить. Только для этого идущие оставляют шрамы. Чтобы иметь зримое подтверждение былого. Ошибки. События. Ненависти.

— …Но имя их объявлено преступным, долг их выкуплен, и платят они его в долинах. Впереди всех. Под мечи, под техники, под Собиратели Душ.

Чашка в руках Прагола треснула.

Пересмешник ошибся. Я и сам ошибся. Старик-рассказчик болтает много, искусно сплетая пустую болтовню и вещи ценой десяти шагов за край пропасти.

За стеной, в соседнем зале, негромко, вразнобой затянули какую-то застольную. Пьяные голоса, нестройный хор — со стороны и слушать нечего, сброд горланит. Я один во всей таверне слышал, что мотив у песни не застольный. Я один и каждый из Верных. Под такой мотив говорить о полдне, тенях и верности. Они и говорили.

Хозяин, вина! Мы устали с дороги,

И пыль на зубах, и кисет пустоват.

Пускай отдохнут наши старые ноги,

Пускай поработает пьяный язык.

Заказчик клянётся, что дело пустое:

«Сходить за гряду да вернуться к утру».

Мы цену назначим, пожалуй, двойную —

За то, что он сам не идёт на гору.

Лей, хозяин, лей вино,

До дна ещё далеко!

Солнце станет над окном —

Тени спрячем под столом.

Я не стал обрывать песню. Не имел на это права. Зато имели они. Право помнить. Право, которое было и у других.

Спросил у Пересмешника:

— Фракция, которой принадлежит город…

Он перебил меня:

— Семья Алого Агата? Их имя…

Я недовольно спросил:

— Как будто мне нужно запоминать их имя. Может быть, ты ещё и начнёшь с меня требовать назвать три их сильные и три слабые стороны? С чего бы вдруг ты решил заменить мне старейшин и советника?

— Понял, господин умных и далёких, молчу.

Я смирил раздражение, которого Пересмешник не заслужил, отпил уже остывшего чая, толкнул слуге мыслеречь «подойди», Пересмешнику же отправил другое, повторил вопрос:

— Фракция, которой принадлежит город, как-то связана с кланом Арраун?

Пересмешник молчал пару вдохов, а затем вдруг засмеялся и спросил:

— То есть я не должен заменять советника, но должен его заменять? Господин, определитесь!

От окна тянуло сквозняком, а пустота там, кажется, ухмылялась. Если он думал меня смутить, то зря.

— Я давно определился. Ты должен быть лучшей заменой! Отвечать должен, а требовать — нет.

Пересмешник аж поперхнулся, заставив меня самодовольно приподнять уголок губ.

— Однако, господин…

Я перебил его, продолжив сам:

— Лучших советующих. Ты ведь не терял эти дни впустую, в отличие от своего господина отдыхающего?

— Ха-а-а, — выдохнул Пересмешник, сдался. — Ладно, — через миг его тон снова изменился, стал нравоучительным, тягучим. — Это хорошо, что вы спросили, господин. Эти две фракции связаны. Можно считать, что здесь Алый Агат подчиняются Кунг, и именно Кунг считаются главным кланом Шестого пояса, но в Пятом местные считаются младшими Арраун. У них там есть немного владений, и Кунг им там не помогут. Зато помогают Арраун. С торговлей и прочим. Поэтому переходить в Пятый, к землям Краут и нашим границам, лучше всего отсюда, а не переться пару недель через Поля Битв к новому городу и его порталу. Это вызовет меньше подозрений, господин многих отрядов.

Думая о своём, я поправил его:

— Господин многочисленных отрядов.

— Да что такое сегодня со мной? — изумился Пересмешник. — Или с вами, господин? Вы за эти дни стали умнее в три раза?

Я не стал ничего отвечать. Значит, младшие. И Поля Битвы вокруг. Сын Пиатрия…

Я вдруг понял, что не знаю, как его зовут. Попытался вспомнить и осознал, что не выйдет. Можно вспомнить то, что забыл, но нельзя вспомнить то, чего не знал. Память моя была пуста. Я никогда не знал ни как зовут жену Пиатрия, ни как зовут его сына.

С усилием потёр зудящую бровь. Потёр, с раздражением понимая, что тру не её, а маску. Да, хорошую маску, что создаёт мне новое, живое, тёплое лицо, которое можно гладить и не понять, что под пальцами подделка, артефакт, кожа, сталь, камень и духовные камни, связанные воедино многими слоями символов обращений к Небу и прочим.

Но сейчас меня мучило не это, а совсем другая мысль…

Сколько в моём желании причинить справедливость за смерть Пиатрия было моего, а сколько — приросшей ко мне маски?

Спохватившись, обратился к печати над головой Лаи, с облегчением найдя в ней оба имени. И имя жены, и имя сына.

Но облегчение мгновенно сменилось ещё большим сомнением.

Значит… Значит — знал. Значит — помнил. Помнил и забыл так основательно, что не сохранил даже намёка на знание.

Лая вдруг повернула ко мне голову, прищурилась, вглядываясь в меня. Я замер. Сердце ударило один раз — тяжело, гулко, как молот о наковальню, — а затем я медленно отнял руку от брови и причесал себя пятернёй, пропуская через пальцы пряди длинных волос и приглаживая колючесть отрастающих. Раз, другой, третий, затем закатил глаза и громко крикнул:

— Слуга! Я долго ждать буду? Мой чай остыл!

Лая пренебрежительно подняла уголок губ и отвернулась, позволив мне выдохнуть и вернуться к тяжёлым мыслям.

Хорош причинятель справедливости, который не помнит имён.

Поджал губы.

А должен ли вообще их помнить?

— Господин! Простите, господин, — подскочивший слуга принялся кланяться. — Сегодня так много гостей, что не успеваем обслужить всех, господин. От заведения ещё один сорт чая в качестве извинения. Что вы возьмёте к нему, господин? Выпечку? Мёд? Может быть, вы проголодались и желаете мяса?

— Ничего, — буркнул я, недовольный тем, что он оборвал мои мысли. — Два чая. Второй я оплачу.

— Понял, господин, — вновь согнулся слуга в поклоне. — Тогда я позволю себе смелость принести чайный набор, чтобы новая заварка не остыла и не потеряла вкус и аромат.

Я отпустил его коротким жестом, проводил в спину тяжёлым, застывшим взглядом, вернулся к своим мыслям.

А должен ли вообще их помнить? Здесь один слуга не успевает за жалким десятком гостей. А у меня сейчас Большой, Малый, Верный Орден. Перевёрнутое Небо, тайная тропа через город Тысячи Этажей, задания Стражей Тюремных поясов, задания Изарда, задания духа Испытания, перековка себя… Мне важнее помнить имена погибших братьев, чем имя жены своего случайного нанимателя.

Криво усмехнулся.

Да уж. Насколько проще тем, кто идёт вперёд, не задаваясь лишними сомнениями и не погружаясь в раздумья по всякой чепухе. Притащил тысячу человек на ритуал, получил новое ложное Испытание и даже не думаешь, что убил тысячу жертв — так, ерунда, не стоящая даже мимолётной мысли.

Краем глаза оценил яркость печати над головой Лаи.

Стоит ли закончить её служение? Стоит ли дать ей выбор — продолжать его добровольно или закончить?

С чего бы?

Не вижу, чтобы она страдала. Стала явно сильнее, одета лучше, кожа лица не обветрена. Вон, шляется по тавернам и слушает байки.

Это прошлое, которое напомнило о себе, заставило сомневаться. Это то, что я тоже должен пройти и перековать. Иначе мне что, опять видеть лицо Лаи в испытании? Да кто она такая, что заслужила подобную честь? Она — прошлое.

Рассеял точку восприятия, которой следил за ней.

Это прошлое.

Занялся принесённым набором, залил чай, быстро слил первую заварку, поднёс к носу, вдыхая аромат. Неплохо. Неяркий, освежающий аромат. Прикрыл глаза от удовольствия.

Возле остановился кто-то, сделал шаг ближе.

Я покосился. Высокий, плотный. Не из моих Верных. Негромко сказал ему:

— Собрат-идущий, мне не нужны лишние за столом, не то настроение. Выбери другой.

Пригубил, делая первый глоток, — и поперхнулся. Чай вдруг стал горьким, зал — далёким и глухим, словно кто-то накрыл его формацией Тишины, а чашка едва не лопнула в пальцах. Мыслеречь ударила в виски холодно и насмешливо:

— Так-так-так. Не зря я сюда мчался. Всё верно. Это ты, Леград. Его все ищут, ждут, а он, плешивый, сидит в дрянной забегаловке и слушает лживые байки от всяких бездельников. Потрясающе.

***

Очень, очень далеко, совсем в другом Поясе, в беседке огромного, ухоженного сада, где в вечернем воздухе плыл запах Жасмина Семи Меридианов, а в пруду под ивами гасли последние отсветы заката, губы Лейлы шевельнулись, негромко произнося:

— Так что ты выберешь, брат, что ты выберешь? Сократишь ли ты этот лишний день или продлишь?