Глава 1

Последняя сосна росла на самой опушке, и Больд, не замедляя бега, толкнулся от нее ногой, а она выскочила из земли вместе с корнями и улетела куда-то назад.

Валить впереди было уже нечего, лес кончился, и за ним открылось широкое поле, а вдалеке показались стены Северана. Ход Больд сбавлял понемногу, чтобы не пропахать с разбегу борозду до самых ворот, а сам вовсю глазел и радовался.

За последние годы почти ничего тут не поменялось, стены у города все такие же высоченные, с башнями, и частокол в Пороге рядом с ними сошел бы за плетень. Хотя в самом городе Больд никогда и не бывал, слишком рано у него проснулся путь и потому города всегда были не для него.

Под стенами теперь лагерь, да такой здоровенный, что ни конца ни края не видать, и над шатрами низко стелется дым от костров. Так оно и должно быть, на то он и город, народу вон сколько, невест поди полно, и всякая к свадьбе прихорашивается. А значит, платья продаются в каждой лавке, и самое лучшее уж точно найдется.

На дорогу Больд выбрался уже шагом, по ней идти приличнее, да и все так ходят, а не ломятся через лес. Шагать по ровному после целого дня напролом оказалось даже чудно, ноги сами просятся свернуть туда, где сосны погуще.

Вот теперь Больд и прислушался к себе как следует, а внутри тихо и просторно. Основы он за день растряс немало, где на деревья, где у реки, так что плещется она на самом донышке, а злость, которой только дай повод, спит себе клубком и даже не шевелится. Значит, в город можно заходить смело, ничего такого не случится, ну разве что по мелочи что-нибудь заденет, но это не в счет.

Вечерело, солнце уже скрылось за лесом, и с поля потянуло холодком, а сапоги на разъезженной колее увязали по самую щиколотку.

Лагерь обнесли баррикадами, а сложили их из чего попало. Тут и перевернутые телеги, и набитые камнем бочки, а из одной кучи торчит резная золоченая ножка от господского кресла, и что она там сторожит, непонятно. Больду такой забор понравился, люди старались, это сразу заметно, только перелезать через него неудобно, а в узких лазах топчутся караульные.

Остановили его у первого же прохода, двое стражников скрестили перед ним алебарды, а их старший поднял фонарь, прищурился и долго соображал, с какого конца за него браться.

— Стой! Кто таков, откуда будешь?

— Больд я, — с готовностью отозвался здоровяк. — Из Порога, деревушка у нас такая, на севере.

— И чего тебе тут надо?

— Платье, — с нежностью вздохнул Больд. — Но не мне, не подумайте! Невесте своей…

— Карманы выворачивай, — велел старший, не оценив романтики.

В карманах у Больда нашлись хлебные крошки да сосновая шишка, которую он прихватил в лесу невесть когда, хотел медведю подарить, да не догнал. Старший повертел ее перед фонарем и даже потряс над ухом, а потом взялся охлопывать Больда по бокам. Обыскивал он дотошно, прошелся по пузу и по поясу, а выше груди лезть не решился и плечи оставил на совести хозяина. Больд не возражал, всё правильно, мало ли кто чего несет, у них в Пороге на воротах тоже каждого досматривают.

— А на поясе что?

Мешочек Больд еще у реки затянул тугим узлом, и теперь распутывал его долго, пыхтя и высунув кончик языка, а стражники терпеливо ждали. Наконец дело пошло, старший посветил внутрь да так и застыл, серебра там оказалось столько, что впору фонарь гасить.

Караульные переглянулись, и один из них присвистнул.

— Ты бы, дядя, прятал его подальше, — предупредил старший и зачем-то оглянулся на лагерь. — Народ тут всякий.

— Так вы же сами спросили, — не понял намека Больд и принялся затягивать узел.

За проходом начался сам лагерь, и на Больда оборачивались все до единого. Ребятня бросала свои игры и застывала с открытыми ртами, а бабы загоняли детей к шатрам. Мужик с ведром и вовсе шагнул в лужу, лишь бы уступить ему дорогу, а собака под телегой прижала уши и забилась поглубже. Больд здоровался со всеми, и кое-кто ему даже отвечал, а один малец, подкравшись сзади, потрогал его за палец и с визгом умчался к мамке хвастаться.

Пугливые тут люди, ну так понятно, натерпелись, с родных мест сорвались. После такого кто хочешь начнет от каждого шороха вздрагивать.

У второго прохода, уже в глубине лагеря, досматривали так же, только к завалу здесь жалась очередь, и пока стражник копался у Больда в карманах, народ вокруг вытягивал шеи и прислушивался.

— Из Порога, говоришь? — встрепенулся тощий мужик в драном тулупе, когда Больд назвался. — А правда, что у вас там по восемь медяков платят? За этот... как его... человекодень?

Слово он выговорил старательно, по кусочкам, нес его, похоже, издалека и боялся растерять.

Как там в Пороге ведут счет, Больд толком не знает, у него с Реем вышло по-другому, зато мешочек как раз в руках, и он опять его развязал.

— Про это не скажу, а мне вообще за день работы столько заплатили, — добродушно сообщил он и тряхнул серебро, чтобы звякнуло.

Над очередью пронесся завистливый вздох, а кто-то от неожиданности сел прямо в грязь. Уточнять Больд не стал, что за тот день свалил леса на целый квадратный килохорг, зачем людям голову забивать.

— Заливаешь! — выкрикнул тощий, и его тут же подхватили.

— Не платят столько! Нигде не платят!

— Ограбил, поди, кого, — уверенно закивал сосед в облезлой шапке.

Больд от таких слов расстроился и шагнул к крикуну поближе, хотел узнать, откуда такие мысли. Тот шарахнулся и уперся спиной в очередь, и обвинения у него сразу кончились, а соседа в шапке рядом уже не оказалось.

— Ну, может, и платят, — забормотал тощий. — А Порог этот далеко?

— Да не, — Больд беспечно махнул лапищей в сторону леса. — За денек добежать можно.

Тощий прикинул что-то на пальцах и покосился на Больдовы ноги, после чего вопросов у него больше не нашлось.

На третьем проходе досматривать его уже не стали, молва по лагерю бежит быстрее любого Больда, и стражник замахал фонарем еще издали.

— Это который за платьем? Проходи давай, проходи!

Тем временем совсем стемнело, и дальше пробираться пришлось почти на ощупь. Тропки между шатрами и шалашами узкие, двоим не разойтись, а Больд и один-то еле влезает, так что ступал он осторожно, высоко задирая ноги над растяжками, а когда какую-нибудь все-таки цеплял, шепотом просил прощения.

У костров еще сидят, кто кашу доедает, кто сушит портянки, а детей уже уложили, и из-под рогож доносится сонное посапывание. Стены отсюда видать куда лучше, и факелы на гребне мигают уже среди звезд. Больд загляделся, разинув рот, и под ноги смотреть перестал. Это ж сколько камня, а кто-то ведь его клал, ряд за рядом, и ни разу не сбился, Хоргу бы тут понравилось.

В этот миг что-то сухо щелкнуло, причем сразу в нескольких местах, следом протяжно затрещало, и Больд спохватился. Шатер, на который он наступил, сложился под сапогом вместе с колышками, а из-под рогожи донеслась приглушенная ругань.

— Ой... — Больд поспешно убрал ногу. — Оно само...

Куча заходила ходуном, и из нее, расшвыривая обломки палок, полез мужичок, засучивая рукава.

— Да я тебе!.. — начал он, выпрямляясь, и с разгону уткнулся лбом Больду в пупок.

Мужичок замер и стал понемногу запрокидывать голову, а Больд всё не кончался, и чем выше тот смотрел, тем меньше у него оставалось запала.

— Да ничего, — выдохнул он и пригладил вздыбленные вихры. — Починю.

— Да давай помогу хоть, чего уж, — Больд уже наклонился за рогожей.

— Не-не, не надо! — мужичок вцепился в свое добро обеими руками. — Я сам. Ты это... иди вон к огню, погрейся. Посиди там. Тихонько.

Костер горел у соседнего шатра, и место у огня Больду уступили, хоть и не сразу, сперва всем кругом прикидывали, куда бы его пристроить, чтобы никого не придавил. Больд уселся подальше от углей и прикрыл глаза, вытянув ноги. Тепло забирается под рубаху, а у костра неторопливо текут разговоры, и слушать их одно удовольствие, особенно когда никуда не надо бежать.

— А на севере-то, слыхали? — дядька в лисьем треухе подбросил в огонь сучок и обвел всех значительным взглядом. — Чудище объявилось! Сам слышал, переправу разрушил!

— Да какой там разрушил? — тут же перебил его сосед с подвязанной щекой. — Баржу сожрал! Мой свояк сам там видел, он мне и рассказывал. Землю перекопал, берег обрушил, ужас что творилось!

— Ужас какой, — запричитал Больд, приоткрыв один глаз, и сидевшие рядом вздрогнули. — Страсти какие! Представляете, я же сам недавно там шел, через эту переправу! Хорошо хоть с чудищем разминулись, чудо, не иначе!

У костра ему дружно посочувствовали, а старушка в двух платках пошарила в корзинке и сунула ему пирожок.

— Покушай, бедненький, — вздохнула она и погладила его по коленке. — Повезло тебе, страстей каких натерпелся, сердешный.

Угощение попалось еще теплое, с капустой, и Больд проглотил его в один укус, а от его благодарностей бабка смутилась и закуталась в платки по самые глаза. Дагна, конечно, кормит сытнее, но и такие пирожки ничего, а уж от души-то как дали.

— Это еще что, — не унимался дядька, которому так и не дали договорить. — Оно потом и речных разогнало, тех, что с кортиками у переправы сидели. Так кое-кто из них, слыхал, до самого Северана в одном сапоге драпал.

— В разноцветном? — оживился с той стороны костра мужик с заплатами на локтях.

— А ты почем знаешь?

— Так он с меня на той переправе два серебряка содрал, — злорадно хмыкнул тот. — Сапоги-то я запомнил.

Кругом засмеялись, и обладатель подвязанной щеки тоже не захотел отставать.

— Свояк говорит, оно и перину сожрало, — припомнил он. — Пух потом над рекой до самого вечера летал.

— Перину-то зачем? — изумилась молодуха с ребенком на руках.

— Видать, мягкое любит, — рассудил первый рассказчик.

— А еще, — сосед поманил всех к себе, и смех понемногу утих, — в лесу на него охотники наткнулись. Так оно их даже не заметило, мимо прошло, а за ним просека голая, лес лежит рядами, и тянется она прямиком сюда, на Северан.

— Ох ты ж! — бабка схватилась за щеку.

— А на что ему Северан? — молодуха покрепче прижала к себе спящего малыша.

— Известно на что, — мрачно буркнул дядька. — Народу тут пропасть, есть чем поживиться.

— Тьфу на тебя, на ночь глядя! — бабка замахнулась на него корзинкой.

Больд поежился и глянул на городские стены, благо высокие, такую махину никакое чудище запросто не перешагнет. А то он Дагне платье везти собрался, а тут такое творится.

— А ты сам-то, сынок, в город зачем? — бабка подсунула ему второй пирожок.

— За платьем, — расцвел Больд. — Для Дагны, невеста она моя. Самое лучшее куплю!

Слушатели заулыбались, даже любитель страшилок подобрел и пожелал удачи. А мужичок, которому Больд сложил шатер, чинить его так и не взялся и сидел напротив, настороженно следя за гостем.

Посидел Больд еще, сколько прилично, и поднялся, сперва на одно колено, потом на ноги, чтобы никого не задеть. Хорошо тут, но платье само к нему не придет. За спиной, когда он отошел на десяток шагов, кто-то облегченно выдохнул, и сразу застучали колышки.

За лагерем начался пригород, где тесные домишки лепятся один к другому, а между ними петляют кривые улочки. Ставни захлопывались то справа, то слева, а за чьим-то забором с лязгом задвинули засов. Прохожих почти не осталось, а последний, кто попался навстречу, завидев Больда, бочком перебрался на другую сторону.

Задерживаться тут Больд не собирался, платья наверняка продают не в пригороде, а там, за стенами, где дома каменные, и он зашагал прямиком к главным воротам.

Заперли там уже наглухо, ни щелочки не оставили, оно и правильно, по темноте всякое бродит, так что Больд ничуть не огорчился.

Думал он недолго, ведь если заночевать тут, у самых ворот, то утром никто вперед не пролезет, и к лавкам он прибежит первым, пока платье не разобрали.

Устроился он у створок, навалился на них спиной, и ворота тихонько скрипнули принимая вес. Земля под ним холодная, зато опора надежная, не шатается, и глаза у Больда закрылись сами собой.

Сквозь сон в спину ему что-то неуверенно тыкалось вразнобой, но Больд только поерзал и привалился поудобнее, мало ли кому там не спится.

Где-то наверху приглушенно кричали, но слов не разобрать, и в полудреме Больд решил, что это кто-то пораньше встал и теперь голосит. А зачем? Ну пусть орут, чего ж такого, у людей свои дела.

Откуда-то из пригорода пахнуло свежим хлебом, и Больд, не просыпаясь, облизнулся. Храпит он со вкусом, так что под ним мелко дрожала земля, а за ней гудят и башни, и вся стена, сколько ее есть. Под этот гул спится даже спокойнее, у него дома по ночам тоже всё дрожит.

Толчки в спину становились всё настырнее, и под кряхтение в несколько голосов Больда помаленьку подпихивало вперед.

— Ну еще чуть-чуть... — не открывая глаз, пробормотал он и навалился, а створки, жалобно охнув, захлопнулись обратно.

Прошло какое-то время, и уже загомонили не наверху, а под боком. Сквозь храп долетел тоненький голос, вроде бы бабкин, той, что с пирожками.

— Да вы ему про платье скажите! — посоветовала она стражникам на стене. — Он за ним и пришел!

Слово «платье» пробило сон мгновенно, и Больд, распахнув глаза, вскочил. Створки, на которые изнутри налегали всем нарядом, вылетели наружу, и из города кувырком вывалилась целая куча стражников. Прокатились они мимо Больда и легли рядком, носами в грязь, прямо перед очередью.

Больд огляделся, а у его ног ворочается наряд, и алебарды раскиданы вокруг веером. Очередь молчит, и бабка с пирожками прижимает к груди корзинку. А на стене, по всему гребню, ощетинились копья, полгарнизона там выстроилось, не меньше, и целятся почему-то вниз, прямо в него.

— Ты... ты зачем ворота держал? — донеслось из грязи.

— Так я не держал, — растерялся Больд. — Я это... спал.

Хоть он так толком и не понял, что тут стряслось, но извинился перед каждым, начиная с тех, кто в грязи, а под конец помахал ручкой и стене. Алебарды он собрал в аккуратную охапку и раздал каждому по штуке, и только одна в свалке погнулась, на нее, судя по всему, грохнулись всем весом. Больд порылся в мешочке и протянул ее хозяину серебряк, поломал, значит, плати, без этого никак.

Стражник отшатнулся от монеты, словно от змеи, и спрятал руки за спину.

— Убери! Нас за такое у столба дерут!

— Так за алебарду же, — Больд настойчиво сунул серебряк поближе. — Помялась ведь.

— Убери, говорю!

Стражник пятился, Больд не отставал, и препирались они, пока серебряк каким-то образом не провалился караульному за голенище. Больд затолкал его туда сам, а тот как раз отвернулся и с интересом разглядывал поле. Теперь оба делают вид, что ничего не было, один изучает дорогу, другой любуется башней, и всем от этого спокойнее.

К писарю Больд, ясное дело, пошел первым, место-то он занял еще с вечера, все видели. За столиком у ворот, с дощечкой и пером, сидел носатый человечек и при виде Больда чуть не свалился с табурета.

— Цель визита?

— Платье, — просиял Больд. — Вот примерно на такой рост.

Ладонь он поставил где-то на уровне живота, а потом, подумав, поднял чуть выше.

— Гм... — прищурился человечек. — Так и записать?

— Ну, можешь не записывать, — пожал плечами Больд. — Кстати, а где у вас тут платья продаются? И почем? Проводишь?

— Я на службе, — попятился тот вместе с табуретом.

Записал он все-таки, черкнул пару слов на обрывке бумаги и шлепнул печать, а потом протянул его Больду, держа за самый уголок, чтобы ни в коем случае не коснуться. Больд спрятал его за пазуху, раз дали, так надо.

Город за воротами гремит на все лады, по улицам ползут груженные бревнами телеги, а из кузнечного ряда несется такой звон, что Дагна бы заслушалась. На стенах с утра стучат топоры, и у Больда так и чешутся руки залезть туда и помочь.

Дома тут и правда пошли каменные, в два, а то и в три этажа, и Больд на всякий случай старался ни к одному не прислоняться.

Перед самым его носом распахнулось окно, и высунувшаяся по пояс тетка принялась на всю округу костерить мужа, который внизу волок на плече доски и старательно ничего не слышал.

Главная улица широкая и тянется к самой середине города, да вот пройти по ней оказалось не так-то просто. Поперек нее через каждые полсотни шагов навалены кучи и чего там только нет, бревна вперемешку со снятыми с петель дверями, а на верхушке одной красуется чей-то сундук. В узких проходах между ними пробираться приходится по одному.

Больд от такого зрелища загрустил, богато же тут люди живут, раз столько добра бросили посреди дороги. Бревна вон какие, хоть сейчас на сруб, а пройти теперь никому, ни телеге, ни бабе с коромыслом.

Мальчишки увязались за ним еще от ворот и вскоре пристроились сзади цепочкой, топая в ногу изо всех сил. Заметил их Больд, только когда обернулся, и шаг нарочно укоротил, чтобы свита не отставала.

На углу Больда окликнул дозор, и старший, развернув бумагу, взялся сверять, водя пальцем по строчкам.

— Одет в черное, — вполголоса зачитал он, мельком оглядев Больда. — Нет... Ходит бесшумно...

А следы Больд оставлял в грязи такие, что впору поросят купать, и стражник тоскливо вздохнул.

— Иди, — отпустил он Больда с такой досадой, что сразу видно, поймать ему хочется хоть кого-нибудь.

У следующей кучи двое красных от натуги работяг волокли бревно, а оно у них то и дело выворачивалось и норовило укатиться. Больд перехватил его одной рукой.

— Куда класть?

Работяги указали подбородками наверх, и Больд пристроил ношу куда велели, поправив, чтоб лежала ровно. Оглянулся он уже за углом, а те всё стояли согнувшись, с опустевшими руками, и смотрели ему вслед.

До торговых рядов мальчишки довели его без всяких расспросов, и начал Больд с суконного. В лавку он протискивался боком и на вдохе, подобрав пузо до самого хребта, но косяк все равно хрустнул, и Больд, виновато крякнув, выудил из мешочка серебряк и положил на прилавок.

— Платье, — объявил он. — Розовое.

Старик-хозяин с мерной палкой в руке скорбно перевел взгляд с двери на серебряк.

— Так тут ткань, отрезы, — он неуверенно похлопал по ближней штуке сукна. — А платье из нее шьют.

— А долго шить?

— Недели две, — прикинул старик.

Столько Больд тянуть никак не может, Дагна ведь ждет, она и так, поди, уже извелась, нет, полмесяца не годится. Он вежливо раскланялся и выбрался из лавки задом, а косяк хрустнул еще раз, теперь уже, кажется, в другом месте.

По соседству торговала скупщица господского добра, и у нее Больд растерялся. Знать из города, говорят, повыгоняли, и в таких лавках теперь всё висит гроздьями, шубы рядом с платьями, посуда и даже мебель.

— Мне розовое, — попросил Больд, на этот раз протиснувшись в дверь без потерь.

Дородная торговка в кружевном чепце сдернула с крюка платье и встряхнула его перед ним.

— Бордовое! — она любовно погладила бархат. — Господское, ни разу не надеванное.

Больд только сморщил нос.

— Красное? — она тут же сменила товар. — Шелк!

— Не, — Больд помялся, подбирая слова. — Розовое. Ну, как пятачок у свиньи, только понежнее.

Торговка обиделась не то за себя, не то за бархат, и следующие платья показывала уже молча, поджав губы в ниточку.

Нашлось у нее и розовое, но одно-единственное и такое крохотное, что Больд подцепил его двумя пальцами и озадаченно разглядывал на свет. Дагне оно разве что на руку налезет, да и то не на всю, и он повесил находку на место.

Слух обогнал его по рядам, и у следующей лавки Больда встретили уже распахнутые настежь двери. Двое подмастерьев выносили платья прямо на улицу и развешивали на жердях у входа, чтобы ему не пришлось лезть внутрь, а сама хозяйка топталась рядом и комкала передник. Шьет она, судя по вывеске с золочеными ножницами, для самой знати.

Розового среди вынесенного не было, и Больд уже собрался идти дальше, но портниха, помявшись, призналась, что одно готовое платье тонкой работы у нее все-таки есть. Шили его на заказ какой-то госпоже, которую потом выселили из города, и выкупить его та не успела. Только на улицу его выносить нельзя, грязь, пыль, и Больд полез в лавку.

Висело оно в глубине, на болванке, и Больд, увидев его, замер. Нежно-розовое, с оборками по подолу, оно чуть колышется от сквозняка, а оттенком совпадает с цветами на его собственном дереве. Представил Больд в нем Дагну, и в носу у него защипало, пришлось шмыгнуть.

— Сколько? — сглотнул он.

Портниха назвала цену, и считала она в золотых, а мешочек на поясе за дорогу отощал, тут серебряк, там еще один, а ломалось у Больда, по правде сказать, почти на каждом шагу. На такое там не наберется, это он понял, даже не развязывая узла.

— А я бревна таскать могу, — с надеждой предложил он. — Много. Хоть все.

Портниха побелела и вжалась в стену, а подмастерья, похоже, приготовились бежать.

Больд остался стоять посреди лавки и крепко призадумался, а размышляет он всегда основательно, с сопением, и от него на прилавке подпрыгивают иголки, а катушки с нитками одна за другой разбегаются к краю. Где бы раздобыть золота, да побыстрее? Может, в городе кому подсобить надо, возят у них без продыху...

Додумать Больд не успел, у дверей лязгнуло, и в лавку сунулись алебарды, а следом за ними и стражники, целый наряд с десятником во главе.

— Ты, здоровый! — десятник выставил алебарду перед собой, но острием целил Больду в пряжку, выше не выходило. — Бумаги есть?

Больд вытащил из-за пазухи клочок от писаря, и десятник, едва глянув в него, побагровел.

— Цель — платье, — процедил он. — Ага. Ходишь, значит, по рядам, выспрашиваешь размеры, а баба у тебя, мне доложили, ростом тебе до пупа. Серебром швыряешься. А у нас тут девчонок украсть пытались, слыхал?

— Не слыхал, — признался Больд.

— Вот и узнаешь. Пройдешь с нами.

Кандалы на Больда не налезли, сколько десятник их ни вертел так и эдак, даже попробовал защелкнуть на двух пальцах сразу, но и там не сошлось.

Тогда раздобыли веревку и обмотали Больду запястья в три слоя, а он, чтобы показать, что всё понимает, кивнул, и путы от этого лопнули.

Десятник помолчал, глядя на обрывки, и устало потер лицо.

— Идешь сам, понял?

— Понял! — обрадовался Больд.

Так и пошли, впереди Больд, за ним наряд, и конвой из него вышел образцовый, сам у прохожих дорогу спрашивает, а если стражники отстают, оборачивается и поторапливает, давайте, мол, мужики, а то заждутся. Один из караульных зацепился сапогом за бревно у очередной кучи и чуть не растянулся, но Больд, ухватив его за шиворот, поставил на ноги и даже отряхнул.

Народ высыпал поглазеть, и Больд всем кивал и здоровался, он и медведям в лесу «здрасьте» говорит, а уж людям и подавно.

— Гляди, ведут! — пискнули из толпы.

— Да кто кого ведет-то? — засомневался рядом мужик с мешком на плече, разглядывая процессию.

В караулку Больд втиснулся пригнувшись, плечами вперед, и макушкой все равно собрал паутину со всех балок.

Лавка у окна стояла хлипкая, на четырех тонких ножках, и опускался на нее Больд так осторожно, что сам себе удивился, казенное ведь, ломать нельзя. Сел он вполвеса, упираясь ногами в пол, и та к общему изумлению выдержала.

— Имя? — десятник уселся напротив и подал знак писарю, который уже разложил перед собой бумагу.

— Больд.

— Откуда?

— Из Порога, — Больд хотел показать рукой, где это, но вспомнил про лавку и не шелохнулся.

— Зачем платье?

— Жениться, — Больд порозовел от удовольствия.

— Легенда, — пробормотал писарь и что-то подчеркнул.

Что это значит Больд не понял, но слово красивое, и он заулыбался еще шире, улыбки ему не жалко.

— Чей размер выспрашивал? — десятник подался вперед.

— Так Дагнин же. Вот досюда она мне, — и Больд показал ладонью к середине груди. — Ну, или досюда, не знаю…

Писарь проследил за его рукой, оценил высоту и почему-то нервно сглотнул.

— Чем промышляешь? — нахмурился десятник.

— Эмм... — Больд поскреб затылок. — Ну, хожу, ржу над статуей иногда. Могу лес валить, кстати! — воодушевился он. — За него знаешь как платят! Но еще могу сломать что-то, хотя обычно не нарочно.

— Промысел... ломаю, — проговорил писарь, выводя буквы, и перо у него заскрипело.

— Откуда серебро? — десятник хлопнул ладонью по столу так, что подпрыгнула чернильница. — Только не ври мне про лес!

— Рей заплатил, — бесхитростно выложил Больд.

— Нанят... неким... Реем, — пробубнил писарь, не отрываясь от бумаги.

— Благородный? — подозрительно уточнил десятник.

— Рей-то? — Больд даже удивился такому вопросу. — Конечно благородный! Мне вон какое крыльцо смастерил, до сих пор не сломалось!

Десятник с писарем помолчали, и тот внизу листа крупно вывел два слова, налегая на перо до брызг, а прочитал их вслух уже севшим голосом.

— Особо опасен.

— Беги за господином Кральдом, — бросил десятник одному из своих. — После той ночи про всяких подозрительных практиков велено докладывать ему лично. Скажи, взяли.

Пока посыльный искал Кральда, в караулку набилась вся смена, а за ней подтянулись и соседние, поглазеть на пойманного. Сперва только шептались, но кто-то все-таки полюбопытствовал, какое хоть платье, и Больда было уже не остановить. Розовое, для Дагны, а она у него кузнец и молотом стучит так, что в Пороге слышно даже за частоколом, и детишки у нее славные...

Вскоре половина караулки, рассевшись кто где, обсуждала с задержанным фасоны и собственных жен.

— А вот моя, — рыжеусый стражник придвинулся и хитро подмигнул, — говорит, я ей ничего не дарю. А чего ей дарить-то?

— Дерево подари, — посоветовал Больд. — С цветами. Я своей подарил, так ей понравилось.

— Целое? — ахнул рыжеусый.

— Ну а чего мелочиться.

Пожилой стражник с проседью в бороде долго мялся у двери, но потом решился и подсел.

— А если она ругается, что я поздно прихожу?

— Так ты приходи пораньше, — нашелся Больд. — Или вовсе не уходи.

Пожилой глубоко задумался и даже приоткрыл рот, а десятник тихо застонал, отвернувшись к окну.

Дверь с грохотом распахнулась, и в караулку влетел Кральд. Ярость он принес с собой заранее, на лбу бугрятся вены, и ноздри раздуты. Пальцы у него уже сжимают рукоять меча, а стражников от двери смело по углам.

Посреди караулки Кральд встал столбом, и взгляд его уперся в Больда и там застрял. Больд улыбнулся во весь рот и помахал ему рукой.

— О! Кральд, привет!

— Больд?! — бровь у Кральда дернулась. — Ты какого хрена тут делаешь?

— Жениться надо, — охотно объяснил Больд. — Платье нужно.

Стражники застыли кто где стоял, а у десятника отвисла челюсть.

— Он его по имени знает... — потрясенно прошептал кто-то из угла.

Кральд протянул руку, и десятник, не дожидаясь приказа, вложил в нее протокол. Читал Кральд вслух, по пунктам, с каменным лицом, а стражники глядели в пол.

— Больд. Из Порога. Цель — платье. Жениться, — он покосился на писаря. — Легенда. Размер выспрашивал для бабы ростом... досюда. Промысел...

На этом месте Кральд запнулся, и стало слышно, как у кого-то в животе заурчало.

— Ломаю.

На этом чтение и кончилось, и Кральд без единого слова вернул протокол десятнику, а тот принял его двумя руками, всё ему и так понятно.

Больд на радостях вскочил, свой же, Кральд-то, сейчас всё и разъяснится, и лавка, пережившая весь арест, наконец сдалась и с треском разъехалась на доски. Больд с сожалением поглядел на обломки и выложил на них серебряк.

— Вы бы, дебилы, его еще под башню лорда засунули, — Кральд помотал головой. — Чтоб уж точно осела. Он же если пернет, замок сложится.

— Да нормально, я терплю, — отмахнулся Больд. — Да и Основы я по дороге расплескал, может, и не сдует, если не вытерплю.

— Расплескал?..

Кральд осекся и надолго замолчал, глядя мимо всех, в сторону севера, и Больд решил, что тот, наверное, вспомнил про чудище, о нем ведь весь лагерь судачит. Потом он коротко хмыкнул, и непонятно было, смешно ему или страшно.

— Те, что у переправы сидели, — Кральд понизил голос, — с проезжих три шкуры драли, а купцов, кто артачился, резали. Они ж предатели… Были. Так что спасибо.

— За что? — опешил Больд.

Объяснять Кральд ничего не захотел и только обреченно выдохнул.

— Ладно, если так, пойдем со мной. Платье тебе надо? Организуем, и вали обратно в Порог, и так проблем хватает.

Уже в дверях он обернулся к десятнику и уточнил, у какой портнихи Больда взяли и что он там присматривал, а выслушав, ткнул пальцем в рыжеусого.

— Беги к ней, пусть несет розовое ко мне домой.

Кральд жил в двухэтажном каменном доме возле верхней площади, а Больд-то думал, такой человек и ночует прямо на стене.

А вот сад позади ему сразу понравился, яблоня там валяется в траве рядом с собственным пнем, а каменным истуканам досталось кому как. От одного остался только низ, а верх торчит из кроны липы, другой и вовсе рассыпан в крошку. По дорожке разбежались трещины, а в ограде зияет пролом.

— Уютно у тебя! — восхитился Больд и окинул сад довольным взглядом. — Прямо как у меня дома.

— Это не уют, — отчеканил Кральд. — Это покушение было.

Больд сочувственно вздохнул и, подняв срубленную яблоню, аккуратно вогнал ее обратно в пень, чтоб держалась. Может, прирастет, дерево-то ни в чем не виновато. Кральд смотрел на это молча, только желвак у него на скуле заходил.

В доме, на лестнице, свесившись через перила, гостя уже изучали две девчонки. Конопатой младшей на вид лет двенадцать, и ей явно не терпится спросить, можно ли на Больде покататься. Старшая, Эйра, держится позади и смотрит построже, а Больд, разглядев ее, даже моргнул.

Золотые волосы лежат у нее крупными локонами и в полумраке почти светятся, а глаза большие и голубые. Красавица, каких поискать, и Больду стало немножко жаль Кральда, с такой дочкой хлопот, наверное, полон рот, не зря он над ней так трясется.

Тянет от обеих чем-то домашним, Больд принюхался и просветлел, это ж цветы с его дерева, их ведь в Пороге в мыло кладут.

— По комнатам! — гаркнул Кральд, и девчонок с лестницы сдуло.

Насчет платья они, видать, расслышать успели, а против такого никакие отцовские окрики не помогают, так что Кральд еще рта не закрыл, а обе уже снова скатились по ступенькам.

— Свадебное? — младшая слетела вниз первой.

— Розовое, — с важностью поправил Больд.

— Папа, ты слышал? — Эйра спускалась степеннее, но щеки у нее разрумянились. — Свадьба!

— Портниха принесет, отдадим, и пусть идет, — отрезал Кральд.

— Как это отдадим? — возмутилась Эйра. — А подогнать? А примерить?

— Невесты тут нет, — уперся Кральд. — Мерить не на ком.

— Значит, будем мерить на ком есть, — заявила она отцовским тоном, и Кральд не нашелся, что возразить.

Девчонки уже взяли дом в свои руки, младшая притащила шкатулку с нитками, а Эйра расчистила стол и велела зажечь лампы поярче.

— А она красивая? — младшая подергала Больда за штанину.

— Самая! — без раздумий заверил тот.

— А добрая?

— Она кузнец, — гордо выпятил грудь Больд, и младшая, подумав, уважительно кивнула.

Портниха прибежала с подмастерьем и платьем, а на пороге, разглядев гостя, тихонько ойкнула, но Эйра подхватила ее под локоть и усадила к лампам.

— Какой рост у невесты? — дрожащим голосом начала мастерица, разглаживая на колене мерную ленту.

— Ну, вот такая, — Больд развел руками, прикидывая не то рост, не то обхват, и сам озадаченно поглядел, что вышло.

Та уставилась на его растопыренные лапищи, и лицо у нее скисло окончательно, на ленте таких мер не водится.

— Папа, встань, — распорядилась Эйра.

Кральд выругался себе под нос, но вытянулся посреди комнаты, а Больд подошел и примерился.

— А, ну да, вот досюда, — он чиркнул ребром ладони Кральду на уровне подмышки. — А в плечах вот столько. Поменьше чем он, но тоже около того плюс-минус.

— Да знаю я Дагну, видел, — закатил глаза Кральд, — Чуть ниже, чем он показал, и пошире на пару сантихоргов.

Портниха с подмастерьем принялись прикладывать к Кральду платье и закалывать его булавками, и суровейший человек севера стоял навытяжку с розовым подолом у груди, а смотрел так, что ни одна душа в комнате не посмела улыбнуться. Младшая, правда, надула щеки и юркнула сестре за спину, и плечи у нее подозрительно тряслись.

Шили быстро, портниха от страха работала вдвое шустрее обычного, а Эйра командовала, где убрать, а где выпустить. Младшая вдевала нитки, а Кральд терпел молча, пока ему не позволили сесть.

Готовую обновку уложили в плетеный короб, укутав тряпицами, чтобы не помялась, и Больд бережно принял его на вытянутые руки, как птенца, и дышать над ним боялся.

— Платье бесплатно, — Кральд поднял ладонь, едва Больд потянулся к мешочку. — Просто иди поскорее домой, и всё.

Прощаться пришлось у самых дверей, дальше девчонок не пускают, и младшая повисла у Больда на мизинце, никак не желая отцепляться. Эйра чинно поклонилась, а потом прыснула в кулак.

— Я вас обязательно с Реем познакомлю, — пообещал Больд. — Если что, это он мыло делал, которым от вас пахнет.

Девчонки ахнули в один голос, а Кральд за спиной у Больда почему-то заскрипел зубами.

Провожать его Кральд пошел сам, до самой главной улицы, и всю дорогу держался на полшага позади. Больд нес драгоценную ношу перед собой, и чем дальше шел, тем сильнее хмурился и сопел, что-то его явно грызло.

— Не, не могу так! — он вдруг остановился и, перехватив короб одной рукой, махнул другой. — Где ж это видано, чтоб бесплатно, да еще и такое хорошее! Лучшее платье ведь! Давайте я хоть на улице главной уберусь, у вас там вон сколько говна навалено!

Сунул он короб Кральду в руки и сорвался с места. Кральд только рот открыл, чтобы крикнуть, что это не говно, а баррикады, а Больд уже разогнался, и над главной улицей полетели бревна.