Глава 1

Домой лес отпускал нас легче, чем принимал.

Дорога лежала теперь знакомая и шла под гору. Увал мы сошли за полдня, у Крапивны дождалась нас на месте старая ольха. За бродом начались светлые боры. Белый мох пружинил под ногой, лесные задышали ровнее, и даже Сизый, всё так же таявший между сосен впереди, один раз сорвал на ходу прошлогоднюю бруснику.

А я шёл и дороги почти не видел.

В голове у меня, не умолкая, жила Глотка. Я носил её с собой как занозу. Кривая дорожка в теснине, плеши над коленами, колья в прозрачной воде, цепь. Я раскладывал всё это так и сяк, заходил мыслью с воды сверху, снизу, ночью, в тумане, парой кораблей, всем флотом разом. Всякий заход кончался одинаково, на пристрелянном колене, под камнями. Крепкие стены я в жизни видал. А эта стена была умная да вдобавок терпеливая. Она никому не грозила, но ждала, кормилась с мыта, строилась дальше, и каждый день ожидания делал её толще.

Бес дважды молча брал меня за плечо там, где следовало пригнуться под валежиной. Я кивал и шёл дальше, не просыпаясь.

К мшаре вышли на закате второго дня.

Лес расступился, и она легла перед нами во всю ширь. Рыжая ровная гладь уходила до самого края неба, чёрные остолопы мёртвых сосен стояли над ней, как пальцы, а над багульником уже поднимался вечерний комариный звон. Закат красил мох в медь. Кряж остановился на сухой кромке, сбросил мешок и сказал вполголоса, что ночуем здесь, а тропу возьмём с утра, на свежую ногу.

Мужики стали распускать поклажу, а я стоял и глядел на болото.

Три дня назад оно отняло у меня сапог. Оно выпило нас досуха за восемь вёрст и подержало меня за ногу так, что я до сих пор помнил ту хватку. Уже тогда, сидя мокрым на гривке, у меня на краю сознания промелькнула про него какая-то мысль. Тогда я отложил её до лучших времён.

Теперь время пришло, и мысль развернулась сама.

Называлась она «Багратион».

В прошлой моей жизни, в моей стране, про это знал всякий, кто хоть раз открывал книгу о Великой Отечественной. Лето сорок четвёртого года, Белоруссия. Немцы стояли там в обороне третий год. На вкопанных, пристрелянных позициях, за минными полями и проволокой, а фланг свой они уперли в полесские болота. В топи вроде вот этой, только тянулись те топи не на восемь вёрст, а на сотни. Немецкие штабы честно отработали своё: болота признали непроходимыми для войск, против них оставили жидкие заслоны, а всю силу развернули туда, где лежали сухие дороги. Удара ждали южнее. По картам иначе и не выходило.

А у нас был Рокоссовский.

Он поглядел на те же карты и предложил бить через болота. В Ставке на него смотрели как на безумца, Сталин дважды отправлял его за дверь подумать, и он дважды возвращался с тем же ответом. Настоял. И началась работа, о которой в учебниках пишут одной строкой, но делали её недели. Сапёры валили лес и стелили гати, вёрсты лежнёвых дорог прямо по трясине, пехота плела себе мокроступы, плетёные лапы из лозы, чтобы мох держал человека с оружием. По настилам через «непроходимое» прошла артиллерия, обозы. Прошли танки по две тысячи пудов весом, туда, где немцы не держали почти ничего.

Что было дальше, я тоже помнил. Группа армий «Центр», что стояла несокрушимой стеной, перестала существовать за несколько недель. Оборону, которую строили годами, обошли сзади, и она посыпалась вся разом, от края до края. Самой крепкой стене на свете грош цена, если враг вышел у неё за спиной.

Я стоял на кромке и глядел на рыжую гладь, за которой в двух днях ходьбы спала спиной к лесу самая умная крепость этой реки. Умный человек на том её конце всё посчитал верно. Колья его глядели в воду. Камнемёты его были пристреляны по воде. От леса его стерегла вот эта самая мшара, и он верил ей, как верили своим болотам немецкие штабы.

Я тоже ей верил. Она съела мой сапог, и она же съела его глаза.

Внутри у меня становилось всё тише, как перед первым выстрелом. Мокроступы здешний народ вяжет из ивняка испокон веку, на клюкву ходить. Оставалось самое весёлое, то, от чего у моих полезут глаза на лоб.

— Кряж, — позвал я.

Старшой лесных сидел у мешков и резал сало на ужин. Он поднял голову.

— Скажи-ка мне вот что. Мокроступы связать сможешь?

Кряж поглядел на меня. Потом на болото, медное от заката. Потом опять на меня, и нож в его руке остановился.

— Мокроступы-то? — переспросил он медленно. — Свяжу, эка невидаль. Прут ивовый да ремешок, у нас в них бабы по осени на клюкву ходят… — Он прищурился, и я увидел, как за его глазами ворочается догадка, ещё неясная ему самому. — А на кой-тебе, Кормчий, клюквенная снасть? Ты ж вроде не по ягоды собрался.

— Не по ягоды, — согласился я. — Садитесь ужинать, братцы. За ужином расскажу, кто куда собрался.

Огонь Кряж дозволил малый, в яме, на сухой ольхе. Над ямой в ковшике грелась вода, сало с сухарями пошло по кругу, и мужики расселись вокруг единственного пятнышка света посреди темнеющего бора. За спинами у нас стояла ночь. Перед нами, за кромкой леса, лежала мшара, и оттуда тянуло холодом, багульником и комариным звоном.

Я дождался, пока все устроятся, взял прут и расчистил землю у огня.

— Глядите сюда. Запомнить это должен каждый, потому что дело теперь общее.

Прут провёл по земле длинную черту.

— Вот река. Вот Глотка на ней, теснина. — Я положил поперёк черты два камешка. — Что мы там видали, все знают. С воды она заперта наглухо. Ход кривой и пристрелянный, берега в кольях. Полезем с воды, там и останемся, всем флотом. Это первое.

Мужики молчали. Гнус перестал жевать.

— Теперь второе. — Прут обошёл камешки кругом и остановился позади них. — Мы у этой крепости лежали за спиной. И что мы там видали? Ворота настежь. Сторож с собакой милуется. Караульный на вышке стоит спиной к лесу и глядит на воду. Вся её сила глядит на реку. А спина у неё голая.

— Голая, — согласился Бес. Он уже подался вперёд, и глаза его в отсвете углей нехорошо заблестели. — Я, Голова, про это тоже думаю. Только что толку с той голой спины. К ней же не подойти, потому что промеж ней и нами — вот это. — Он кивнул в темноту, где лежала мшара. — Сам же в ней сапог оставил.

— Оставил, — сказал я. — Вот про это и разговор. Скажи мне, Бес, отчего у той крепости спина голая? Отчего умный человек, который всю реку перегородил, сзади держит одного сторожа с псом?

Бес подумал.

— Оттого, что сзади не придёт никто. Болото.

— Верно. Болото. Через болото нельзя пройти, это всякий знает. — Я помолчал и оглядел их всех по очереди. — А теперь посчитайте мне одну простую вещь. Мы его прошли. Туда прошли и завтра обратно пройдём. Девять мужиков с оружием и припасом за день. Так через него нельзя пройти или всё-таки можно?

Стало тихо. Сухая ольха стрельнула в яме угольком.

— Мы-то прошли… — осторожно начал Гнус. — Так нас девять, Кормчий. Девять, и то я в том мху чуть не остался, меня Сизый за шкирку… Ты ж не про девятерых говоришь, я по роже твоей вижу. Ты про войско говоришь.

— Про войско, Гнус. Про полторы или две сотни человек в железе.

Гнус открыл рот. Закрыл. Поглядел на мшару, потом на меня, и голос у него сел до сипа.

— Через ЭТО? Две сотни?

— Через это. — Я опять взял прут. — А теперь слушайте, как. Потому что голой рукой такое не берётся, тут всякой вещи своя снасть нужна. Мы не первые, кто в болото упёрся. Думать надо так. Все спрашивают, можно ли пройти. Мы спросим иначе. Чего не хватает, чтобы пройти?

Прут начертил у огня маленькую лапу, решёткой.

— Первое. Человек тонет во мху, потому что давит на него всей ступнёй. Лось не тонет. У лося копыто раздвоено, он им на мох наступает широко. Стало быть, человеку надо лосиное копыто. Кряж. Вот твоя клюквенная снасть, мокроступы. Бабу с коробом мох в них держит?

— Держит, — сказал Кряж. Он глядел на мой рисунок, и борода его медленно двигалась, словно он мысль жевал. — Баба лёгкая… А ты, стало быть, хочешь, чтоб держал мужика. В броне, с оружием, с мешком.

— Хочу.

— Тогда лапу шире вязать. И прут брать не ивовый, ива под тяжёлым сломит, а черёмуховый, он вязкий… — Кряж говорил всё медленнее, и вдруг остановился сам. — Погоди, Кормчий. Это что ж выходит. Это на толпу мужиков… это ж полторы сотни лап вязать!

— Всем миром навяжем, — сказал я. — Прутья даровые, ремешок даровой. Это, Кряж, самая дешёвая снасть из всех, какими я на этой реке воевал.

— Второе. Дорога. — Прут прочертил через мшару пунктир, от точки к точке. — Готовой дороги там нет, оттого он и спит спокойно. Гривы, какими нас Кряж вёл, держат и так, по ним пройдёт всякий. Рвутся они мокрыми прогалами, где меня болото за ногу брало. Вот через прогалы дорога и нужна. Только строить её там мы не станем.

Мужики переглянулись. Они уже ждали подвоха, и подвох не задержался.

— На мшаре ни один топор не стукнет. Звук по болоту катится на вёрсты, а в борах за ней бортники лазают, сами зарубки видали. Потому дорогу мы принесём с собой. Готовую.

Я положил рядом с пунктиром три прутика, вплотную друг к другу.

— Звено. Три-четыре бревна сухостоя, связанных в щит, длиной сажени в полторы. Вязать их будем дома да на Горелой гриве, там стучи хоть сутками, чужих ушей нет. Лодья свезёт звенья до гривы, по гривам перетащим на горбу. Подошли к прогалу, настелили, прошли. А дальше глядите, какая хитрость. Задние звенья поднимаем и несём вперёд. Дорога шагает вместе с войском.

— Как лежни на волоке перекладывают, — медленно сказал Бес. — Только волок стоит на месте, а этот… этот идёт.

— Этот идёт. И последнее, самое вкусное. Прошло войско, подняли звенья, унесли. Оглянись назад. Что за спиной?

— Болото, — сказал Кряж. И вдруг хакнул коротко, по-охотничьи, как хакают, будто зверь ему сам вышел на стрелу. — Болото, как стояло! Ни дороги, ни следа, ни тёса! Хоть неделю потом по мшаре лазай, хошь с собаками. Прошли люди али примерещилось — поди знай!

— Вот за это я твою мшару и люблю, Кряж. Она за нами дверь закроет. — Я подвинул прутики к камешкам Глотки. — А нужна мне эта шагающая дорога вот для чего.

Я выдержал паузу. По рожам было видно, что они уже чуют, и не верят себе.

— По гати пойдут пушки.

Вот теперь вытаращились все.

Гнус поперхнулся сухарём, и Сизый молча колотил его по спине, не сводя с меня глаз. Кряж окаменел с ножом в руке. Даже Рыжий, который за всю дорогу не повернул головы ни на что, медленно поднял её и уставился на меня поверх огня.

— Пушки, — повторил Бес ровным голосом, каким переспрашивают у горячечного. — Голова. Пушка же дурного веса. Её мужики на слегах по сухому носят, кряхтя. А ты её через болото… волоком, что ли?

— Зачем волоком. — Я дорисовал под пушкой два кружка. — На колёсах.

И стало так тихо, что я услышал, как в ковшике закипает вода.

— Ставим пушку на колёсный ход. Ось дубовая, колёса широкие, обод в ладонь, чтобы в лежень не врезался. А то и башмаки добавим, чтобы еще шире упор был. По борам она сама пойдёт, по мху. Через Крапивну наведём мостки. На увал затянем воротом, верёвка и блок у нас не новость. — Прут шёл по земле от черты к черте, и дорога ложилась от края до края. — И выйдет наше войско из леса там, где нас не ждёт никто. Прямо им в подбрюшье.

Я воткнул прут в землю у камешков и закончил тихо.

— Он всё посчитал, тот человек. Всю воду посчитал, до локтя. А про лес он даже не спрашивал, потому что знает, что через болото войско не ходит. Вот на этом его знании мы его и возьмём.

Долго молчали. Огонь догорал в яме, комары звенели над багульником, и мшара лежала за кромкой леса. Я видел по лицам, как она у них на глазах перестаёт быть стеной.

— Язви тебя, — выговорил наконец Кряж с чувством. — Я всю жизнь подле этого болота живу. Я его обхожу, я в нём свояка схоронил… А он поглядел два раза и дорогу увидал.

— Погоди, не хвали. — Гнус уже оправился, и глаза его загорелись знакомым огнём. — Кормчий. А скажи-ка мне. Вот придём мы домой, расскажешь ты это всё Атаману, Волку, мастерам… Волк же первый спросит. Колёса колёсами, гать гатью. А сама пушка, с ходом вместе, она же пудов на двенадцать потянет, а то и боле. И будь ты хоть трижды на колёсах — а ну как настил её не сдержит? Провалится, и поминай как звали, вместе с громом твоим. Ты это как проверять собрался? Пушку-то мы с собой не взяли.

Я поглядел на него и усмехнулся.

— А зачем мне пушка, Гнус. У нас с собой есть кое-что потяжелее пушки.

Все посмотрели, куда я гляжу. Рыжий дожевал сухарь, обвёл глазами наши рожи и перестал жевать.

— Чего, — сказал он.

— Рыжий, — спросил я ласково, — ты у нас сколько пудов весом?

Гнус первым понял, куда идёт дело, и заржал бы в голос, кабы Бес не зажал ему рот ладонью.

*

Кряж поднял нас до света, а сам, похоже, не ложился вовсе.

У погасшей ямы сидели они с Сизым, и между ними росла горка нарезанного прута. Черёмуха лежала отдельно, ива отдельно, и руки у обоих ходили так, что прут в них словно сам заплетался. К восходу на мху лежали три пары готовых лап. Первая была обычная узкая. Две другие вышли шире едва ли не вдвое, с частым плетением, с двойным ремешком под пятку.

— Ночь думал, — сказал Кряж вместо приветствия. — Широкую лапу делать, так переплёт частить надо, иначе прут под тяжёлым разъедется. И ремень вести не по-бабьи, за носок, а накрест, через подъём. Снимать дольше, зато нога в ней живёт, а по-бабьи она бы у мужика на втором шаге слетела. Пробуй, Кормчий. Для тебя вязано.

Пробовали на первом же прогале, на том самом, где мшара третьего дня съела мой сапог.

Сизый в узких лапах пошёл первым и пошёл по сплавине, как посуху, вперевалочку, утиным шагом. Мох под ним проседал и дышал, вода выступала следом, а он шёл себе, разворачиваясь на прогале широкими дугами. Потом настала моя очередь. Наука оказалась простая. Ногу не поднимать, а везти, ступать всей лапой разом, и не останавливаться там, где под мхом ходит вода. Сплавина пружинила подо мной, как перина, прогибалась, чавкала, но держала, и держала надёжно. Я прошёл прогал туда, обратно, и остановился против того места, где меня брало окно.

— Должок за тобой, — сказал я трясине. — Сапог верни.

— Не отдаст, — серьёзно сказал Кряж. — Что взяло, то её. Радуйся, что малым обошлось.

А после полудня дошло до главной пробы, и вот её я запомню надолго.

Звено собрали тут же, на кромке, без единого удара топором. Сухостоя кругом стояло в достатке, тонкие мёртвые сосны валились от толчка плечом, и четыре такие слеги мы положили рядком, а Кряж с Сизым увязали их запасными ремнями да свежим лыком. Вышел щит в полторы сажени. Его снесли на прогал и уложили на самое мокрое место, где сплавина ходила под ногой волнами.

Оставалось узнать, сколько он держит. Пушка с колёсным ходом потянет пудов на четырнадцать. Таскать с собой пушку мы не догадались, зато у нас был Рыжий.

— Шесть пудов, — сказал Бес, оглядывая его, как купец лошадь. — Маловато будет. Довесок нужен, пуда на четыре.

И все посмотрели на Гнуса.

— Нет, — сказал Гнус, пятясь. — Нет, братцы. Я в этой луже уже сидел. Мне в ней понравилось не так чтобы очень.

— В тебе и четырёх пудов нет, — утешил его Бес. — В тебе три пуда страху и фунт совести. Ладно. Сам сяду.

Рыжий выслушал, что от него требуется, молча снял мешок и присел. Бес устроился у него на плечах, ухватился за рыжую голову, и Рыжий поднялся так, будто ему на плечи села белка. Лесные глядели на эту башню снизу вверх с чистым восторгом.

— Одиннадцать пудов с гаком, — объявил Гнус, разом забыв обиду. — Чуток до пушки недотягивает, но даже рожей похожа, вон, сверху сидит и целится.

— Поговори мне, — сказал Бес сверху.

Рыжий ступил на звено.

Мы все, не сговариваясь, затаили дыхание. Сплавина под щитом просела, по краям брёвен выступила тёмная вода, от звена пошла медленная волна, покатилась по прогалу и заглохла в багульнике. Щит стонал, ремни на нём поскрипывали, но держал. Рыжий стоял посреди трясины, а на плечах у него сидел живой человек и с умным видом глядел по сторонам.

— Иди, — велел я. — По всей длине пройди. Мне надо знать, что оно терпит шаг, а не только стояние.

Рыжий пошёл. Звено под каждым его шагом вздыхало, вода чмокала в вязке, Бес наверху покачивался и держал равновесие, разведя руки, как канатоходец на ярмарке. На дальнем конце щита Рыжий развернулся, и вот тут Бес не усидел. Повело их обоих, Бес взмахнул руками, ухватился за что пришлось, и пришлось ему за уши Рыжего. Рыжий взревел, присел, устоял, но седока своего стряхнул, и Бес с высоты двух ростов улетел в мох по самые плечи, задрав к небу ноги.

Хохотали мы шёпотом, давясь, до слёз, зажимая рты, и от этого выходило ещё смешнее. Гнус лежал на кочке и умирал молча. Лесные скалились во все зубы. Рыжий стоял на звене, тёр уши и глядел на торчащего из мха Беса.

— За уши, — сказал он.

— А за что мне было?! — булькнуло из мха.

Беса выдернули, отжали и оглядели. Кряж тем временем ползал вокруг звена на коленях и щупал каждую вязку, каждый ремешок.

— Цела снасть, — доложил он наконец. — Ни один ремень не сполз, лыко не секлось. Мёртвый груз на колесе оно и подавно снесёт. — Он поднялся, отряхнул колени и поглядел на меня по-новому. — Выходит, правда твоя, Кормчий. Пройдёт тут войско.

— Пройдёт, — сказал я. — Теперь знаю твёрдо.

Обратно через мшару мы шли уже хозяевами. Лапы отдали тяжёлым, звено несли с собой и кидали его на самые гиблые места, снимали за собой и несли дальше. Шагающая дорога длиной в полторы сажени провела нас через все прогалы досуха. У последней гривы я оглянулся. Мшара лежала за нами рыжая, ровная, нетронутая, и ни один след не выдавал, что по ней только что прошли люди с дорогой под мышкой.

К Горелой гриве вышли в сумерках. На тёмной воде у песка уже чернели две лодки. Гребцы завидели нас, замахали.

Домой. Теперь домой, и дома начнётся самая большая работа, какую Хлынов знал.

А болото пусть спит. Недолго ему осталось слыть непроходимым.