Глава 2

Ночевали тут же, на гриве, у двух огней. Гребцы слушали внимательно, и Гнус до полуночи выдавал им наш поход. По его рассказу выходило, что мшара жрала нас трижды, а отрыгнула только из уважения.

— …и вот стою я на звене, а звено уходит, — нёсся от огня его голос. — Подо мной трясина без дна. А я что? А ничего. Стою как цапля и держу всю дорогу на себе.

— Это Бес уходил, — лениво поправил Рыжий. — По уши. А ты орал.

— Я командовал!

— Орал, — подтвердил Бес из темноты. — Я снизу слышал. Из трясины.

Гребцы ржали, Гнус обижался и врал дальше. Я лежал у огня, слушал вполуха и засыпал легко, потому что дело было сделано.

Грузились на рассвете, по туману. Лодки подогнали к самому песку, и полезли мы внутрь.

— Я, как в Хлынов придём, первым делом в баню, — объявил Гнус, подавая тюк. — Вторым делом за стол. А третьим опять в баню, потому что за столом вспотею.

— Ты лезь давай, — сказал Бес. — Вспотеешь раньше.

— Вон Рыжий молчит, а мечтает о том же самом. По спине вижу.

— О тишине я мечтаю, — сказал Рыжий, не оборачиваясь.

Гребцы в большой лодке переглянулись, и кто-то хрюкнул в кулак. Гнус поперхнулся, но выправился быстро.

— Слыхал? — повернулся он к Бесу. — Сколько хожу с ним, второй раз шутит. Болото на людей влияет.

— На тебя не повлияло. Жаль.

— А вот кому баня нужней всех, так это тебе. Ты в мшаре мыться уже начал, да не домылся.

— Я глубину проверял, — с достоинством сказал Бес.

— И как?

Бес замахнулся мешком. Гнус увернулся, не прерывая речи, и мешок ушёл в лодку с перелётом.

Туман сходил с воды клочьями. Кряж прошёл вдоль большой лодки, потрогал укладку, остался доволен. Сизый уже сидел на носу и глядел вниз по рукаву. Я стоял по колено в воде у малой лодки и дослушивал, как Гнус делит будущий стол.

Из-за нижнего поворота выползла лодка.

Рыбацкая лодка, широкая в боках, с горой сети на корме. Четыре весла шлёпали по воде вразвалку. Над лодкой плыл разговор, кто-то там посмеивался, и шла она вдоль берега вверх, прямо на нас, пока нас не видя.

— Это что за гости? — тихо спросил Гнус.

— На этом рукаве отродясь… — начал Кряж и не договорил.

Передний гребец у них поднял голову. Весло его застряло на взмахе, с лопасти капало, а он всё смотрел. Второй обернулся поглядеть, чего встали. Третий привстал. Последним поднялся от сети старшой в кожаной шапке, глянул из-под ладони, и рот у него открылся сам собой.

Наши застыли кто с чем. Гребец держал мешок на весу. Бес так и сидел на корточках у воды. Над рукавом повисла такая тишина, что слышно стало утку в осоке.

Гнус опомнился первым. Он поднял ладонь и приветливо крикнул через воду.

— Здорово, рыбаки! Клюёт?

Над водой повисла тишина. Потом старшой сдвинул шапку на затылок и отозвался неторопливо.

— Худо клюёт. А вы чьи будете, добрые люди?

— А мы заблудшие! — Гнус всплеснул руками, и горя в его голосе хватило бы на троих. — С низовий шли, в протоках заплутали. Вторую неделю круги даём. Вы, часом, не ведаете, куда нас занесло?

Я неспешно пошёл вдоль воды к малой лодке, будто за котлом. Бес зевнул во весь рот, потянулся и побрёл следом. Рыжий уже стоял у борта и перебирал снасть со скучным лицом.

— Знатно вас занесло, — посочувствовал старшой. — Гиблые тут места. Тут не живёт никто.

— А сами-то вы как здесь?

— А мы снизу. Сети у нас тут… стоят. — На этом «стоят» он запнулся, самую малость, на полвздоха.

Я перешагнул борт и сел к потеси. С воды мне теперь было видно то, что с берега не разглядеть. Лодка их будто бы стояла, только нос уже глядел вниз по течению, и вёсла из воды никто не вынул. Четыре лопасти тихонько подрабатывали, и с каждым вздохом разговора рыбаки отползали от нас на сажень. Эти люди врали нам ровно так же, как мы им. Бес с Рыжим разобрали вёсла без единого стука.

— Братцы! — закричал Гнус с великой радостью. — А давайте вместе выбираться! Вы тутошние, дорогу ведаете. Причаливай к нам, ухи сварим, хлебом поделимся!

Старшой помолчал. Долгий это был вздох, и за этот вздох он, видать, прикинул всё. Заблудшие две недели плутают, а лодки у них смолёные, сытые, и мужики плечистые. Заблудшие зовут причаливать, а сами уже сидят на вёслах.

— Ходу! — гаркнул он.

Рыбацкая лодка рванула с места. Один из них слетел с банки, вёсла ударили вразнобой, спутались, поймали лад. Пошли вниз так, будто за ними горела вода.

— Пошли, — сказал я негромко.

Рыжий с Бесом ударили в два весла, и малая прыгнула с песка на течение. Гнус добежал, сиганул на нос с разбега, лодка клюнула и выправилась.

Сзади рявкал на гребцов Кряж, большая лодка снималась следом. Ловить их надо обязательно. Уйдут вниз — и Глотка узнает про чужих на гиблом рукаве, а значит и про Хлынов. Весь план уходил сейчас от нас со скоростью четырёх вёсел.

— Уйдут! — Гнус вцепился в борт. — Четыре весла против двух!

Отвечать было некогда. Я читал воду.

Вон тёмная лента струи посреди плёса, между двух рябых суводей. Вон мёртвая вода под ивняком, куда сослепу резали рыбаки. Там течение стоит киселём и их четыре весла не стоят двух. Старшой правил берегом. Река была ему дорогой. Мне она была силой, которую можно запрячь.

— Правым навались, — сказал я. — Левым придержи.

Лодка вильнула кормой и легла носом на тёмную ленту. Течение подхватило нас, как брошенную щепку, и берег пошёл назад вдвое быстрее прежнего.

Гнус на носу присвистнул и про четыре весла больше не вспоминал.

За два перестрела рыбацкая корма казалась с ноготь. Через сотню вздохов она была уже с ладонь.

Рыжий с Бесом гребли длинно, в один мах, без плеска. Рыбаки молотили часто, зло, с брызгами, и старшой орал на каждый их гребок. Только молотили они мёртвую воду под ивняком. Нас же несла струя.

Один у них обернулся поглядеть. Гребок он на этом потерял, лопасть чиркнула плашмя, и сосед въехал ему веслом в спину. Ор долетел до нас через всю воду.

— Грызутся! — доложил Гнус с носа. — Хорошо гребут, да недружно!

Впереди рукав заворачивал. Струя перед поворотом потянулась к дальнему берегу, по воде пошли долгие косые морщины, как складки на стянутой рубахе. Я переложил потесь.

— Правым два! Оба навались!

Лодка соскочила со струи и пересекла гребёнку ряби. Днище простучало по ней, как телега по жердям, Гнус клацнул зубами. Потом нас подхватил прижим и швырнул вдоль крутояра. Рыбаки срезали поворот изнутри, по мелкому, и их вёсла заскребли песок. Корма их выросла с ладони до локтя.

Из воды впереди торчал топляк. Чёрный рог сидел в самой струе и ждал неосторожных.

— Коряга! — взвизгнул Гнус.

— Вижу. Левым придержи.

— Да как же… ох.

Мы прошли от рога в пол-аршина. Гнус проводил его глазами.

У беглецов полетел за борт котёл. Следом кадка и чей-то лапоть. Лодка их приподнялась и пошла было резвей, но тут на корме у них случилась возня. Молодой потянул за борт сеть, и старшой отвесил ему такого леща, что хлопок долетел до нас. Сеть осталась в лодке. За сеть он, видать, готов был стоять до конца.

— Котёл-то за что утопили?! — ахнул Гнус. — А лапоть! Лапоть-то, ироды! Новый же лапоть!

— Свой кинь! — огрызнулись с рыбацкой кормы. — Догонишь — отдадим!

— Ишь, зубастые! Гребите, гребите, недолго вам!

Кадка проплыла мимо нас, важная, как ладья.

Перед вторым коленом старшой метнулся к правому берегу, где в ивняке чернел вход протоки. Я глянул на ту воду. Над входом стояла светлая толчея, песчаная, мелкая, и сором из протоки тянуло наружу. Гиблый ход, полсотни шагов по колено.

— Давай, давай! — обрадовался Гнус. — Сворачивай! Там раки, они встретят!

Старшой понял сам, в последний вздох. Лодка его вильнула, рыскнула и потеряла два корпуса. С кормы долетела ругань в три колена. Доставалось протоке, ракам, Гнусу и какому-то водяному деду разом.

На широком плёсе струя под нами выдохлась и расплылась. Я поискал даром. Вторая лента шла левее, за полосой крутящей воды, где суводь гоняла пену кругами.

— Оба табань! Теперь правым!

Лодка клюнула носом, крутнулась и наискось проскочила суводь. Пена хлопнула по борту, лодку повело, подержало. Потом новая струя взяла нас и понесла.

— Окунь, навались! — хрипел впереди старшой. — Окунь, туды тебя в нерест, греби!

Гнус аж привстал на носу.

— Слыхал?! Окунь у них! Кормчий, у них свой Окунь!

— Потом.

— Нет, ну надо же. А наш-то лучше.

Рыбаки выдыхались. Видно это было по вёслам. Гребки их укоротились, стали рваные, лопасти зарывались, один бросил грести и вычерпывал шапкой воду из-под ног. Старшой осип и орать перестал.

— Братцы, добирайте, — сказал я. — Добирай.

Рыжий наддал. Уключины взвыли, под носом встал ус воды, и чужая корма пошла на нас, как причал. Десять сажён. Пять. С пяти сажён нас поливали уже хором, в голос, со слезой. Толку в этом было, как в вычерпывании шапкой.

— Суши! Табань правым!

Лодка довернула и ткнулась носом им в кормовую скулу. Толчок вышел мягкий, почти вежливый. Рыбацкую лодку развернуло лагом, вёсла брызнули из уключин.

— И-и-эх! — взревел Бес и прыгнул.

Перемахнул он через обе банки разом и грохнул сапогами об их корму так, что лодка присела всем телом. Ближний рыбак замахнулся было веслом. Бес повернул к нему голову и вынул топор. Весло легло на дно само.

— Сидеть! — надрывался Гнус, тыча веслом, как копьём. — Всем сидеть! Руки на борта! Кто дёрнется — пойдёт раков пугать!

— Да сидим мы, сидим!

— Уймись, бешеный!

— Вёсла бросай! Во-от так. Соображаете.

Рыжий сгрёб оба борта ручищами и держал лодки вместе. Старшой выдохнул, оглядел своих и махнул рукой.

— Сидите, дурни. Отбегались.

Четверо сели. Пятый, молодой, сиганул за борт, как лягушка.

— Стой, дурной! — рявкнул Бес. — Утонешь, я за тобой второй раз не полезу!

Молодой грёб к ивняку, не слушая. Бес выругался, скинул сапоги и ушёл следом почти без плеска. Взял его на пятом гребке, за ворот, как кошка котёнка, и поволок обратно. Молодой булькал и голосил про мамку. Бес молчал, и по лицу было видно, что разговаривать ему противно.

— Ну вот, — сказал Гнус, принимая мокрого через борт. — А ты в баню не хотел.

— Это ты ему? — отфыркнулся Бес.

— Это я вам обоим.

Старшой сидел на корме и рук не прятал. Поглядел на Рыжего, на Беса, на меня у потеси, потом на реку, которая его не вывезла. Спрашивать ничего не стал.

Обе лодки несло вниз борт к борту. Сзади из-за поворота выгребла большая. Кряж поспел к шапочному разбору и ещё с воды закричал, все ли живы.

— Обижаешь! — отозвался Гнус.

— А орал кто?

— Я командовал!

— А-а, — сказал Кряж. — Ну да. Орал.

Пристали к длинной косе на внутреннем колене. Пленных высадили на песок рядком, и Рыжий встал над ними со скучным лицом. Другой стражи не понадобилось.

Бес выжимал рубаху и глядел на мир с отвращением. Гребцы подтянули трофейную лодку к берегу, и Гнус полез в неё, как в собственный амбар.

— Та-ак, — понеслось оттуда. — Сеть. Добрая сеть, почти новая. И сухая, как Дарьин сухарь. Вы её, братцы, хоть раз мочили?

— Мы только вышли, — буркнул молодой.

— Только вышли, — покивал Гнус и выволок на свет мешок. — Сухарей брали полный, осталось на донышке. Это сколько ж дней вы «только вышли»?

Молодой открыл рот. Старшой поглядел на него, и рот закрылся сам.

— Крючки чистенькие. — Гнус поднял снасть двумя пальцами, как дохлую мышь. — Уды сухие. Улова нет вовсе. Рыбаки, стало быть.

— Не клевало, — ровно сказал старшой.

— Дней пять не клевало?

— Вода не та.

— Вода ему не та! — Гнус задохнулся от такого нахальства. — Кормчий, слыхал? Вода им не та!

Я присел на корточки напротив старшого.

— Звать как?

— Линём кличут.

— А вон того, которое плавало, — Вьюном! — крикнул Гнус из лодки. — Угадал?

— Вьюн и есть, — насупился молодой.

— У вас там что, все рыбные?

— А у вас вон Рыжий, — Линь кивнул подбородком. — Тоже, чай, не крестильное.

Зубастый был мужик. Таких я уважал.

— А который из вас Окунь?

Сивый рыбак с краю поднял руку, как малец перед дьяком.

— Ну я Окунь.

— Не ври, — строго сказал Гнус. — Окунь у нас свой есть. Настоящий, при деле состоит. А ты тогда который?

— Я сызмальства Окунь! — обиделся сивый.

— Ладно. Будешь Окунь Меньшой.

— Это почему ж я Меньшой?!

— О! — обрадовался Гнус. — Обижается. И наш всегда обижается. Порода, значит, одна.

Бес тем временем прошёлся по всем пятерым быстрыми руками. Ножи, кресала, у Вьюна зачем-то гребень. У Линя из-за пазухи он вынул вощёную дощечку и кинул мне.

Дощечка была захватана до черноты. По воску рядами шли зарубки, где густо, где редко, а сбоку стояли метки, точно кто-то считал повороты. Я вертел её, вертел и вдруг понял. Передо мной лежали промеры. Глубины, мерянные шестом, колено за коленом, от самых низов до здешних плёсов. Где по пояс, где с головой, где перекат. Кто-то очень хотел знать, пройдёт ли этим рукавом гружёное судно.

Я поднял глаза на Линя.

— Воевода послал?

Линь смотрел мимо меня, на реку.

— Сети мы проверяли.

— Сухие.

— Так не клевало ж, — вздохнул он, и в углах глаз у него шевельнулась усмешка. Врал он уже без надежды, по привычке, как допевают песню, когда гости разошлись.

Я спрятал дощечку за пазуху.

— Отпустил бы ты нас, мил человек, — сказал вдруг Линь. Сказал спокойно, по-хозяйски, будто предлагал мену на торгу. — Мы люди подневольные. Нас к сроку ждут. Не придём — почнут искать. Искать почнут — весь рукав перетрясут. Тебе оно надо?

— К какому сроку ждут?

— А вот через седмицу, — Линь впервые за весь разговор поглядел мне в глаза. — Так что смекай сам, какой тебе от нас прок.

Он думал, что торгуется. А я слушал его и считал. Седмица — и в Глотке хватятся своих рыбаков. Ещё дня три — и тамошний воевода, который пристреливает камни по коленам и прячет ряжи под водой, сложит два и два. Пропавшая лодка на рукаве скажет ему больше, чем иной гонец. И ждать он станет уже не рыбу. Будет лодьи собирать, а это еще сколько-то дней. Три, может чуть больше.

Мокроступы, звенья, пушки на колёсах. Всему, что мы ещё даже не начали, только что назначили срок.

— Грузи их, — сказал я и поднялся. — Идём домой. В полную силу идём.

Гнус открыл было рот, поглядел на меня и закрыл.

Три лодки отвалили от косы и пошли вверх. Седмица началась сегодня.