Глава 3

Вверх шли против воды, и грести я посадил всех. Пленных тоже.

— Это как же, — заикнулся Вьюн. — Мы ж полонённые…

— Полонённые сухари едят? — спросил Гнус. — Едят. Вот и отрабатывайте.

И они гребли. Гребли, надо сказать, справно, куда лучше, чем убегали. Пленных я поделил по лодкам, Линя с Вьюном взял к себе на вёсла, остальных забрали Бес с Рыжим на трофейную. Лодки шли караваном, борт в борт на плёсах, и Гнус с носа надзирал за всеми разом.

— Шире гребок! Во-от. Умеете же, когда не врёте.

Линь грёб лицом ко мне и в глаза старался не глядеть. Я выждал с версту и спросил.

— Воеводу вашего как звать?

Он сбился с гребка.

— На что тебе?

— Хочу знать, кто такие дощечки заказывает. Умный человек. Уважаю умных.

Линь пожевал губами. Врать тут было не о чем, и он это понимал сам.

— Гриней кличут.

— Гриня, — повторил я. — Ну и ладно.

И замолчал. Правил себе, глядел на воду, слушал, как Гнус вслух прикидывает, почём уйдёт трофейная лодка на устьинском торгу. Линь грёб и ждал.Поднимал голову, вздрагивал, сбивался. Ожидание ело его, как ржа крюк, и к полудню доело.

— Слышь, мил человек, — не выдержал он. — А пытать нас когда почнёте?

Гнус поперхнулся на полуслове. С трофейной поднял голову Бес, и шрам его шевельнулся.

— Я б поглядел.

Линь побелел. Вьюн тихо икнул и уронил весло на колени.

— Шутит он, — утешил Гнус. — Он у нас весёлый. По лицу просто не видать.

— Да погодь ты! — Линь отмахнулся, как от слепня, и повернулся ко мне. — Ты ж не просто так нас волокёшь. Выспрашивать должен! Сколько в крепости народу, где ворота, какая стража, когда смена. Я ж понимаю, не малец. Так спрашивай, душу не мотай!

— А чего спрашивать? Ты вон и так рассказываешь, — сказал я. — Посидите у нас. Потом отпустим, живых и целых. А знать мне твоё незачем. Да и что ты рассказать можешь?

Я оглядел этого худого мужика и вздохнул. Голь, что вызвалась искать Хлынов.

— Да как это незачем?! Мы ж оттуда!

Я хмыкнул и переложил потесь.

— Мне не надо. Я и так всё знаю.

Линь уставился на меня, как на лешего. Тут большая лодка поравнялась с нами, и Кряж окликнул через борт.

— Кормчий. Перекат впереди, за ивовым мысом. Как поведёшь?

— Правым берегом. Там корыто, пройдём.

Кряж кивнул, большая отстала. А у меня в лодке сделалось очень тихо.

Вьюн перестал грести. Он медленно повернулся к Линю, и губы у него поехали сами.

— Дядька Линь… — зашептал он так, что слышно было на обеих лодках. — Кормчим кликнули… Это ж который… который громом с воды… у которого лодьи чёрные… Он же Глебову силу всю…

— Цыц, — сказал Линь.

Только цыкнул он поздно и не на того. Догадка уже сидела в нём, и я видел, как она расходится по лицу. Воевода Гриня послал их вверх по гиблому рукаву глядеть, не объявится ли где страшный человек с грозовыми трубами. Они сходили. И нашли. Вот он, страшный человек, стоит у потеси в трёх шагах, дощечка с промерами у него за пазухой, и пытать ему никого не надо, потому что он всё знает.

На трофейной лодке Окунь Меньшой перекрестился. Подумал и перекрестился ещё раз.

— Гребите, — сказал я. — Перекат скоро.

Больше Линь ни о чём не спрашивал. Вьюн грёб так, что вода под лопастью кипела.

За полдень из-за поворота встал Хлынов. Над кручей тянулись дымы, с берега доносился стук топоров, у пристани теснились лодки. Линь поднял голову и долго смотрел.

— А мы думали, пусто тут, — сказал он тихо.

Ему никто не ответил.

*

К пристани подходили под стук топоров. Первыми нас увидели мальчишки на круче и ссыпались вниз горохом, с ором на весь берег.

— Пленных везут! Пле-е-енных!

Пока причаливали, народу набежало полгорода. Рыбаков выводили под сотней глаз, и шли они, как сквозь строй, втянув головы. Линь один держался прямо. У сходней уже топтался Луня с дощечкой.

— Кормчий, писать их как?

— Разведчики, под рыбаков скрывались.

— Это понятно. Поимённо. — Луня наставил писало на сивого. — Ты кто?

— Окунь.

— Окунь у нас свой есть, — отрезал Луня. — При деле.

— Пиши Меньшой, — бросил Гнус, протискиваясь мимо.

— Да что ж такое! — взвыл сивый. — Везде я у вас Меньшой!

Пленных увели в старую землянку под замок. Линь у входа обернулся, поискал меня глазами, будто недоспросил чего. Я уже знал чего.

Будете сидеть тихо и не пытаться сбежать — будем кормить, а потом, как дело закончим, отпустим. Попробуете сбежать, — я указал на Кряжа. — Наши бойцы вас выследят и тогда уж не взыщи.

Лунь кивнул и скрылся в своей временной тюрьме. К ним приставили двух бойцов на охрану.

Совет собрали сразу, не мешкая. В атамановой землянке сели тесно, и я рассказал всё одним духом. Что с воды Глотку не взять, пороки пристреляны по коленам, в воде ряжи. Зато спина у крепости голая, потому что там есть мшара, которую там держат за стену.А мшару мы прошли насквозь и обратно. Придумали перекидную дорогу, которую можно с собой нести. Что пушки поедут на колёсах, посуху пойдут полторы-две сотни, остальные водой, о том разговор после. И что времени нам осталось очень мало. Седмица, пока рыбаков хватятся, да ещё дни, пока за ними будут собирать отряд.

Землянка помолчала ровно один вздох. Потом заговорили все разом.

— Вы вшестером шли! — Бурилом перекрыл всех. — А тут две сотни, да пушки, да припас на горбу. Выдержат твои гривы две сотни?

— Гривы выдержат, — сказал Кряж. — Грива песок да корень, по ней хоть конно иди. Прогалы — вот где жила тонкая. Потому дорога и шагает. Перешли по звену, потом перенесли и далее. Толпой туда никто не полезет.

— Сколько весу в пушке с ходом? — это уже Дубина, поверх атамана.

— Пудов тринадцать.

— Обод в ладонь за седмицу не согну, и не проси. Наборный соберу, из косяков на шипах и башмаки на него, чтобы упор был. У меня дубовый кряж сохнет, его и пущу. Микула, оковку потянешь?

— Потяну, — Микула уже загибал пальцы. — Только уголь ты мне весь выжрешь, так и знай.

— После похода хоть обожрись.

— А город? — Бурилом вернул себе слово кулаком по столу. — Войско уйдёт, Хлынов голый останется. А снизу уже шарят, ты сам пятерых привёз.

— Мы уйдём раньше, чем они сюда дойдут. Потому и собрал вас срочно, — я помолчал. — К тому же, мы дружину здесь оставим для защиты.

Атаман пожевал ус, подумал, крякнул.

— Вот же ты… Ярик. Послали боги Кормчего. За войском кого шлёшь? Кормщика, окромя тебя, нету.

— Лыко встанет на потесь. Вверх он дорогу знает, потому нормально дойдёт. А вниз флот Щукарь поведёт, он в Устье.

— Я?! — Лыко аж привстал.

— Ты. Вот грамотка Волку, — я дописал последнюю строку и протянул дощечку. — Гридь поднять всю, забрать самострелы все, что есть, сбрую ратную, припас. И вниз, не теряя ни дня.

— А на словах чего передать?

— На словах скажи, пусть поторопится. Остальное в грамотке, а то переврёшь.

— Я?!

— А то, — важно подтвердил Гнус. — У меня хоть складнее выходит, но меня не отправляют и я уже догадываюсь почему.

— Пахом. — Я повернулся к гончару, и тот сразу насторожился. — Для тебя новое особое задание будет. Нужны малые горшки, размером с яблоко. Круглые и полые внутри.

— Ох чуял я беду. Ещё ведь думал больным сказаться, — повторил Пахом. — Да на что тебе горшки с кулак? Кашу в них курам варить? Экие ты развлечения стал выдумывать, Ярик!

— Придёт время, увидишь.

Пахом вздохнул с тоской человека, который спорить уже пробовал, да всё мимо.

— Вечно у тебя так. Сперва дурость, потом гром.

— Лапти твои лешачьи, — Бурилом поднял со стола мокроступ, который я бросил туда в начале разговора, и примерил к сапожищу. — Сколько надо?

— Сотни полторы пар. Кряж покажет из чего и как делать.

— Подниму всех, у кого руки из плеч. — Он поставил лапу и обвёл землянку глазами. — Ну, чего расселись тогда. Лыко, тебе до света грести. Разошлись.

*

Из атамановой землянки я вышел, когда солнце ещё висело над лесом. У крыльца меня ждали. Дарья стояла поперёк дороги, как застава, руки в боки, и Зоя рядом глядела в сторону, пряча улыбку.

— Ярик, — начала Дарья, а когда она начинала с имени, это уже пора напрягаться.

— Чего случилось?

— Рыбки хочется, вот чего случилось. Мы за делами твоими которую неделю кашу да мясо, мясо да кашу. Душа рыбки просит.

— Сетишки ставят парни, — вступила Зоя, — да с уловом что-то туго. Всё стройка да работа. Какая там рыба, одни раки смеются.

— А ты, помнится, с реки приходил всегда с уловом, — Дарья прищурилась. — Как ловил, никто не видал. А улов был. И нам с Зойкой носил, долю. Или забыл уже, как у меня стряпню выпрашивал?

— Я выпрашивал?

— А кто? Стоял вот с таким лицом. — Она показала, с каким, и Зоя прыснула.

— Дарья, у меня мокроступов полторы сотни пар. Прутья, вязка, пробы…

— Без тебя навяжем, — отрезала она. — Руки есть, Кряж покажет. А ты нам добудь ужин. Царский. Чтоб было ради чего пальцы лыком колоть.

Я поглядел на Зою. Зря поглядел, помощи там не было.

— Сходи, — тихо сказала она. — Когда ещё доведётся. Да и рыбки хочется страсть.

Вот этим она меня и взяла. Торговаться с Дарьей не брался даже Гнус, а против них двоих не стоял никто. Я вздохнул, и махнул рукой. Лучше рыбачить, чем мокроступы вязать.

— Бес! Рыжий! Гнус! — крикнул я через двор. — Удочки собирай, идём за ужином!

Ватага Карасика выросла из-под земли раньше, чем я договорил. Только что никого не было, и вот стоят всем выводком, и глаза уже горят.

— И нам! Дядька Кормчий, и нам можно?!

— Червей копать умеете? Тогда можно.

В снастном сарае пахло смолой и пенькой. Чего тут только не осело за время пока мы возили припасы из Устья. Гнус зарылся в короба, Рыжий молча перебирал крючки, пробуя жала на ноготь, и отложил себе три самых острых.

— Ты на кого собрался? — спросил Гнус.

— На большую.

— Все на большую. А таскать мелочь будем.

Жилки нашлись волосяные, грузильца свинцовые, привозные, поплавки мальцы вызвались резать сами. Удилища брали в лещиннике за банями, и тут началось главное. Каждый малец искал хлыст подлиннее, Смоляк срубил себе жердину вдвое выше себя и волок её аж по земле.

— Ты куда с ней? — не выдержал Бес.

— На большую!

— Вы сговорились, что ли.

За баней копали червей. Копали с ором, с дележом, двое сцепились за самого жирного, и разнимал их Гнус.

— Тихо! Делю по-торговому. — Он разорвал червяка пополам. — Вот. Каждому по целому.

— Это ж половина!

— Это смотря как считать.

Перед выходом Гнус всё-таки попробовал схалтурить.

— Слышь, Кормчий. А может, сеть? Трофейная же, добрая, один раз завели — и Дарья нас неделю хвалит.

— Без сети. Сеть это работа, а мы за радостью идём.

— По-честному, значит. — Гнус вздохнул. — По-честному у нас один ты умеешь.

Пошли вверх от города, за мыс, подальше от стука топоров. Солнце легло на лес, пацаны неслись впереди с лопатой наперевес, Рыжий нёс корзины. Бес шагал рядом со мной, молчал полдороги и наконец разродился.

— Слышь, Кормчий. Горшки эти. Фитиль как мерить будем? Короткий возьмёшь — в руке рванёт. Длинный возьмёшь — он у ворога под ногами дотлевать будет. А тот не дурак, возьмёт да обратно кинет.

— Верно думаешь. Надо, чтоб долететь успел, а отбросить не успели.

— Это ж на вздохи считать придётся. По пробам.

— Завтра и посчитаем. На дальней гари, чтоб город не пугать.

— Чур я кидаю! — обернулся Гнус.

— Ты орёшь, — сказал Бес. — Кидает Рыжий.

Заводь лежала тихая, тёмная у коряг, золотая на отмели. Пацаны ссыпались к воде наперегонки, Смоляк волок свою жердину через кусты с треском на весь лес. Сёмку через валежник переправил Рыжий, поднял под мышки и перенёс, как котёнка, а Карасик уже орал от воды.

— Сёмке место у коряги! У коряги ему, там сидеть сподручно!

Сёмку усадили на чистый песочек, дали лучшую жилку, и он сиял так, что хоть лучину от него зажигай.

Я выломал ольховый хлыст и опустил палку в реку.

Река отозвалась сразу.

У коряги рядком держались лещи, мордами против течения, как кони у коновязи. Жаберные крышки их мерно ходили. Под обрывом кружила щука, вокруг неё на полперестрела было пусто. По отмели сыпалась серебром мелочь. Я повёл даром дальше, вдоль русла, за поворот. Раньше на пятьсот шагов я видел чётко, а дальше картина плыла, как берег в дождь. Теперь она не плыла. Теперь я видел, как у дальнего камня стоит язь и у язя дрогнул плавник.

Вырос, значит. Дар рос молча, как дерево растёт, и замечал я это всегда врасплох.

— Сёмка, — сказал я. — Твоя прямо под тобой стоит. Опускай тихонько и жди.

Сёмка опустил, замер, и червяк ещё не дошёл до дна, как его повело. Леща он вытащил широкого, в две ладони, золотого на закате. Сёмка сунул два пальца в рот и свистнул так, что с того берега поднялись утки.

— Пе-е-ервый! Мой первый!

— Карасик, под корягу кидай. На локоть правее.

— Дядька Кормчий, там же тень одна!

— Кидай.

Червяк ушёл под воду, а я смотрел, как ближний лещ повернулся, подошёл, встал над ним. Пожевал воду. Подумал.

— Не дёргай. Ждёт… Подсекай!

Карасик подсёк раньше, чем шевельнулся поплавок, и завизжал на всю заводь. По берегу пошёл шепоток, горячий, как угли под золой.

— Он же до поплавка сказал…

— Цыц! Кидай, куда велено!

— Смоляк, твою жердину к лопухам. Ага, вот так. — Я оглядел мелкого из Карасиковых. — А ты, мыловар, смени червя. Твоего она уже обнюхала и обиделась.

— Кто обиделся?!

— Плотва. Вон стоит, нос воротит.

Мыловар сменил червя и тут же вытащил ту самую плотву. Карасик не выдержал первым. Подобрался ко мне бочком, посопел и спросил в лоб.

— Дядька Кормчий. А ты её видишь, да? Под водой?

— Вижу.

— А как?

— А вот этого я и сам не знаю.

Карасик поглядел на меня, на воду, опять на меня. Видно было, что такой ответ ему нравится больше любого другого. Чудо с объяснением уже не чудо.

Гнус тем временем вёл свою войну. Он подсмотрел, с какого места я вытащил трёх подряд, дождался, пока отойду, и воцарился там со своей удочкой. Сидел долго, важно, поплёвывал на червя. Поплавок его стоял, как вкопанный.

— Место же рыбное! — не выдержал он наконец.

— Место то же.

— Да в чём тогда дело?!

— Она тебя слышит, — серьёзно сказал Бес. — Подойдёт, послушает и уходит.

Пацаны полегли. Гнус обиделся и ушёл копать червей, раз рыбацкой славы не вышло.

Беса я навёл на щуку сам. Показал, куда кинуть живца, и видел, как она пошла с глубины за ним. Дальше началось светопреставление. Жилка запела, Бес взревел, щука вылетела из воды свечой, и Бес полез за ней прямо в заводь, по колено, по пояс. Рыжий ухватил его сзади за пояс, как жеребца за узду.

— Уйдё-ёт! — ревел Бес.

— Не уйдёт, — сказал Рыжий, упёрся, и вдвоём они выволокли её на отмель.

Щука билась на песке, длиной с руку. Сразу видно, что злая и старая. Бес стоял над ней мокрый по грудь и дышал, как после абордажа. Второй раз за два дня человек искупался, и опять не в бане.

Окунь сел на крючок Рыжему уже в сумерках, с ладонь размером.

— О! — обрадовался Карасик. — Окунь!

— Который? — отозвался Гнус. — Наш или Меньшой?

Народ захихикал.

Я ловил больше всех, и прятать это было уже не от кого. Закидывал туда, где стояла рыба, и вынимал. Закидывал и вынимал. К темноте обе корзины не закрывались, и у корзин настал Сёмкин час. Он достал свою дощечку, пересчитал всё до хвоста и огласил заводь.

— Лещей двадцать три. Плотвы сорок одна. Язей семь. Щука одна, Бесова. Гнусовых — два ерша.

— Это кто считал?! — взвился Гнус.

— Книга врать не умеет, — важно сказал Сёмка.

Шли домой в темноте. Кукан Рыжий взял на плечо, как коромысло, и щучий хвост бил его по колену всю дорогу. Пацаны наперебой врали, кто кого поймал, ну и каждый лещ по дороге подрастал вдвое. А из-за мыса, от города, уже тянуло дымом. Дарья грела котлы, не дожидаясь улова.

Знала, с кем торговалась.

К кострам мы вышли из темноты. У землянок горело в три огня, и возле каждого сидели люди с прутьями. Вязали. У Дарьиного крыльца уже белела горка готовых лап.

Дарья поднялась навстречу, откинула крышку с корзины и долго глядела внутрь. Потом посмотрела на меня, и заулыбалась.

— Ну, — сказала она. — Теперь верю. Возьмёшь ты свою Глотку.

Рыбу чистили всем выводком, тут же, у воды. Чешуя летела в огонь и вспыхивала искрами, пацаны честно делили славу, Сёмка сверялся с дощечкой и пресекал враньё. Над котлами встали Дарья с Улитой, и началось священнодействие. Командовала Дарья, как Хвощ расчётом, коротко и страшно.

— Воду не всю! Лук клади. Пену сымай, куда глядишь! Мелочь первой, лещи опосля!

На углях рядком шипели подлещики, и дух от них пошёл такой, что вязальщики у костров начали ошибаться в вязке. Город стягивался к котлам сам, без зова, со всех концов.

— Ведите рыбаков, — сказал я страже. — Ужинать.

Пленных привели всех пятерых. Они встали на краю света, щурились на огонь и мялись, не понимая, куда их привели и за что. Дарья оглядела их, как оглядывала всякий новый рот в своём хозяйстве.

— Чего встали. Садись вон туда, миски держи.

Вьюн сел первым и первым получил. Ложка его замелькала так, что Гнус присвистнул. Окунь Меньшой сначала понюхал, потом попробовал, потом перестал отрываться. Линь ел медленно, по-хозяйски, и глаза его работали вместе с ложкой. Оглядел куканы у воды. Корзины оглядел.

— Это чем же вы столько взяли? — не выдержал он наконец. — Неводом?

— Удочками! — гордо сказал Карасик.

— За вечер?!

— Ну да, — уточнил Сёмка. — В книге записано.

— Врёте.

Тут пацанов прорвало. Они загалдели все разом, перебивая друг друга, про корягу, про плотву, которая обиделась, про то, как Кормчий говорит, куда кидать, и говорит «тащи» раньше, чем дрогнет поплавок. Линь слушал, и ложка его ходила всё медленней. Потом остановилась совсем.

Он положил её на колено. Посмотрел на тёмную реку, туда, где за всеми коленами и протоками сидела его Глотка со всеми её ряжами, спрятанными под водой. Потом на меня. Доедал он молча и больше ни про что не спрашивал.

У дальнего костра тем временем Гнус потчевал вязальщиков гонкой. Пересказывал он её третий раз за день.

— …а их восьмеро на вёслах, река кипит, а нас двое с половиной! И я командую…

— Давеча шестеро было, — заметил кто-то.

— Так я вспомнил получше!

Подошёл Бурилом, принял миску, хлебнул поверх голов и зажмурился.

— Ради такого, — сказал он, — можно и повоевать.

Зоя нашла меня сама. Принесла миску, села рядом, плечом к плечу, и взяла с земли недовязанную лапу. Прутья ходили у неё в пальцах споро.

— Кривая выходит, — пожаловалась она.

— Первая всегда кривая. Спроси у Кряжа.

— А ты почём знаешь? Ты ж не вязал ни одной.

— Зато кривых навидался.

Она фыркнула и пихнула меня плечом. Уха была горячая, огонь тёплый, и больше нам говорить ни о чём не хотелось.

Пленных поднимать стали уже по углям. Четверо пошли, а Линь у костра задержался, потоптался и обернулся ко мне.

— Слышь, Кормчий.

— Чего?

Он пожевал губами, поглядел на реку, опять на меня. Что-то в нём ворочалось, большое, и наружу пока не шло.

— Ничего, — сказал он. — Уха добрая.

И пошёл за своими в темноту.