Глава 8

Швартовались они уже в сумерках, и таких сумерек Хлынов не видел никогда.

Семь лодей подходили одна за другой, и каждой находилось место у наших мостков с трудом. «Разящий» встал первым, за ним «Навь», следом остальные трофейные лодьи, гружённые по самые борта. Вода у пристани сделалась тесной, как Дарьина кухня в обед.

Берег высыпал весь, до последнего человека. Пацаны висели на круче гроздьями, и даже стража забыла, что ей положено гулять степенно. Бурилом стоял впереди всех и молчал. Потом снял шапку, почесал затылок и надел обратно.

— Это чего ж, — сказал он наконец, — это все к нам?

— К нам, атаман.

— А жить они где?.. А это… — Он махнул рукой и пошёл распоряжаться, потому что вопросов было больше, чем слов.

С «Разящего» первым сошёл Волк. Спрыгнул, не дожидаясь сходней, прямо на мостки, и мы обнялись так, что у меня хрустнула спина.

— Живой, — он отодвинул меня, оглядел. — И даже не похудел. А Лыко плёл, вы тут болота жрёте.

— Болота мы не жрём. Мы по ним ходим.

— Вот про это ты мне всё расскажешь. — Волк оглянулся на лодьи. — Грамотку твою Лыко берёг пуще души. Вручал — рука дрожала. Я прочёл, два раза, и велел собираться в тот же день.

— Правильно. Сход там собирается уже? А то на совет-то мы не попадем. Видишь как оно случилось.

— А чего сход. — Волк ухмыльнулся своей волчьей ухмылкой. — Все, кто на сход собирался, — вон они. На лодьях. Отец сказал: чего языками молоть, когда можно поглядеть.

И отец его как раз сходил на мостки. Гостомысл ступал по сходням неспешно, по-хозяйски, как ступают люди, которым некуда торопиться последние лет тридцать. Седой, широкий в кости, с лицом, рубленным из того же дуба, что и сын, только дубу этому было вдвое больше лет. За ним спускалась его дружина, твердецкая, в полсотни голов. Вся бронная, молчаливая, и наши мостки скрипели под ней уважительно.

Бурилом вышел навстречу. Два вожака встали друг против друга, атаман ватаги и родовой воевода, и с полвздоха просто смотрели.

— Стало быть, ты и есть Бурилом, — сказал Гостомысл.

— Стало быть, я. А ты, стало быть, тот, чей сын у меня ходил и Кормчего гонял.

— Догонял, да не догнал. — Гостомысл усмехнулся в седые усы. — Ну, показывай своё разбойничье гнездо, атаман. Я, веришь, полжизни такие гнёзда жёг, а в гости — первый раз.

— Поживёшь с наше — ещё не то увидишь.

И пошли рядом, два мужчины, вполне довольные друг другом.

А на мостках уже кипела разгрузка. И вот тут Хлынов ошалел второй раз, глубже первого.

С лодей пошёл харч. Кули с зерном, кули с крупой, бочонки с салом, вязанки вяленого мяса, соль. Мешки плыли по цепочке рук нескончаемо, и гора на берегу росла на глазах.

— Это чего? — не выдержал Гнус.

— Это жратва, — удивился Волк. — Ты думал, я три с половиной сотни глоток приведу на твои хлеба? Я ж не Глеб, людей по чужим амбарам кормить. Своё везём. Братчина отсыпала, Судимир добавил, отец от себя. На месяц войску хватит, а там поглядим.

Дарья стояла над этой горой, как громом ушибленная. Она весь вечер, я видел, считала рты, бледнела и строила в голове какую-то страшную арифметику. Теперь арифметика рушилась, и на лице её медленно всходило что-то небывалое.

— Вот, — сказала она наконец всему берегу. — Вот это — по — людски. Повзрослел, Волк! Молодец!

Следом за харчем пошло железо. Три десятка комплектов для самострелов — Волк виновато развёл руками, мол, сотню не поспели, дуги Домаш только наладил. И отдельно, бережно сгрузили тюк с перевязями.

Я развязал его первым. Нежила не подвёл. Перевязи легли в руку ладные, из доброй кожи. Подсумки сделаны хорошо, добротно. Мужики, таскавшие тюки, останавливались поглядеть.

— Это подо что ж гнёзда? — Клещ примерил перевязь на себя, покрутился. — Под баклажку? Маловато.

— Под горшки.

— Под какие горшки?

— Под такие, Клещ, что ты их скоро полюбишь, как мать родную. Завтра всё покажу.

С «Разящего» тем временем сходила артиллерия. Кувалда нёс Хвоща на закорках, ну а Хвощ с высоты Кувалды уже цепко оглядывал кручу, гнёзда батареи, дёрн на брустверах.

— Кила ставил? — крикнул он мне вместо здравствуй.

— Кила.

— Добро. С утра сам погляжу, чему он тут четвёртый расчёт выучил.

Стан ставили до темноты. Войско расползлось по берегу кострами, задымили котлы, пошёл гул, какого этот крутояр не слышал никогда, — смех, ругань, перекличка. Хлыновские ходили меж костров, как во сне. Пацаны вовсе пропали — их потом нашли у дружинных костров, где они слушали враки не хуже Гнусовых.

Мы с Волком выбрались из этого котла уже ночью, на кручу, где стояла батарея и было тихо. Внизу горел огнями берег. Волк оглядел всё это, потом козлы у навеса, где рядами стояли верещалки на своих древках.

— А это что за мётлы у тебя?

— Завтра узнаешь. На совете. И про мётлы эти, и про горшки, и про дорогу, что нам предстоит пройти.

— Через болото, — повторил Волк и покачал головой. — Лыко мне плёл, да я не поверил. Ты всерьёз туда полез?

— Всерьёз, Волк. Мы по нему уже ходили. Туда и обратно.

Он помолчал. Поглядел вниз, на костры, на лодьи у мостков, на всю эту силу, которая собралась здесь по одной грамотке.

— Знаешь, чего отец сказал, когда твою грамотку прочёл? — спросил он вдруг. — «Этот наймит либо утопит вас всех в болоте, либо возьмёт крепость, не потеряв и десятка. Поглядим что из этого выйдет».

— А ты чего сказал?

— А я сказал — знаю я его. Будет второе.

Я хмыкнул и стукнул его кулаком в плечо. Волк заухмылялся.

Мы постояли ещё. Внизу, у самой воды, Дарья гоняла кого-то от съестной горы, и её голос гулко разносился по лагерю.

— Ну, — сказал Волк. — Выкладывай хоть, когда выходим.

— Послезавтра выходим, как подготовимся. Нет у нас времени. Пленников, должно быть, хватились уже.

— Так и думал, — повторил он с удовольствием. — Слава богам. Я уж боялся, ты тут осел и мхом порос. А ты всё тот же.

Он хлопнул меня по плечу и пошёл вниз, к кострам, к войску. А я ещё постоял, глядя на огни.

Всё было на месте. Войско пришло, харч привезли, железо подогнано, болото промерено, горшки снаряжены. Оставалось самое простое и самое трудное.

Не ошибиться.

*

Совет собрали наутро, на поляне в распадке, где у нас испокон делались все тайные дела. Чужих туда не пускали караулы, своих собралось десятка полтора — Волк с Гостомыслом, Бурилом, Щукарь, Хвощ на носилках, Кряж, мои трое, ну и десятники. Расселись на брёвнах кругом, и я вышел на середину с прутом.

Чертил я прямо на утоптанной земле, крупно, чтоб видно было всем.

— Вот Молгва. Вот Яр. Вот Глотка, теснина, крепость на крутояре. А вот наш рукав, которым вы пришли, — он уходит от большой воды выше Глотки и возвращается в неё ниже, под самой стрелкой. Глотка сидит меж двух наших дорог, как орех меж двух пальцев. Теперь слушайте, как мы этот орех возьмём.

Поляна притихла.

— С воды её не взять. Там воевода знатно для нас стол подготовил. Сунемся — костей не соберём. Стрежень они ряжами завалили, и коленцами сделали, а в каждое колено загодя пристрелян порок. Кто сунется рекой — ляжет на тех коленах со всем флотом, какой ни приведи. Зато у крепости есть спина. Спиной она стоит к болоту, и болоту этому верят, как каменной стене. Вот со спины брать и будем.

— Через болото, — сказал Гостомысл, словно попробовал слово на зуб.

— Через болото, воевода. Теперь по порядку, кто куда идёт. Флот, — я повёл прутом вниз по рукаву, — уходит на заре нижним руслом. Русло доброе, мы его знаем, Щукарь проведёт. Выходит флот под стрелку и встаёт там тайно, в нижнем колене, где его с крепости не видать. Оттуда они гостей не ждут, потому сразу силы сосредоточить не успеют.

— А мы? — спросил Волк.

— А наша речная пехота, Волк, при двух пушках на колёсных ходах, идёт до места высадки с флотом. Там мы высаживаемся у Горелой гривы, и оттуда уже посуху. Мы с братией придумали звенья, которые будем настилать по топким местам. По ним и пойдём. Звенья несём с собой, постелил, прошёл, поднял, понёс дальше. Эдакая ходячая дорога получается. На ногах у каждого лапы плетёные, болотные, их весь город вязал. Идём тайно, костров не палим.

— Четыре дня холодной жратвы, в лучшем случае, — крякнул кто-то.

— Четыре дня холодной жратвы, — согласился я. — Зато нас не обнаружат раньше времени. Мы там борти видели на выходе уже. Дальше. Доходим до последних грив и ложимся. Не у опушки, где нас сыщет любой грибник, а в самом болоте, на сухих островах. Туда за нами не пойдёт никто, они своё болото сами боятся. Вокруг стоянки в дозоры людей Кряжа отправим. Случайного человека, коли забредёт, не трогать, а взять тихо, связать и держать до дела. Потом отпустим с поклоном.

— А дале? — Гостомысл подался вперёд. — Лежите вы в болоте. Флот стоит за стрелкой. Друг друга вы не видите и не слышите. Как сговариваться будешь, наймит? Голубей я у тебя не приметил.

— С последней гривы уходит один человек. Лесной, из тех, кто ходил со мной в разведку. Протоками, полдня ходу, до заводи, где его ждёт лодка с флота. Он и передаст, что мы на месте. Дальше мы пойдём малыми группами. Каждую поведёт человека Кряжа. Группы встречаются в назначенной точке, — я ткнул пальцем в распадок на воображаемой карте. К ночи Щукарь идёт на плёс, выводит разящего на расстояние выстрела и Хвощ начинает греметь.

— По чему греметь-то? — Хвощ пожевал соломинку. — Пристань сносить? Городни?

— Стреляй так, чтобы что-нибудь повредить, но никого не убить. Нам не нужны там мёртвые, Хвощ. Нам нужно, чтобы вся крепость, до последнего повара, стояла на стене и глядела на реку. Сможешь?

— Пугать-то? — Хвощ хмыкнул. — Пугать проще, чем попадать. Смогу.

— Вот. А нам этот гром станет сигналом. Его через лес слыхать за версту. Как ударит — встаём и идём последние прогалы к стене. Пояс вырубки у них семьдесят сажён, ночью пройдём его тенью. И дальше у крепости начинается худшая ночь в её жизни. Пушки выкатываем на прямую наводку и разносим ворота. Дальше пехота подходит вплотную и закидываем двор дымовухами. Если они собраться успеют — в ход пойдут наши палки.

Я замолчал и воткнул прут в землю посреди чертежа, аккурат в крепость.

Тишина на поляне стояла долгая. Потом Гостомысл неспешно, по-хозяйски разгладил усы.

— Ну, спрошу, — сказал он. — Дождь зарядит — куда твой огонь с дымом денутся?

— Горловины под воском, зелье в коробах под кожей, фитили у каждого на груди, в сухом подсумке. А хлынет стеной — лежим в болоте лишний день. Флот без моего человека не начнёт, хоть седмицу простоит.

— А если лесного твоего перехватят?

Кряж в своём углу хмыкнул так выразительно, что Гостомысл только рукой махнул — понял, мол, снимаю вопрос.

— Тогда последнее. — Старик упёрся ладонями в колени и поглядел на меня в упор. — Я на своём веку на крепости ходил. Там народу всегда много ложится при штурме. По-иному не бывает, я это знаю, как «Отче наш». Сколько своих ты готов оставить под этой?

Поляна замерла. Гостомысл спрашивал про цену, которую я готов заплатить. Проверять меня удумал, старик.

— Ты, воевода, думаешь, что я просто так воинам сбрую шил? — я прищурился в ответ. Такие вопросы я терпеть не мог. — Бомбы делал, дымы эти? Палки мы с парнями вязали? Так вот, я не собираюсь терять ни одного. Всем понятно? — я оглядел сидящих. — Разве что ногу кто подвернёт, но это уж судьба.

— Он такой, да, — подтвердил Бурилом. — Жадный до людей, страсть. За то и держим.

— Ух и злобный ты, Ярослав. — Гостомысл покачал седой головой. — Не нравится, когда против шерсти? Назвал бы я тебя бахвалом, да сын говорит, ты слов на землю не роняешь… Ладно. Куда меня поставишь?

— На воду, воевода. Старшим над…

— Э, нет. — Гостомысл поднял ладонь, и я замолчал. — На воде у тебя Щукарь с Хвощом, и дело у них простое — выйти да греметь по пустому месту. Туда моя голова без надобности, там и без меня справятся. А я с тобой пойду.

— Отец, — сказал Волк. — Там болото. Четыре дня по колено в…

— Цыц. — Старик даже не повернулся к сыну. — Я, Ярослав, после штурмов всегда своих хоронил. Всю жизнь думал — по-иному не бывает. А тут приходит наймит и говорит: возьму, не потеряв ни одного. Такое, может, раз за всю жизнь показывают. И что ж я, по-твоему, буду на лодье сидеть и слушать это издали?

— Молодым грязь, старикам почёт, — напомнил Волк. — Сам говорил.

— Почёту я на своём веку наелся. — Гостомысл одёрнул кафтан. — Грязи захотелось.

Спорить с ним было так же без толку, как с Дарьей. Я поглядел на эту седую глыбу и кивнул.

— Добро. Пойдёшь со мной. Только уговор, воевода: в болоте старший я.

— В болоте твоём — ты, — согласился он неожиданно легко. — А вот как стены возьмём, тогда поглядим, чья наука дальше. Люблю учиться, веришь? Всю жизнь учусь, всё никак не выучусь.

— Я тоже иду, — немедленно сказал Бурилом.

— А и пошли, — я усмехнулся. — А то засиделся ты, Атаман, в городе. Покажем им, как ватага воюет.

— Во-о! — прорычал Бурилом. — Вот это разговор! Как в старые добрые!

На том совет и кончился и я тут же распорядился собирать свою речную пехоту. Пора учиться новому.

*

Речную пехоту собрали на лугу за станом. Встали они в три ряда, полторы сотни да Гостомысла парни, и строй у них был добрый — щиты к ноге, копья вверх, железо сидит как влитое. Волк своё дело знал.

Я вышел перед строем и сперва просто прошёл вдоль него, глядя в лица. Многих я знал по именам. Кое-кого — ещё по той поре, когда они воевали против нас у Устья.

— Меня тут спросили, сколько своих я готов положить под этой крепостью.

Я остановился посреди строя.

— Так вот, слушайте, как оно будет делаться у нас. Я не готов положить ни одного. Ни единого человека. — Я повёл взглядом по рядам, медленно, чтоб каждый успел его поймать. — Даже не думайте, что я вас тут собирал, чтоб разменять на стены. Каждый из вас мне дорог живым. Мёртвыми вы мне без надобности, от мёртвых ни гребли, ни боя, ни ухи у костра.

По строю прошло что-то вроде смешка.

— Вас всю жизнь учили, что война — это смелость. Вперёд, на стены, кто смел, тот и молодец, а бог любит храбрых. Может, и любит. Только к себе он их забирает первыми. — Я помолчал. — У нас война будет другая. За нас будет воевать болото, которого все боятся. Гром с воды. Дым, от которого слепнут. Вой, от которого бегут. Страх будет воевать за нас, а страх, братцы, крепостей берёт больше, чем железо.

Строй стоял уже не просто смирно. Строй слушал так, что слышно было, как на реке плещет рыба.

— Потому запомните три вещи. Первое — команда. В болоте и под стеной вы делаете то, что велено, и тогда, когда велено, хоть бы вам казалось, что умнее сделать иначе. Второе — никакого геройства. Герой у меня в этом походе один: тот, кто донёс свой горшок сухим и кинул его куда сказано. А кто полезет на стену поперёд команды, того я с той стены сниму сам и до конца войны отправлю к кашеварам, чистить рыбу. Третье. Победа — это не взятая крепость. Победа — это взятая крепость и вы все, до единого, жрущие уху вот у этих костров через седмицу. Другой победы я не принимаю и вам не велю.

Я замолчал. Над лугом повисла долгая тишина, а потом её сломал Бурилом — набрал грудью воздуху и рявкнул так, что с дальних вётел поднялись грачи.

— Любо-о!

— ЛЮБО! — громыхнул строй в полтораста глоток, и твердецкие, мгновение помедлив, грянули со всеми.

Гостомысл стоял сбоку, сложив руки на груди, и смотрел на меня из-под седых бровей.

— А теперь — учиться, — сказал я, когда рёв осел. — Рыжий, Бес! Сбрую!

Тюки раскатили перед строем, и по рядам пошло шевеление. Сбрую нашу шил Нежила со всем своим рядом и сшил почти всю. На штурмовиков точно хватит.

Я взял свою и поднял над головой.

— Глядите сюда. Кто первый раз видит — слушать внимательно. Это сбруя. Волк в ней с самого Устья ходит, с него и кроена, он вам после покажет, как в ней живётся. А я покажу, как в ней воюется.

Я надел её на себя. Пояс — на пряжку. Лямки через плечи, крест на спине.

— Пояс шире вашего вдвое, кожа двойная. Лямки крестом, под крестом войлок, чтоб не резало. Всё на пряжках: подтянул, отпустил — сядет хоть на Рыжего, хоть на Карасика. Мерок нет, сбруя одна на всех. Теперь главное. — Я повёл ладонью по гнёздам. — Груз в ней размазан по всему телу, и у каждой вещи своё место. Запомните это и не путайте никогда. Ночью, в дыму, с перепугу — рука сама знает, куда падать.

Я взял с тюка два учебных горшка и вложил в нагрудные гнёзда, один за другим, с щелчком клеванца.

— Горшки — на груди. Справа гром, он гладкий. Слева дым, он дырявый, пальцем отличишь хоть с закрытыми глазами. Клапан рвётся одной рукой, вот так. — Я рванул, и горшок лёг в ладонь. — Не путать никогда. Гром справа, дым слева. Кто перепутает — сильно удивится.

По строю хмыкнули.

— Дальше. Вот тут, у сердца, сухой карман, вощёный. Трут, серники — и главное вот. — Я вытянул из-за ворота костяной футляр на гайтане. — Зуб драконий. Кто с ним незнаком — знакомьтесь. Кость, в кости шнур, селитрой мочённый. Затеплил с вечера — и тлеет себе до утра без огня, и дождь ему не брат. Открыл крышечку, ткнул фитилём горшка, пыхнуло — кинул. Весь огонь, какой тебе нужен в бою, лежит у тебя в кармане.

— Теперь сюда гляди. — Я повернулся правым боком и показал на подсумок. — Склянка с лечебным и скатка тряпицы. В склянке средство, чтобы промывать раны. Посекли тебя — сам промыл, сам замотал, дальше воюешь. Не замотал — через седмицу горячка, и мы тебя закапываем. Раненый, который сам себя перевязал, для меня боец. А тот, который лежит и орёт, — обуза на двоих.

— А пить её можно? — деловито спросили из строя.

— Можно, — сказал я. — Один раз. Потом рана у тебя появится сразу, и промывать её будет Дарья. Ухватом.

Строй грохнул. Я переждал и повернулся спиной.

— Сзади, на пояснице, — сухарная сумка и баклага. Битва когда кончится — никто не знает, а голодный боец — полбойца. Руку назад протянул, сухарь взял, пожевал, воюешь дальше.

— Моя придумка! — не выдержал Гнус и повернулся к строю всем телом. — Сумка — моя! Гнусова сумка называется! В каждой сбруе теперь — моя!

— Прославился, — сказал Бес. — Доехала слава.

— Завидуй молча!

— Гнёзда на сбруе съёмные, — закончил я, перекрыв балаган. — Стрелку вешаем болты в двух колчанах и никаких горшков. Штурмовому — горшки, топорик в петлю. Всё. Волк — вдоль строя, показывай, подгоняй. Остальные к бесу за Зубами и чтоб к вечеру каждый свою слепым находил.

Луг загудел, пошла примерка, ругань, подгонка. Волк шёл вдоль рядов в своей обношенной, потемневшей сбруе и правил чужие пряжки двумя пальцами, на ходу.

— Я в ней с Устья хожу, — говорил он. — Скажу одно: без неё теперь как голый. Крест выше. Во. Прыгни. Гремит? Перетяни.

И тут луг начало прорывать.

Первым дошло до Клеща. Он рванул клапан, и учебный горшок сам лёг ему в ладонь, с одного движения, не глядя. Клещ поглядел на горшок. Потом на гнездо. Вернул, рванул ещё раз — горшок снова прыгнул в руку, как приученный.

— Мужики! — заорал Клещ на весь луг. — Она сама в руку идёт! Гля! Я не глядел даже!

— Да ну…

— Вот те ну! Сам попробуй!

И пошло. По всему строю рвали клапаны, совали горшки обратно, рвали снова. Кто-то прыгал на месте, слушая себя, — не гремит, не съехало, не бьёт по зубам. Бугай сиганул через лежащее бревно туда-обратно, остановился и захохотал.

— А я на Глеба как ходил?! Нож тут, тул там, огниво на пузе под кольчугой! А тут — всё на мне! Всё на мне, братцы! Справно — то как!

Старый дружинный из твердецких, седоусый, в железе, поди, с отрочества, молча подогнал на себе лямки, присел, встал, потянулся за спину и достал из сухарки сухарь. Поглядел на него. Откусил.

— Двадцать лет воюю, — сказал он соседу негромко. — Жру в строю впервые.

— А спать в ней можно? — крикнул кто-то из молодых.

— Нужно! — отозвался Волк. — Я и спал. Жалко снимать было.

Гнус ходил меж рядов гоголем и каждому второму сообщал, что сухарная сумка — его придумка, и что без него тут все бы с голоду попадали. Ему уже даже верили.

А под конец, когда сбруя села и урок затвердили, я велел вкопать на краю луга древко.

— Теперь далее. Ночью, под стеной, вы услышите звук. Услышите его первый раз в бою — худо будет, и я не шучу. Потому слушаем сейчас, при солнышке, и запоминаем: всё, что воет, — наше. Бояться этого будет ворог.

Я поднёс огонь и отошёл.

Верещалка зашипела, ударила золотым столбом — и запела снизу вверх, из рёва в визг, а потом в тот нечеловеческий вой с переливом, от которого у меня, слышавшего его который раз, всё равно продрало хребет.

Строй шатнуло. Половина твердецких оказалась с обнажённым железом, сама не заметив, когда его вынула.

А Гостомысл стоял неподвижно, только борода его медленно ехала вниз вместе с челюстью. Верещалка довыла, плюнула последним снопом и стихла. Над лугом звенела тишина.

— Матерь божья, — выговорил старик. — И эдакое — ночью. Со всех сторон. По сонным.

— По сонным, воевода.

Он поглядел на дымящееся древко и в глазах стояла зависть.

— Эх, — сказал он с чувством. — Пораньше бы мне такое

*

Сбруя сбруей, а горшков в работе не видал ещё никто, кроме нас четверых. Такое надо показывать, рассказом тут не отделаешься.

Мы перевели строй на дальнюю гарь. Там с утра стояло приготовленное: плетень в полсотни шагов, за ним рядком несколько соломенных болванов в старых рубахах, а поодаль клетушка из жердей под лапником, с дверцей и оконцем — вроде малой караулки.

Строй разглядывал болванов с весельем.

— Гнус, глянь! Крайний-то в твоей рубахе!

— Где?! — Гнус пригляделся и возмутился. — Моя и есть! Я её чинить положил! Дарья отдала, что ли?!

— Вот и починим, — сказал Бес.

Я вышел перед строем.

— Смеяться кончили. Показываю, как с горшком работают, и правило тут одно, зато железное. Глядите на Рыжего.

Рыжий встал вполоборота к плетню, открыл зуб, тронул фитиль — пыхнуло. Бросок у него вышел длинный, и в тот же вздох, как горшок ушёл с ладони, Рыжий лёг. Просто упал, где стоял, лицом в землю, накрыв голову руками.

За плетнём ахнуло.

Строй присел. Над плетнём встало облако, полетели клочья соломы, и когда дым снесло, Гнусова рубаха на крайнем курилась дымком.

— Вот, — сказал я в наступившей тишине. — Всё, что вам надо знать, вы сейчас видели. Подпалил — кинул — лёг. Три дела, одно за другим, без остановки. Не любоваться, не глядеть, как летит, не ждать грохота. Кинул — упал, где стоял. Кто останется стоять рядом — тому не поздоровится, горшок своих от чужих не отличает. Повторите мне правило.

— Подпалил — кинул — лёг! — вразнобой отозвался строй.

— Хором и трижды.

Повторили хором и трижды.

— Если кидаете в караулку или в окно — прячьтесь за стену, добавил я и взял дымовуху. — А это дым. Его в чистое поле не кидают, ему тесноту подавай. Дверь, оконце, караулка, башня. — Я ткнул горшок в оконце. — И всё, и отошёл. Дальше он сам.

Из клетушки пополз дым. За малое время клетушку стало невидно, а дым всё полз и стелился понизу, не желая подниматься.

— И вот оттуда, — сказал я, — Кто оттуда выйдет, тот слепой, и воевать ему неохота будет до самого вечера. Желающие проверить есть?

Желающий нашёлся, из твердецких, молодой и гордый. Зашёл с наветренной, нырнул в дверцу, продержался два вздоха и вылетел обратно на четвереньках, слепой, с соплями до земли, под хохот всего строя. Отпаивали его водой.

— В бане, — сипел он, — и то жарчей бывало… врёте вы всё… дайте ещё разок…

— Будет тебе разок. У Глотки.

Остаток дня учились метать. Пахомов брак, набитый песком, летел через гарь сотнями бросков, строй кидал десяток за десятком, и над гарью стоял сплошной ор десятников: подпалил — кинул — лёг! Ложиться выучились быстро, после того, как первые неслухи получили от своего десятника по загривку. К вечеру кидали уже слитно, и падали дружно, как подкошенные. Даже Гостомыслова дружина перестала коситься на горшки, как на нечистую силу.

Я стоял на краю гари и смотрел, как полторы сотни мужиков в новой сбруе раз за разом встают, мечут и падают в вечернюю траву. Осталось им показать как ноги и руки перетягивать при венозном кровотечении.

— Ну что, Кормчий? — Волк остановился рядом, стирая копоть со щеки. — Готовы?

— Готовы, — оскалился я. — Завтра выходим. Покажем Глотке как воевать нужно.

Волк ухмыльнулся.