Глава 1

— Сим-салабим! Фокус-покус! — с предвкушающей улыбкой на остром, как у крысы, лице, азартно выдохнул практикант, каким-то образом попавший в закрытую секцию, и влил в цилиндр что-то серо-мутное.

А потом, не успела я крикнуть, чтобы не смел ничего делать, мир озарила ярко-белая вспышка, слёзы брызнули из глаз, воздух комом застрял в глотке, а кожу опалил жуткий жар. Боль пришла с секундным опозданием, прошила меня насквозь тысячами смертоносных иголок, и я закричала. Так я не кричала никогда в жизни…

Крик этот длился целую вечность, он звучал в ушах, бился в крови… Я падала в пустоту и корчилась от боли. И при этом вспоминала последними словами нашего руководителя лаборатории Григорьева, который и пропихнул по блату этого лаборанта. Своего далёкого родственника…

«Парень молодой, всему научится», — говорил он. Вот только тупой, как показало время…

Но всё имеет свойство когда-нибудь заканчиваться, и мои мучения тоже прервались. Я просто упала на что-то твёрдое, полный страдания хрип сорвался с губ, и сознание наконец-то отключилось.

В себя приходила медленно. Первым, что ощутила, был холод. Он пробрался под одежду, противно лизнул кожу и заставил невольно поёжиться. Щека упиралась во что-то влажное и липкое. Где-то совсем рядом монотонно падали капли: кап-кап-кап.

Открывать глаза не хотелось.

В памяти ещё стояла белая вспышка и та жуткая бесконечная боль, которая последовала после взрыва. А ещё дьявольская усмешка на губах гадёныша-лаборанта, он будто знал, чем всё закончится.

Но и лежать вот так тоже не вариант, так и околеть недолго, поэтому я осторожно, медленно-медленно глубоко вдохнула сырой воздух с чистым ароматом хвои и прелой листвы.

Удивительно, никакого запаха гари, ничего близко похожего, и приоткрыла веки, ожидая увидеть разрушенную, сгоревшую лабораторию. Но уставилась на росшую перед самым лицом травинку. На её кончике висела капля воды, в которой отражалось серое небо. Чуть дальше темнел изогнутый корень, торчавший из чёрной земли, а между опавшими листьями полз муравей, упрямо таща хвоинку. Я ошеломлённо моргнула, пытаясь осмыслить увиденное.

Лаборатория исчезла, а я лежу где-то в лесу и вообще ничего не понимаю. Вместо белоснежных стен над головой уходили вверх белые берёзовые стволы. Между ними стояли ели, их нижние тяжёлые лапы касались влажной земли. Лес тянулся во все стороны, сколько хватало взгляда. Листья берёз позолотило, осины налились красным, и трава под деревьями составляла с ними яркий зелёный контраст. Очень красиво. Вот только мне сейчас было не до любования окружающими красотами.

Не спеша села, чувствуя тупую, пульсирующую боль в затылке и правом боку.

— Где я?.. — с трудом выговорила и тут же замолчала.

Странно, голос пусть и сиплый, но не мой. Мне пошёл восьмой десяток, и уж свой голос я точно знаю.

— Прекрасно, — прошептала я, пережидая головокружение. — Просто превосходно.

Если я каким-то невероятным образом пережила взрыв, меня должны были вынести из лаборатории на носилках. В крайнем случае я могла прийти в сознание на газоне перед корпусом, но не в лесу… Хотя нет… Не могла, его не так давно залили бетоном и поставили лавочки. Ведь так, видите ли, вид лучше…

Подняла руку и уставилась на узкую девичью ладонь с длинными пальцами. Светлая кожа без морщин и пигментных возрастных пятен. Исчез шрам от ожога на внутренней стороне правой ладони под большим пальцем, заработанный ещё во времена студенчества.

Взгляд от кисти скользнул дальше к ногам. Удобных брюк не было, как и белого халата. Вместо привычной одежды я была в длинном тёмно-зелёном наряде из шерстяной ткани, плотно облегавшем верхнюю часть тела. Высокий ворот украшала светлая отделка, ниже шёл ряд мелких блестящих пуговиц. Из-под верхней одежды виднелась тонкая белая рубашка. Юбка разметалась по траве широкими складками и промокла снизу до самых колен.

Я подняла подол, под ним обнаружились сапожки из тёмной кожи. Мои ноги выглядели тонкими, я бы сказала, две косточки, обтянутые чулками, настолько они были тощими.

— Та-а-ак… — протянула я, пытаясь сообразить, что же происходит.

Пошевелила пальцами ног, согнула колени. Больно, но терпимо, а главное, все конечности слушаются без заторможенности. Осторожно потрогала бока, живот, грудь. Ничего похожего на серьёзные травмы не нащупала. Левое плечо ныло, бедро отзывалось неприятной ломотой, зато рёбра, судя по всему, целы. У пояса что-то оттягивало ткань. Я нащупала тонкую цепочку и вытянула маленькие часы в золотом корпусе. Стекло треснуло наискось, стрелки замерли на двадцати минутах одиннадцатого. Остановились, видимо, когда я упала. Я перевернула их и прочитала выгравированную надпись на крышке: «Аннушке. 9 декабря 1779»

С каждым мгновением сердце билось всё быстрее, увиденное мне не понравилось.

Провела рукой по волосам, которых, на удивление, оказалось непривычно много. Я вытянула первую шпильку, вторую, и причёска окончательно испортилась. Локоны янтарным водопадом рассыпались по плечам, это были не мои тёмно-русые три волосинки. На затылке нащупала большую болезненную шишку, которая не сильно, но кровила.

Итак, я ударилась головой. Возможно ли, что всё это просто галлюцинация? Мозг после травмы способен на невероятные вещи, а поскольку последние годы я читала перед сном исторические романы, подсознание услужливо засунуло меня в лес и нарядило невесть во что, сделав юной блондинкой.

Версия была неплохая, но боль в теле подсказывала, что всё вокруг вполне реально.

Хотя, если задуматься, там столько химикатов разных было, что… Да нет, не похоже… От них я бы скорее умерла, чем видела такие красочные картины.

Где-то в стороне хрустнула ветка. Я испуганно обернулась, тут же ойкнув от прострелившей затылок боли.

Среди елей шевельнулась тёмная огромная тень, я в ту же секунду похолодела от первобытного ужаса. Лес мгновенно перестал казаться таким прекрасным и уютным.

С трудом заставив себя двигаться, тихонько подобрала под себя ноги, нащупала правой рукой толстую ветку, примеченную ранее, и покрепче сжала её в ладони. Не бог весть какое оружие, но уж точно лучше, чем ничего. Ухватившись за неё обеими руками, приготовилась защищаться и дорого продать свою жизнь.

Кусты раздвинулись и-и… показалась лошадиная морда. Я шумно, с нескрываемым облегчением, выдохнула и опустила палку.

— Напугала. — Гнедая, услышав меня, настороженно повела ушами, но всё же вышла ко мне и остановилась неподалёку. От её тела поднимался лёгкий пар. На гладком боку темнело пятно грязи, поводья свисали вниз и цеплялись за траву. Кожаное седло съехало набок, одно стремя было испачкано землёй.

— Значит, это с тебя я свалилась? — пробормотала я и, опираясь на ветку, принялась подниматься. Ноги затряслись, перед глазами пошли круги, но я справилась.

Тем временем кобыла подошла ко мне ещё ближе. Красивая и высокая, с тонкими ногами, чёрной гривой и белым пятном на лбу. Сбруя выглядела дорого, на кожаных деталях поблёскивали металлические накладки, а тёмный чепрак украшала золотая вышивка.

Животина явно меня не боялась. Наоборот, сама подошла и потянулась мордой к руке. Я машинально погладила её по плюшевому носу.

Мой отец был биологом, а его страстью были лошади, потому всё моё детство и не только прошли во взаимодействии с этими прекрасными и умными созданиями, я умела прекрасно держаться в седле.

— Хорошая… — прошептала я и вдруг вспомнила её имя. Ласточка. Я так и замерла, не убирая ладони. Это была вовсе не какая-то догадка или игра воображения. Я точно знала, что животное зовут Ласточка. Она любит сахар, ненавидит, когда на неё замахиваются. Откуда все эти знания?

— Ласточка? — тихо позвала я, поглаживая тёплую морду.

Кобыла сразу потянулась ко мне и ткнулась носом в плечо. По спине пробежал холодок понимания. Я невольно отступила на шаг. Происходящее всё сложнее объяснялось галлюцинациями и посттравматическим шоком.

Тихо выдохнув, я снова взялась за поводья и приблизилась к седлу. На чепраке под слоем грязи золотом блестела вышивка: корона, а под ней переплетались буквы. Осторожно провела пальцами по вышитой нити, чувствуя, как кровь зашумела в ушах.

Взрыв в лаборатории. Затем чужое тело в странной одежде. Все эти вещи прекрасно складывались в один вывод. И мне этот вывод совершенно не нравился.

— Спокойно, — попросила я саму себя и на секунду прижалась лбом к прохладной коже седла. — Сначала факты. Паниковать будем, когда их наберётся достаточно.

Привычка раскладывать любую проблему на составляющие оказалась полезной и здесь.

Первое: я не в лаборатории. Второе: тело мне не принадлежит. Третье: в памяти имеются сведения, которых я никогда не получала, я не жила ту, то есть эту, жизнь.

Четвёртое… Но додумать мне не дал крик, долетевший до меня откуда-то слева.

Я подняла голову, стараясь не делать резких движений, и прислушалась. Кричал мужчина, но слов разобрать не удалось. Ласточка встрепенулась, вскинулась, запрядала ушами и тоже повернулась в ту сторону. Через несколько секунд крик повторился, но уже ближе.

— Анна Петровна-а-а!

Я буквально окаменела, сердце тяжело бухнуло о грудную клетку. Анна Петровна.

— Ваше Императорское Высочество! — донеслось до меня.

— Этого ещё не хватало, — выдохнула я, чувствуя, как холодеют пальцы, а в висках прострелило болью.

Ласточка дёрнула головой, и пришлось крепче ухватиться за ремни. Голоса стремительно приближались. Уже слышался конский топот и хруст веток. Людей было несколько.

Анна Петровна, Императорское Высочество. Часы с датой «1779»… Факты сложились сами собой. Дочь Петра Третьего и Екатерины Второй. Только в моей истории эта девочка умерла, не дожив и до двух лет.

— Замечательно, — прошептала я, чувствуя, что начинаю нервно улыбаться. — Значит, либо я сошла с ума, либо это…

Между белыми стволами мелькнула тёмная тень. Вскоре я разглядела всадника в зелёном мундире. За ним следовало ещё двое. Тут первый заметил меня, резко натянул поводья, едва не заставив своего скакуна встать на дыбы.

— Нашли! — закричал он, обернувшись к спутникам. Облегчение мгновенно смягчило его суровые черты лица. — Её Императорское Высочество здесь!

Я невольно отступила ближе к Ласточке, будто ища в ней защиты. Мужчина спрыгнул на землю ещё до полной остановки коня и, широко шагая, поспешил ко мне. Ему было лет тридцать пять. Высокий, широкоплечий, в мундире с золотым шитьём по вороту. Светлые волосы лежали в беспорядке, сапоги до колен были густо заляпаны грязью.

Он остановился в метре от меня, заметив, как я судорожно цепляюсь за поводья.

— Ваше Высочество, слава Богу! — Мужчина низко поклонился, но почти сразу выпрямился, внимательно оценивая моё состояние. — Вы ранены? Что-то болит?

Я растерялась. Как его зовут? В голове мелькнуло смазанное воспоминание: этот же мужчина держит дверь кареты, смеётся чему-то, произнесённому мною, но, кроме этих тусклых воспоминаний, более ничего.

— Головой сильно ударилась, — осторожно ответила я и коснулась затылка.

Мужчина побледнел, явно сильно за меня испугавшись. Шагнул ближе, однако руку не протянул.

— Сознание теряли?

— Видимо, да. — Я нахмурилась, позволяя беспомощности проступить на лице. Сейчас она работала на меня. — Я не помню, как упала, всё словно в тумане.

Собеседник обернулся к спутникам и отчеканил:

— Скачи, что есть духу во дворец, пусть доктор будет готов нас встретить!

Один из всадников тут же развернул коня. Я успела отметить, насколько привычно все подчинились приказу. Значит, мой собеседник был не простым сопровождающим.

— Простите, Ваше Высочество, — он снова обратился ко мне, — после дождей дорога ненадёжна. Не следовало отпускать вас вперёд одну.

В голосе слышались искреннее сожаление и вина. Мне захотелось спросить, кто он такой, но я вовремя прикусила язык.

— Нужно не мешкая возвращаться во дворец. Доктор осмотрит вас, — добавил он, надевая шляпу.

Во дворец. Вот так просто я, профессор, доктор химических наук, очутилась в другом мире в теле великой княжны. Невероятно!

— Господи, за что? — вырвалось сипло.

Собеседник встревоженно наклонился ко мне.

— Вам дурно, Ваше Высочество?

О да, мне дурно. И это ещё мягко сказано.

— Доехать смогу, — заверила я мужчину, заметив, что он уже собирается отдать очередное распоряжение. — Только не быстро. Голова кружится.

— И речи не может быть о быстрой езде, Ваше Высочество, — нахмурился он и подозвал своих спутников коротким движением руки. — Поправьте седло Её Высочества.

Они шагнули к Ласточке, один придержал кобылу под уздцы, второй поправил съехавшее седло и проверил подпругу. Как только они закончили, светловолосый подвёл меня к животному и помог взобраться в дамское седло. Я привыкла сидеть иначе, но сейчас устроила ноги сбоку так естественно, словно всю жизнь ездила только в этой позе.

Блондин вскочил на своего коня, подъехал к Ласточке и перехватил длинный повод, пристёгнутый к уздечке.

— Не тревожьте руки, Ваше Высочество, — произнёс он, проверяя, хорошо ли держится повод. — Я поведу лошадь сам, после такого падения лучше не рисковать.

Возражать не стала. Если лошадь решит понести, моё юное тело, возможно, и удержится в седле, но управляющая им семидесятипятилетняя профессор химии предпочитала сегодня больше не испытывать судьбу.

Тронулись. Светловолосый ехал чуть впереди и левее, придерживая Ласточку. Остальные распределились вокруг нас. Никто не разговаривал. Лошадь ступала осторожно, копыта мягко вдавливались во влажную землю, иногда под ними хрустела ветка.

Лес после дождя – отдельное эстетическое удовольствие. Солнце временами пробивалось сквозь облака и подсвечивало жёлтые берёзовые листья, делая их на краткое мгновение золотыми. Капли воды на ветвях вспыхивали радужным сиянием и тут же гасли, стоило нам проехать дальше. Между елями ползла синеватая дымка, а там, где деревья расступались, виднелись поляны, покрытые тускло-зелёной травой. Несколько раз впереди вспархивали птицы. Одна села на тонкую ветку совсем близко от дороги, проводила нашу процессию чёрным глазом и, взмахнув крыльями, скрылась в чаще.

Я невольно улыбнулась. Маме с папой тут бы точно понравилось… Эта вдруг посетившая меня мысль, заставила нахмуриться, а улыбку исчезнуть. Родители…

И почему именно сейчас я вспомнила о них? Неужели всё произошедшее со мной открыло ящик Пандоры и все мои беды вырвались наружу?

Столько лет прошло, что иногда казалось, память должна была наконец стереть подробности. Забрала же она названия улиц, номера телефонов, лица однокурсников. Я мало что помнила, если честно, лишь смутные образы.

Но та ночь сохранилась до мелочей.

Мне было десять. Родители впервые повезли меня к морю на машине. Я считала дни до поездки и всем во дворе успела сообщить, что буду купаться каждый день, даже если будет лить дождь.

В последний день пути папа очень устал, впрочем как и мы с мамой.

— Давай остановимся на обочине и поспим, — предложила мама, положив ладонь ему на плечо. — Я же вижу, какой ты напряжённый и глаза красные.

Папа зевнул и упрямо покачал головой.

— Там километров сто осталось. Доедем быстро, а утром сразу же рванём на пляж.

Я тогда его поддержала. Конечно! Какая остановка, когда до заветного моря осталось рукой подать?

Мама ещё поворчала, а вскоре уснула на переднем сиденье. Я свернулась сзади, сунула под щёку кофту и тоже задремала.

А вскоре начался дождь. Капли били по крыше, стекали по окнам, дворники с натужным скрипом метались по лобовому стеклу, иногда я просыпалась, видела впереди мокрую дорогу в свете фар и папины руки на руле, а через секунду снова засыпала, убаюканная мерным шумом разыгравшейся непогоды.

Проснулась от резкого движения – машину качнуло. Папа выругался и я приподнялась на локте, сонно глядя на него и ничего не понимая. Тут в лобовое стекло внезапно ударили два мощных белых пятна.

Они за несколько секунд выросли до огромных ослепительных кругов. Яркий свет заполнил салон, выхватил мамино лицо, папины побелевшие пальцы на руле, мокрое стекло.

Раздался протяжный гудок. Папа рванул руль вправо. Машину повело.

Шины заскользили по мокрому асфальту, нас бросило в сторону. Мама проснулась и вскрикнула, упёршись руками в переднюю панель.

А дальше всё произошло одновременно, смешалось в одно целое, неразделимое: свет, удар, ещё удар помощнее, скрежет и визг тормозов и мой крик.

Металл смяло с таким грохотом, что у меня заложило уши. Переднее стекло осколками брызнуло внутрь. Меня сорвало с сиденья и швырнуло вперёд. Голова обо что-то ударилась, во рту появился вкус крови.

Кажется, машина ещё куда-то летела, а потом вращалась.

Последний удар оказался слабее первого, а после стало тихо. Лишь дождь продолжал безразлично стучать по искорёженному кузову.

Я не сразу поняла, что лежу между сиденьями. Болела голова, правая рука не слушалась, каждая попытка вдохнуть отдавалась болью в груди.

— Мам... – прохрипела я, едва ворочая языком.

Никто не ответил. Я зашевелилась и подняла голову.

Мама сидела, странно завалившись к дверце. Волосы упали ей на лицо. Один глаз был закрыт прядью, второй смотрел куда-то вверх и не моргал.

Я позвала её ещё раз. Затем бросила взгляд на папу. Он лежал грудью на руле. По виску стекала кровь. Тонкая красная дорожка дошла до подбородка и срывалась вниз, на рубашку.

— Папа! — я пыталась добраться до него, но рука подвела, и я снова упала и потеряла сознание.

Следующее воспоминание состояло из синих огней и визгливой сирены.

Затем меня куда-то несли. Над лицом проплывало чёрное небо, с него продолжали падать капли дождя. Человек в белой одежде держал возле моего лица маску и просил не закрывать глаза. Но сил не было и я снова провалилась в тёмное, вязкое забытье. Очнулась уже в больнице.

Белый потолок и стены, запахи хлорки и лекарств.

Меня куда-то везли на каталке, сверху один за другим проплывали прямоугольники ламп. Колёса подпрыгивали на стыках пола, и каждый толчок отдавался болью в боку.

Потом были уколы, перевязки и сон. Сколько прошло времени, я не знала. Когда начала соображать лучше, первым делом спросила про родителей. Медсестра сделала вид, что не услышала. Во второй раз ответила, что надо дождаться доктора.

Доктор оказался пожилым, с седыми волосами и добрыми глазами. Он придвинул стул к кровати, сел и несколько секунд молчал, изучая моё напряжённое в ожидании ответа лицо.

— Где мама с папой? — снова спросила я, не сводя с него глаз.

Врач как-то тяжко вздохнул и, осторожно взяв меня за руку, медленно проговорил:

— Анечка…. Твои родители погибли в аварии. В живых осталась ты одна.

Я смотрела на него и не понимала. Как погибли?! Этого не может быть! Мы ведь так и не посмотрели на море…

— Тебе нельзя волноваться. Ты должна беречь себя ради них, — негромко добавил доктор и ушёл, оставив меня одну.

В тот день я и перестала быть ребёнком.

Дальше была бабушка. Она забрала меня к себе, выходила. Сидела рядом по ночам, когда мне снилась авария. Я любила её сильнее всех людей, оставшихся у меня после родителей. Но часть меня после той ночи будто замёрзла. Я росла послушной девочкой, училась хорошо, неприятностей бабушке не доставляла. В школе могла часами сидеть над задачами, лишь бы ни о чём другом не думать. А в старших классах появилась химия, и я впервые за много лет увлеклась чем-то настолько, что перестала замечать время.

Мне казалось, что это самая настоящая магия, только надо следовать правилам, чтобы эта магия обрела силу.

Люди и отношения с ними были устроены куда сложнее.

Мальчики мне нравились. Конечно, нравились. Я не была бесчувственной ни в шестнадцать, ни в двадцать пять. Несколько раз отношения даже доходили до предложения руки и сердца, но каждый раз я убегала, потому что представляла, как он умрёт и как мне потом будет плохо. Эгоистично? Да, безусловно. Вот так я и осталась одна. Впрочем, у меня была наука, в ней я находила утешение и радость.

Благодаря работе я легче перенесла уход бабушки.

Коллеги за спиной называли меня Снежной королевой. Но мне, если честно, было до лампочки.

Я никогда не участвовала в служебных романах, не плакала по пустякам и терпеть не могла выяснять отношения. Если сотрудник ошибался, разбирала ошибку. Если врал – запоминала и старалась максимально от такого человека отстраниться. Если хорошо работал, то добивалась ему премии, даже если лично он меня раздражал.

Для душевного спокойствия мне хватало химии. Она не могла однажды ночью исчезнуть из моей жизни вместе со скрежетом металла и белым светом холодных фар. По крайней мере я очень хотела в это верить.

Ласточка неожиданно оступилась на размытой дороге, и я вздрогнула, возвращаясь в настоящее.

Светловолосый сразу натянул повод и обернулся.

— Всё в порядке, Ваше Высочество? — спросил он, придерживая своего коня, чтобы Ласточка поравнялась с ним.

— Да, — отозвалась я и незаметно стёрла влажную дорожку со щеки тыльной стороной ладони. — Всё хорошо. Едем.

Он ещё секунду всматривался в моё лицо, но расспрашивать не стал. Ослабил повод, и лошади снова двинулись шагом.

Я выпрямилась в седле. Семьдесят пять лет. Ни мужа, ни детей. Множество учеников, несколько учебников, лаборатория, в которой я знала каждую склянку, и жизнь, целиком отданная науке.

Жалела ли я? Раньше уверенно отвечала себе, что нет.

Кто-то дал мне второй шанс, зачем? Чтобы ещё раз проверить меня на прочность? Или дать возможность построить жизнь как-то иначе?