Глава 2

Дорога… Как же просто звучит для человека из двадцать первого века. А здесь это прямо-таки целое испытание, которое, как мне кажется, я пока что весьма достойно прохожу. Дороги тут, мягко скажем, не такие, как у нас, и пусть тело Анны Петровны натренированное, но мне оно было словно не по размеру, да и голову простреливало болью на каждой ухабе.

И что же теперь будет со мной дальше? То, каким я видела своё будущее, меня откровенно пугало. Я не любила неопределённость, когда не заданы правила игры.

— Ваше Высочество, может, сделаем остановку и вы передохнёте? — обернулся ко мне блондин.

— Не стоит за меня беспокоиться. Я справлюсь, - вежливо отказалась я.

За последние полчаса я здорово так всё обдумала и прикинула, что моё поведение всё же было достаточно странным для них, оттого они изредка недоумённо на меня косились.

Какая великая княжна будет общаться со своими слугами как обычный человек? Наверное, никакая… Увы, но об этом времени я знаю не очень много… Только то, что в учебниках читала и смотрела в фильмах. А там, на минуточку, не всегда обходится без домыслов.

Итак, пока буду вести себя отстранённо и холодно, впрочем, быть Снежной королевой мне не привыкать, в надежде не вызвать подозрений, а если вдруг кто задастся вопросом, что со мной такое, то попробую списать на ушибленную голову. Кстати, тут я уже тоже придумала целую историю, а то не хочется, чтобы врачи поставили диагноз «припадочная» и потом лечили до конца жизни кровопусканием или клизмами…

Примерно через час показались вполне себе обжитые земли, а ещё тридцать минут спустя мы въехали в город…

Первое, что бросилось в глаза, – бедность.

Я нахмурилась, провожая взглядом мужика, прижавшегося к деревянному забору, чтобы пропустить нашу небольшую кавалькаду. На нём была длинная холщовая рубаха, подпоясанная шнуром, узкие штаны, заправленные в стоптанные сапоги, а поверх серый суконный кафтан. На локте темнела заплата, вторая была на колене.

Следом попались двое мужчин в коротких зипунах и шерстяных шапках. Один катил перед собой тачку с дровами, второй нёс на плече корзину. Возле низенького дома женщина в переднике вытряхивала половик. Волос её не было видно под плотно повязанным вокруг головы платком. Чуть дальше две девчонки в длинных юбках и кофтах тащили ведро, ухватившись каждая за край деревянной ручки.

Бедность?

Я ещё раз присмотрелась и мысленно поправила себя. Не совсем, по крайней мере, не в том смысле, который первым пришёл мне в голову. Просто я привыкла к совершенно другому, где порванную куртку проще заменить, чем заштопать, а растянувшуюся футболку без сожаления отправить в мусорку. Здесь ткань стоила труда и денег. Рубаху носили, пока держалась, потом латали, перешивали, отдавали младшим, даже совсем изношенное полотно непременно находило практическое применение.

Петербург тоже был вовсе не таким, каким я его запомнила. Вместо сплошной стены домов по обе стороны дороги стояли деревянные избы и небольшие каменные дома, иногда в один, реже в два этажа. Одни были выкрашены, другие успели потемнеть от сырости. Между ними тянулись заборы; за досками виднелись огороды, поленницы, хозяйственные постройки, на перекладинах сушилось бельё. Возле ворот деловито копошились куры, и одна особенно наглая едва не угодила Ласточке под копыта.

Дорога после недавнего дождя размокла. Колёса телег продавили в ней глубокие колеи, наполненные мутной водой, тут и там были уложены доски для пешеходов, люди старались не сходить с них в грязь, потому разрывы старались перепрыгнуть.

Вот она какая, столица моей новой реальности. Сейчас передо мной был ещё молодой город, никаких широких асфальтированных проспектов, разводных мостов, шикарных особняков.

Куда ни кинь взгляд, натыкаешься на кого-нибудь. Людей было много: извозчики, мастеровые, крестьяне, приехавшие в столицу с товаром. Последних я начала различать довольно быстро. Один шагал в рубахе навыпуск и портах, другой поверх рубахи надел вытертый кафтан. На головах были нахлобучены простые шерстяные шапки или войлочные шляпы. У человека побогаче под распахнутым кафтаном виднелся камзол, на ногах чулки и башмаки с пряжками. По одной дороге могли идти двое, одетых так, словно жили если не в разных странах, то в разных столетиях.

Я глазела по сторонам так откровенно, что светловолосый сопровождающий наконец не выдержал.

— Вас что-то беспокоит, Ваше Высочество? — придержал он Ласточку за повод, замедлив своего коня.

— Нет, — ответила я, оторвав взгляд от очередной телеги. Мужик на козлах снял шапку при нашем приближении и низко склонил голову. — Я просто смотрю.

Блондин едва заметно нахмурился, однако снова проглотил все свои вопросы. И слава богу. Потому что объяснить ему, почему великая княжна рассматривает обычный петербургский люд с интересом этнографа, впервые попавшего в экспедицию, я бы сейчас не смогла.

Моё задумчивое созерцание прервал шум. Из-за стоявшего у края мостовой экипажа выскочил мальчишка, стремительно бросился через дорогу, но неудачно подвернул ногу и упал. Его тоненький вскрик огласил округу. Мои сопровождающие натянули поводья и наши лошади остановились.

— Прочь с дороги! — рявкнул один из охранников, удерживая своего беспокойного коня.

Мальчик попытался подняться, но едва перенёс вес на правую ногу, как вскрикнул и снова упал на мостовую. Я нахмурилась, перехватила поводья, и направила свою лошадь к пацану. Блондин не успел меня остановить.

— Не понимаешь по-хорошему? — видя, что ребёнок не может подняться, прорычал страж, раздражённо выхватив плеть, и занёс руку для удара.

Меня поразило даже не то, что он собирался ударить ребёнка, а то спокойствие, с которым он готовился это сделать.

Может, он только припугнуть решил? Я практически поверила в эту спасительную мысль, когда рука с плетью поднялась выше.

На мостовой, едва ли не под копытами лошади, лежал мальчик лет восьми, худенький, в длинной рубахе и поношенном кафтанчике. Растрёпанные каштановые волосы слиплись от грязи, испуганные голубые глаза не отрывались от всадника, обеими руками он держался за правую ногу. Из глаз тихо катились крупные слёзы, ребёнок, жутко напуганный, тем не менее был готов принять наказание.

— Оставь его! — окликнула я мужчину, направляя Ласточку ближе.

Хотела, чтобы приказ прозвучал уверенно, но голос всё ещё сипел и слушался плохо, поэтому слова утонули среди людского говора и шума проезжавших экипажей. Охранник даже головы не повернул в мою сторону, зато мальчик услышал, вскинулся было ко мне, охнул от боли и тут же втянул голову в плечи, уставившись на занесённую плеть.

— Игнат! — в этот раз я повысила голос настолько, что от резкого усилия в затылке прострелило тупой болью. — Оставь мальчика!

Рука мужчины остановилась. Он удивлённо на меня обернулся, явно не зная, как поступить. А меня в этот момент больше занимало другое: я назвала его по имени, хотя ещё секунду назад понятия не имела, кто передо мной.

Значит, этого зовут Игнат.

— Мне повторить? — подъехав ближе, я сердито указала на ребёнка. — Или проще побить его, нежели слезть с лошади и помочь ему уйти с дороги?

Игнат побледнел и наконец-то опустил плеть, а я вдруг поймала себя на мысли, что прежняя Анна, похоже, редко разговаривала с людьми подобным образом, если вообще разговаривала. Ну и пусть. Возможно, я слишком быстро ломаю сложившееся представление о себе же, но наблюдать, как взрослый мужик хлещет мальчишку за то, что тот неудачно упал под копыта, не собиралась.

Именно таким тоном я изъяснялась с лаборантами, когда кто-нибудь из них забывал, где находится и с чем имеет дело. В лаборатории беспечность могла обернуться ожогами, отравлением, пожаром, а иной раз и похуже, поэтому за десятилетия преподавания мягче мой характер точно не стал.

— Простите, ваше императорское высочество, — Игнат поспешно поклонился, явно растерявшись и не зная, куда деть плеть. — Я лишь хотел, чтобы он быстрее убрался с дороги. Вы ранены, нам надобно скорее во дворец…

— Ты думаешь избиение мальца ускорит наше продвижение? Иди и помоги ему, а не задерживай нас ещё больше, — перебила я и приложила пальцы к виску, где всё сильнее пульсировало. — Голова и без того раскалывается.

Этого оказалось достаточно. Игнат спешился, быстро подошёл к ребёнку и сначала протянул ему руку, но, когда тот попытался подняться и вскрикнул, присел, подхватил мальчика и перенёс на обочину. Повреждённую ногу мальчишка держал на весу и кусал губы, стараясь не зареветь перед столькими людьми.

— Отведите его к лекарю, — бросил блондин кому-то из зевак, кинув ему монетку. Тот мелко закивал и подобострастно поклонился, мол, всё сделаю в лучшем виде.

Прохожие расступились перед нами, делая проход ещё шире. Мужчины снимали шапки, кто-то кланялся, женщины торопливо отходили к домам, и никто не пытался вмешаться. Видимо, появление августейшей особы с охраной само по себе было достаточной причиной держаться подальше.

Вернувшись, Игнат взял коня под уздцы и виновато покосился в мою сторону.

— Трудно было сразу так поступить? — поинтересовалась я, ещё не до конца остыв.

Мужчина покраснел, опустил голову и негромко признал:

— Виноват, Ваше Императорское Высочество.

Я не стала продолжать воспитательную беседу. Голова действительно болела всё сильнее, а впереди меня ожидало знакомство с обитателями дворца и собственными родственниками, о которых пока думать вовсе не хотелось.

Двинулись дальше. Чем ближе становился центр, тем заметнее менялся Петербург. Деревянные дома и длинные заборы остались позади, застройка уплотнилась, среди простых зданий всё чаще попадались каменные особняки с оштукатуренными фасадами, экипажи шли один за другим, а на улицах становилось всё больше людей. Когда мы выбрались на Невскую перспективу, я уже откровенно вертела головой, не обращая внимания на боль в затылке.

Зимний дворец узнала сразу, несмотря на то, что сейчас он выглядел несколько иначе, чем помнилось мне. Огромный растреллиевский фасад с бесконечными рядами окон, белыми колоннами, лепниной и скульптурами наверху невозможно было спутать ни с одним другим зданием, а вот пространство перед ним выглядело непривычно. Знакомого мне законченного ансамбля Дворцовой площади ещё не существовало: ни арки Главного штаба, ни Александровской колонны. На южной стороне стояли леса, рабочие поднимали кирпич для каких-то новых домов. И я в очередной раз особенно остро почувствовала, насколько далеко забросила меня судьба.

Возле дворца военных заметно прибавилось. У подъездов стояли часовые, неподалёку находились гвардейцы, и вот они действительно выглядели людьми из иного мира по сравнению с теми, кого мы встретили на окраинах. Мундиры сидели безупречно, амуниция была начищена, сапоги блестели, да и лошади выглядели так, словно над каждой с утра колдовал отдельный конюх.

— Почти прибыли, Ваше Императорское Высочество. Как вы себя чувствуете? — светловолосый приблизился и снова взял Ласточку за длинный повод, чтобы кобыла шла рядом с его конём.

Всю дорогу он не задавал вопросов, за что я была ему искренне благодарна. Интересно, кто он? Почему распоряжается остальными? Насколько близок к Анне и как мне следует с ним разговаривать?

— Не скажу, что мне лучше, — отозвалась я, не пытаясь скрыть истину. — Хочу поскорее добраться до своих покоев.

— Осталось совсем недолго, Ваше Высочество. Потерпите.

Я кивнула и сосредоточилась на дворце, который становился всё ближе. Но вскоре отчего-то силы начали стремительно уходить, плечо разнылось сильнее, перед глазами время от времени появлялась мутная пелена, а держаться в дамском седле становилось всё сложнее. Хорошо ещё Ласточка шла мягко, не рвалась вперёд и каким-то своим лошадиным чутьём понимала, что хозяйке сейчас не до резвых скачек. Те, кто всю жизнь имел дело с лошадьми, знают, насколько тонко эти животные чувствуют человека.

Последние минуты пути запомнились плохо. Мы пересекли площадь, приблизились ко дворцу, миновали ворота и оказались во внутреннем дворе, где нас уже встречали люди, однако лица сливались, голоса доносились словно издалека, и мне приходилось всё больше сил тратить на то, чтобы не свалиться с Ласточки раньше времени.

— Позвольте вам помочь, Ваше Императорское Высочество, — светловолосый уже спешился и теперь стоял рядом, протянув руку.

— Я сама, вы просто подстрахуйте, — встрепенулась я, пытаясь сосредоточиться.

Почему-то не хотелось позволять незнакомому мужчине снять меня с лошади, обхватив за талию. Глупость, конечно, особенно в моём нынешнем состоянии, но я решила, что справлюсь сама, если он просто придержит.

Не справилась. Стоило нашим рукам соприкоснуться и мне начать спускаться, как затылок пронзила такая боль, что из горла вырвался короткий стон, пальцы сами стиснули чужую ладонь, а ноги внезапно потеряли силу.

— Ах…

Спутник успел поймать меня раньше, чем я коснулась земли, но происходящее во дворе уже перестало иметь значение – перед глазами возникла совсем другая картина.

Мне лет восемь. Вернее, не мне – великой княжне. Я бегу через двор возле придворных конюшен, путаясь в длинной юбке, и тороплюсь к знакомой лошади. Рядом появляется этот же мужчина, только моложе, перехватывает меня за плечи, не давая сунуться к большому животному, что-то сердито выговаривает, а через минуту уже улыбается и сам подсаживает в седло.

Фёдор. Его зовут Фёдор.

Имя пришло вместе с очередным приступом боли, а следом потянулись другие знания. Он много лет находился при Анне, сопровождал её во время выездов, учил держаться в седле, стрелять из маленького пистолета и не пугаться, если лошадь вдруг понесёт. Не женат, детей нет, службой дорожит и к своей воспитаннице относится куда теплее, чем полагается человеку, для которого охрана августейшей особы всего лишь обязанность.

Да что происходит с моей головой?!

Я попыталась что-нибудь произнести, но губы не слушались.

— Доктора! — голос Фёдора пробился сквозь шум в ушах, и я почувствовала, как он удобнее перехватил меня. — Скорее доктора! И немедля известите Её Императорское Величество!

Вокруг началась суета, кто-то распахивал двери, слуги торопились навстречу, звучали встревоженные женские голоса, но я всё стремительнее проваливалась в нечто необъяснимое, теряя нить с реальностью. А воспоминания Анны продолжали возвращаться одно за другим.

Фёдор всегда был рядом. Особенно после случая, произошедшего, когда Анне исполнилось тринадцать.

Она тогда упросила позволить ей посмотреть городское гулянье, где, по рассказам, собиралось множество детей, в том числе из знатных семей. Поехала, разумеется, не одна: с фрейлиной, двумя служанками и вооружённым сопровождением, среди которого был Фёдор. Народу оказалось куда больше, чем ожидали, возле торговых рядов началась давка, людей Анны оттеснили друг от друга, и именно в этот момент на девочку напали.

Трое мужчин появились одновременно. Одного Фёдор встретил сразу, второй пытался пробиться к Анне сбоку, а третий оказался ближе всех. Молоденькая Татьяна, служившая при великой княжне меньше двух лет, успела заслонить ребёнка собой и получила удар, предназначавшийся великой княжне. Татьяна умерла на месте.

Вторая служанка исчезла во время нападения, позже выяснилось, что именно она сообщила злоумышленникам, куда и в какое время привезут Анну.

Фёдор остался один и продержался до появления помощи. Его ранили, причём серьёзно, но девочку он защитить сумел, и с той поры прежняя Анна доверяла ему безоговорочно.

Теперь становилось понятно, почему всю дорогу он едва ли произнёс несколько предложений.

Я приняла его молчание за холодность или настороженность, а человек, выходит, корил себя за случившееся. Он отвечал за мою безопасность, позволил воспитаннице вырваться вперёд, после чего нашёл её в лесу с разбитой головой. Да он, наверное, за эти минуты уже мысленно себя четвертовал.

Новые воспоминания продолжали накатывать, смешиваясь между собой. Лица, комнаты, прогулки, уроки, какие-то разговоры и имена, ещё ничего для меня не значившие, появлялись и исчезали, однако часть информации оставалась, становясь моей так естественно, что от этого делалось не по себе.

Сколько всё продолжалось, понятия не имею.

Временами мне удавалось ненадолго прийти в себя. Я видела склонённые надо мной лица людей, слышала, как кто-то требует принести воду и полотенца, а один особенно деятельный господин принялся настаивать на кровопускании. Даже находясь в полузабытьи, я испытала настолько сильное желание подняться и пинками погнать его из комнаты, что на несколько секунд мысли прояснились.

Кровопускание после черепно-мозговой травмы. Прелестно. Падение едва меня не убило, а может, и убило Анну Романову, вследствие чего в её тело вселилась я, и медицина этого века непременно постарается исправить досадное упущение.

Увы, возмутиться вслух не получилось.

Я всё хуже ощущала тело, а возвращавшаяся память прежней Анны занимала внимание целиком. При иных обстоятельствах этому стоило бы радоваться. Если мне достанутся знания хозяйки тела, не придётся с нуля узнавать родственников, прислугу, придворных, изучать собственную биографию и ежедневно ждать разоблачения из-за неправильно произнесённого имени.

Но если каждый встречный при прикосновении будет вызывать такой приступ, очень скоро двор решит, что великая княжна после падения повредилась рассудком. Вот такая перспектива мне нравилась куда меньше.

В какой-то момент боль ослабла, чужие голоса отдалились, и я провалилась в спасительную темноту, успев напоследок подумать, что будет особенно весело, если настоящая Анна вдруг вернётся и меня вышвырнет в неведомое ничто.

Не знаю, сколько прошло времени. Очнулась резко, словно меня выдернули из дурного сна. В комнате было темно, слева горел слабый огонь в камине, сердце зачастило, и несколько мгновений я вообще не могла понять, где нахожусь.

— Проснулась! — ахнул женский голос совсем рядом. — Позовите Дмитрия Михайловича! Скорее, Её Императорское Высочество очнулась!

За дверью послышались быстрые шаги.

Не знаю, кто такой Дмитрий Михайлович, но встречаться с ним сейчас хотелось меньше всего. Впрочем, как и с любым другим человеком, пока я не успела хотя бы отчасти разобраться в том ворохе чужих воспоминаний, который свалился мне на голову вместе с новым телом.

— Потерпите, Ваше Высочество, Дмитрий Михайлович сейчас придёт и непременно вам поможет, — к кровати приблизилась дородная женщина, поправила сбившееся одеяло и наклонилась ко мне.

Я её знала. Федотовна. Имя пришло сразу, без мучительных поисков, а вслед за ним появилось ощущение давнего знакомства. Она служила при Анне много лет, ухаживала во время болезней, знала все её привычки и, судя по сохранившимся чувствам прежней хозяйки тела, принадлежала к тем немногим людям, рядом с которыми великая княжна могла не изображать из себя безупречно воспитанную дочь императрицы.

— Не нужно… Я в порядке… — попыталась остановить её, но вместо привычного голоса получилось сиплое бормотание.

— Ну какой же порядок, голубушка? — Федотовна покачала головой, с тревогой оглядывая моё лицо. — Вы нас напугали до смерти. Дмитрий Михайлович вас осмотрит, он ведь всегда помогал, когда хворь приключалась.

Она потянулась ко мне и по-матерински погладила по волосам.

Лучше бы она этого не делала.

Едва её пальцы коснулись моей головы, боль снова разошлась от затылка к вискам, и вместе с ней начали подниматься новые картины из чужой памяти, на этот раз все связанные с Федотовной.

Я застонала и вцепилась пальцами в одеяло.

Похоже, звание припадочной великой княжны мне всё-таки обеспечено.