Глава 4

До покоев императрицы я добралась где-то через час после ухода Агаты. Кто-то назвал бы это чудом в моём то состоянии, а кто-то глупым безрассудством. Заодно я узнала, сколько времени требуется, чтобы нарядить великую княжну.

Сначала на меня надели тонкую рубашку, нижнюю юбку и корсет. Федотовна начала затягивать шнуровку на корсете и через минуту я не выдержала:

— Довольно, — остановила я её, когда плотная ткань чересчур сильно сдавила рёбра. — Если затянуть ещё сильнее, боюсь, упаду замертво прямо перед государыней.

Федотовна отдёрнула руки.

— Господь с вами, голубушка! Я едва стянула.

— Мне этого хватит, — покачала головой я.

Служанка одарила меня укоризненным взглядом, однако спорить не стала. Поверх нижней юбки закрепили фижмы, затем принесли платье из серо-голубого шёлка. Серебряная вышивка шла по краям распашной юбки и повторялась на лифе. Я никогда не носила ничего столь нарядного. Красиво, безусловно, но много. Чересчур, как по мне.

Волосы Варвара подняла наверх, уложила крупными локонами и закрепила жемчужными шпильками. Часть прядей она хотела припудрить, но я опять отказалась. Сил на спор о перьях уже не осталось, поэтому одно всё-таки появилось над левым ухом. Голубого цвета и забавное. При каждом шаге оно покачивалось, будто одобряло происходящее.

Когда я поднялась с кресла, комната поплыла в сторону. Пришлось ухватиться за спинку и переждать головокружение.

— Я пошлю к Её Величеству, попрошу отсрочить аудиенцию, — засуетилась Федотовна.

— Никого ты не пошлёшь.

— Но на вас лица нет.

— Платье надето, а ради него трудились несколько человек. Нельзя их обижать.

Шутка не помогла — Федотовна продолжала хмуриться, но тем не менее перекрестила меня. Остальные следили за мной полными тревоги глазами. За время моего беспамятства слуги, похоже, успели решить, что я непременно умру. Теперь они наблюдали за каждым моим вдохом, ожидая, не окажется ли он последним.

О причине спешки я догадалась ещё в купальне. Императрица в принципе могла поговорить с дочерью в спальне, удалить лишних и спросить обо всём без свидетелей. Вместо этого меня вызвали в парадные покои.

По дворцу наверняка расползлись самые разные слухи.

Удивляться тут нечему. Великая княжна упала с лошади, не узнала человека, служившего при ней много лет, а во дворе лишилась чувств. После каждого прикосновения её корчило от боли. Потом она неделю металась в горячке, не приходя в сознание. Отличный набор для придворной молвы. Если к вечеру первого дня меня ещё только жалели, то к третьему наверняка объявили умирающей. К пятому кто-нибудь вспомнил дальнюю родственницу, повредившуюся рассудком после падения с лестницы. На седьмой при дворе уже обсуждали не моё здоровье, а то, кому достанутся мои земли и драгоценности.

Екатерина не могла позволить этим разговорам идти своим чередом. Разум одного из её детей, как бы это странно ни звучало, был государственным имуществом. Государыне наверняка уже доложили, что я вполне адекватно себя веду. Поэтому самый верный вариант, чтобы задушить ненужные слухи, это если Анна пройдёт по коридорам дворца сама и все воочию убедятся, что она вполне неплохо себя чувствует.

Если честно, то от такой «заботы» становилось неуютно.

Коридоры тянулись один за другим. Высокие двери, позолота, зеркала в рост, ряды окон. Каждый мой шаг звучал глухо и громко, разносясь эхом далеко по углам, погружённым в полумрак. Вскоре мне стало казаться, что до нужной залы мы прошли чуть ли не половину Петербурга.

Федотовна поддерживала меня под локоть. За нами следовали Варвара, две комнатные девушки и лакей. Я даже не старалась держать спину прямо, корсет с этой задачей справлялся лучше моего позвоночника.

Возле очередного поворота навстречу попались двое придворных. Они поклонились, пропуская меня, а когда мы отошли на несколько шагов, один прошептал второму:

— Надо же, сама идёт.

Наверное, предполагалось, что я не услышу.

— Видишь, голубушка? — Федотовна склонилась ближе ко мне. — Теперь все убедятся, что всё с вами в порядке.

— Пока они убедились лишь в том, что я не разучилась переставлять ноги, — ехидно заметила я и продолжила мучительно шагать вперёд. Слабость так до конца и не отступила. Мне хотелось куда-нибудь присесть, чтобы перевести дыхание, но позволить себе подобную роскошь я пока не могла.

У дверей аудиенц-зала нас остановил обер-камергер. Он был высок, и чрезмерно худ.

— Её Императорское Величество ожидает вас, — гнусаво проговорил он после поклона. — Позвольте узнать, нуждаетесь ли вы в дальнейшем сопровождении?

Федотовна сильнее сжала мою руку с тревогой вглядываясь мне в лицо.

— Благодарю. До трона я дойду сама.

Она хотела возразить, но я осторожно высвободила локоть. Если меня собирались проверять на глазах у двора, входить под руки было нельзя. Несколько десятков шагов я выдержу.

Створки распахнулись.

Первое, что я увидела, — алый балдахин в дальнем конце залы. Под ним на невысоком возвышении стоял трон. Екатерина восседала на нём, опираясь правым локтем на подлокотник. Короны на ней не было, светлое платье сидело идеально, голубая лента через плечо добавляла строгой торжественности, а волосы были убраны под небольшой кружевной убор. В воспоминаниях Анны мать всегда возвышалась над ней, и теперь я понимала почему. Не только потому что трон стоял на возвышенности. Императрица буквально подавляла, излучая такую мощную ауру, что хотелось невольно втянуть голову в плечи. Шикарная женщина, иного эпитета и не подобрать.

По правую руку от трона находился Павел Петрович.

Я узнала брата сразу. Невысокий, узкоплечий, в мундире прусского покроя, он держал руки за спиной и, не мигая, наблюдал за моим приближением. В его лице угадывались черты Петра Фёдоровича, знакомые мне по портретам, но сходство казалось неприятнее, чем на музейном полотне. Живой Павел часто моргал и чуть подавался вперёд, будто стараясь разглядеть то, что остальные пытались изо всех сил спрятать.

Неподалёку замерли несколько человек, один седой и худой, другой полный и то и дело вытирающий испарину на лбу в тёмно-зелёном кафтане, застёгнутом на все пуговицы, которые от натяжения могли вот-вот и оторваться; и две разодетые придворные дамы. Так же здесь находился Дмитрий Михайлович, мой врач, он беспокойно переминался с ноги на ногу и старался на меня не смотреть.

Камергер объявил моё имя.

Я прошла к возвышению, остановилась на положенном расстоянии и присела в реверансе. Колени отозвались слабостью, но платье скрыло противную дрожь. Поднявшись, я встретила бесстрастный взгляд императрицы.

— Ваше Императорское Величество.

— Подойди ближе, Анна.

Я сделала ещё несколько шагов.

Екатерина неторопливо осмотрела меня с головы до ног, задержалась на жемчужных шпильках, отметила бледность и, полагаю, успела составить мнение о работе портнихи. В зале никто не двигался. Я тоже замерла, и дурацкое голубое перо над ухом перестало покачиваться.

— Я жду тебя около часа, — наконец молвила государыня. — Почему ты заставила себя ждать?

За спиной едва слышно скрипнула половица. Кто-то переменил положение, приготовившись наблюдать за выволочкой. Павел приподнял подбородок и прищурился, тонкие губы скривились в усмешке.

— Когда ваше повеление дошло до меня, я находилась в купальне, — ответила я спокойно. — После недельной горячки я впервые встала. Пришлось выбирать: задержаться на время, необходимое для одевания, или явиться к вам босой, с мокрыми волосами и завёрнутой в простыню. Я сочла первое меньшей дерзостью. Если рассудила неверно, приму любое наказание.

Веки Екатерины дрогнули. Удивление мелькнуло и погасло, но оно точно было. Толстяк кашлянул в кулак, скрывая улыбку.

— А попросить отсрочки ты не могла?

— Могла, Ваше Величество. Но какой в ней смысл? Вам пришлось бы ждать ещё дольше.

— Следовательно, ты решила распорядиться моим временем без моего дозволения?

Ловушка была поставлена аккуратно. Признаю вину — меня сочтут послушной, но неразумной. Начну спорить — дерзкой.

— Я распорядилась своим, государыня. Из сорока семи минут ни одна не была потрачена на то, без чего можно обойтись. Даже пудрой пришлось пожертвовать.

Государыня перевела взгляд на моё голубое перо.

— Однако перо в твой плотный график вписалось.

— Можно сказать, что оно оказалось настойчивее меня.

Теперь улыбнулся и худощавый господин. Екатерина не позволила себе того же, однако пальцы перестали раздражённо постукивать по подлокотнику.

— Встань прямо. Я хочу видеть твоё лицо.

Я и без того стояла прямо, насколько позволяли силы, но послушно приподняла голову.

— Тебе известно, зачем я тебя вызвала?

— Могу предположить.

— Отвечай.

— Чтобы определить, насколько падение повредило моё здоровье и разум.

В зале стало ещё тише, хотя куда уж больше? Придворные ожидали, что неприятную причину аудиенции назовёт сама Екатерина и облечёт её в более мягкие слова. Я избавила её от этой необходимости.

— По дворцу ходят разные слухи, — поджала губы Екатерина. — Ты не узнавала людей, вела себя странно, надолго впала в беспамятство. Доктор утверждает, что лихорадка миновала, но не берётся судить о последствиях удара. Ты пришла сюда, чтобы показать всем нам, что твой рассудок не повредился.

— Я готова ответить на ваши вопросы, — отозвалась я, едва сдержавшись, чтобы не пожать плечами.

— Сначала назови присутствующих, — кивнула собеседница.

Екатерина начала с самого простого и это было ожидаемо. Я повернулась к брату.

— Его Императорское Высочество великий князь Павел Петрович.

Павел обозначил поклон. Губы его шевельнулись, но он промолчал.

Имя седого пришло не сразу. На краткое мгновение внутри стало пусто, затем всплыл зимний вечер, карточный стол и старческий голос, споривший с Екатериной о пошлинах.

— Князь Михаил Сергеевич Барятинский.

Дальше всё пошло, как по маслу: корпулентный мужчина в зелёном был графом Александром Матвеевичем Вельяминовым, после него я назвала гофмейстерину княгиню Щербатову и фрейлину Елизавету Карловну. Не забыла назвать и своего доктора. Каждый отвечал вежливым поклоном.

— Где ты находишься? — спросила Екатерина.

— В Зимнем дворце, в парадном аудиенц-зале ваших покоев.

— День и месяц?

Я ответила. Затем назвала год, хотя от этой цифры у меня до сих пор ползли мурашки неприятия.

— Кто ты?

Вопрос прозвучал без нажима, однако правдивый ответ отправил бы меня под замок к духовникам и лекарям. В каком порядке — зависело бы от фантазии государыни. Ложь требовалось произнести максимально нейтрально:

— Великая княжна Анна Петровна, ваша дочь.

Екатерина задержала на мне свой острый, проницательный взгляд. На секунду возникло ощущение, что она способна добраться до моих настоящих мыслей и увидеть лабораторию, вспышку, старческие руки. Но императрица спросила другое:

— Что произошло в лесу?

— Не знаю.

По рядам свидетелей прошёл едва заметный шорох.

— Ты не помнишь?

— Последние минуты перед падением исчезли. Я могла бы придумать правдоподобный ответ, чтобы порадовать вас, но считаю это глупостью.

— Значит, твоя память всё же пострадала.

— В той части да, пострадала.

Павел впервые посмотрел прямо на мать. Государыня же продолжала следить за мной.

— Ты произносишь это без страха.

— Страх не вернёт мне потерянных минут. А ложь помешает узнать причину падения.

— И как же ты предлагаешь её узнать?

Вот теперь началась настоящая проверка.

— Осмотреть место, если очередной дождь не смыл следы, ведь прошло достаточно времени с того дня. Проверить седло, подпругу и поводья. Узнать, не было ли на Ласточке свежих повреждений, кроме тех, что появились при падении. Спросить каждого сопровождавшего отдельно, где он находился и что видел. Если они будут рассказывать о случившемся в присутствии друг друга, мы получим одну стройную историю вместо нескольких честных.

Князь Барятинский перестал улыбаться и посмотрел на меня куда заинтересованнее, чем минуту назад.

— Вы допускаете злой умысел, Ваше Высочество? — вмешался он.

— Я лишь хочу понять, был ли злой умысел. И при этом не отметаю варианты, что подпруга могла ослабнуть сама по себе, лошадь оступиться, или же я просто не справилась с управлением.

— Фёдор уже осмотрел седло и уздечку, — подал голос Павел. — Подпруга и путлище целы, следов надреза он не нашёл.

— Значит, явных повреждений он не заметил. Но надрез — не единственная возможная причина. Где сейчас седло? — я повернулась к брату, ожидая ответа.

— В седельной при конюшне, полагаю.

— После падения его чистили?

Перед ответом Павел чуть помедлил.

— Вероятно, уже неделя прошла.

Жаль. Однако чистка не скроет трещину в ленчике, повреждённую пряжку или разошедшийся шов.

— А Ласточка?

— В своём стойле.

— Её показывали коновальному мастеру?

— Мне об этом неизвестно.

— Тогда стоит всё же отдать седло на проверку седельному мастеру, а Ласточку коновалу.

Павел насупился, сестра отвечала ему не так, как обычно. Та, судя по памяти, рядом со старшим братом становилась ещё тише и незаметнее. Исправить то, как я повела себя сейчас — невозможно, поэтому оставалось надеяться, что удар головой объяснит вдруг затвердевший хребет у принцессы. Более Анна пресмыкаться не станет.

Екатерина подозвала обер-камергера.

— Передайте обер-шталмейстеру: Ласточку до осмотра не седлать и из конюшни не выводить. Всё снаряжение, бывшее на ней в день падения, собрать и оставить как есть. Больше ничего не чистить и не чинить. Для осмотра назначить людей: седельного и коновального мастеров. Фёдора и всех, кто сопровождал великую княжну, опросить порознь. На место падения послать людей сегодня же.

— Слушаюсь, Ваше Императорское Величество, — он поклонился и вышел. Императрица дождалась, пока двери за ним закроются.

— По дороге ты остановила охрану из-за мальчика.

— Да.

— Ты ехала с разбитой головой и всё же решила задержаться ради уличного оборванца?

Вопрос был поставлен так, чтобы любой ответ выглядел сомнительно. Скажу, что пожалела ребёнка, — меня объявят слабой и чувствительной. Начну доказывать практическую пользу и покажусь бессердечной.

— Мы задержались потому, что мальчик упал под копыта и не мог подняться. Игнат собирался бить его плетью. От побоев повреждённая нога не заживёт, и дорога свободнее не станет. Я приказала перенести ребёнка, чтобы как можно скорее двинуться дальше.

— Говорят, ты накричала на Игната, — княгиня Щербатова опустила веер. Брови её сошлись, явно в пересказе история звучала как-то иначе.

— Всего лишь погромче сказала, — в этот раз я не удержалась и пожала плечами. — Он не услышал первого приказа.

— Вы произнесли его недостаточно громко, Ваше Высочество.

— Поэтому второй услышали все.

Граф Вельяминов покосился на княгиню, та поджала губы, но отвечать не стала.

— Анна, ты изменилась, — подвела итог Екатерина.

Отрицать очевидное не имело смысла.

— После падения, находясь на грани между жизнью и смертью, люди могут меняться.

Императрица откинулась на спинку трона. Я видела, что ответы её успокоили, но главного решения она ещё не приняла.

Государыня обратилась к врачу:

— Дмитрий Михайлович, вы слышали ответы великой княжны. Есть ли у вас причины настаивать, что её рассудок повреждён?

Доктор шагнул вперёд. Его кадык судорожно дёрнулся вверх-вниз

— Нет, Ваше Императорское Величество. Я таких признаков не наблюдаю. После удара возможны слабость, боли, выпадение некоторых воспоминаний. Её Высочеству необходимы покой и наблюдение.

— Наблюдайте. И на этот раз не отходите далеко.

Левицкий побледнел и поклонился так низко, что едва не потерял равновесие.

Екатерина встала и все присутствующие немедленно выпрямились. Я снова присела в реверансе.

— Великая княжна Анна Петровна оправилась после падения, — отчеканила императрица. — Её память о самом происшествии неполна, однако разум ясен, а воля достаточно крепка, чтобы отвечать за свои решения. Тот, кто после сегодняшнего дня станет утверждать обратное, усомнится уже не в рассудке великой княжны, а в способности государыни судить о состоянии собственной дочери. Надеюсь, последствия подобной дерзости никому объяснять не требуется.

Все молча поклонились.

— Ступай, Анна. До завтрашнего утра ты освобождена от обязанностей. Завтра доктор доложит, можешь ли ты присутствовать на совете.

— Благодарю, Ваше Императорское Величество.

Я отступила, сохраняя на лице бесстрастное выражение, развернулась в положенном месте и направилась к выходу. В этот раз мне показалось, что двери находились дальше, чем когда я через них вошла. Каждый шаг отдавался тупой болью в затылке, зрение понемногу мутнело.

У самого порога меня догнал голос Екатерины:

— И сними это перо. Оно тебе не к лицу.

— Непременно, государыня, — вздохнула я.

На этот раз мать позволила себе улыбку.

За дверями Федотовна подхватила меня прежде, чем я успела открыть рот и попросить о помощи. Мы отошли к окну, и я прислонилась плечом к прохладной стене.

— Воды, — выдохнула я.

Варвара уже держала маленькую флягу. Сделав несколько глотков, я закрыла глаза. Из залы один за другим выходили свидетели. Граф Вельяминов поклонился мне глубже, чем в тронном зале. Княгиня Щербатова, коротко мне кивнув, прошла мимо, шурша юбками.

Павел появился последним. На несколько мгновений задержался в дверях, о чём-то переговорил с обер-камергером, затем направился в противоположную сторону. На меня он даже не взглянул.

— Возвращаемся, — шепнула Федотовна. — И больше вы сегодня с постели не встанете.

Мы успели пройти одну галерею, когда из бокового перехода донёсся женский голос:

— Аня!

К нам торопилась девушка в платье цвета брусники. Она шла так быстро, как позволяли узкая носовая часть туфель и широкая юбка. За ней едва поспевала пожилая компаньонка.

Имя пришло раньше, чем девушка приблизилась. Софья Никитична Куракина. Соня. Мы росли при одном дворе, вместе учились французскому, прятали за клавесином яблоки и однажды выпустили в комнату учителя двух белых мышей. Мышей принесла Соня, а вину взяла на себя Анна. Память сохранила и другое: Соня любила новости и красивые ленты. С ней было весело, вот только тайны она хранила плохо.

— Ваше Императорское Высочество. — Подбежав, она всё же вспомнила о поклоне. — Простите. Я так рада, что вы пришли в себя!

— А уж как я рада, — улыбнулась ей в ответ, стараясь удержать ироничные нотки.

Соня просияла.

— Вас уже отпустили? Как всё прошло? Там были княгиня Щербатова и Вельяминов. Значит, государыня нарочно собрала именно тех, кто… — девушка осеклась и бросила быстрый взгляд на моих слуг.

— Кого особенно заботило моё здоровье? — подсказала я.

— Именно. Настолько сильно заботило, что они непременно хотели своими переживаниями поделиться со всеми встречными.

Мне захотелось узнать, что именно они говорили, но задавать вопросы посреди галереи не стоило. По ту сторону окон виднелись дорожки Висячего сада. День действительно выдался по-летнему погожим, хотя липы уже пожелтели, а на гравии лежали первые опавшие листья.

— Пройдёмся? — предложила я. — Недолго.

Федотовна шумно осуждающе вздохнула.

— Да-да! В саду есть удобные скамьи, — поспешила согласиться Соня. — Мы дойдём до ближайшей и сразу сядем.

Через несколько минут вышли в сад. Между двумя корпусами дворца тянулись дорожки, по сторонам росли стриженые кусты и небольшие деревья. Каменные стены удерживали дневное тепло, поэтому здесь оказалось приятнее, чем в открытом всем ветрам саду. Из оранжереи тянуло влажной землёй.

Соня выбрала ближайшую к нам скамью. Федотовна помогла мне сесть и, поправив подол моего платья, отошла на несколько шагов вместе с Варварой.

— Теперь рассказывай, — попросила я, — чем я успела заболеть по мнению двора.

— Большинство говорило, что вы ударились головой, — выпалила Соня и тут же смутилась.

— Какие, однако, наблюдательные люди, — усмехнулась я.

— Вчера княгиня Щербатова уверяла, что лихорадка отняла у вас разум. Я ей, конечно же, не поверила. Испугалась, но не поверила. Дмитрий Михайлович молчал, а ваша Агата ходила с таким лицом, словно вот-вот и надо будет нацепить чёрную ленту на чепец.

— Агата рассказывала обо мне?

— Не прямо. Она вздыхала, просила молиться и повторяла, что не смеет выдавать семейные горести. После таких слов люди способны всё остальное легко додумать.

Значит, старшая служанка и тут не удержалась от подлости. И тем не менее она обошлась без прямой лжи. Вздыхала, просила молиться, обрывала фразы, а слушатели дополняли историю.

— Ты знаешь, с кем Агата чаще всего общается из придворных?

Соня удивилась вопросу, задумчиво посмотрела на синее небо и плывущие по нему редкие облака.

— Никогда не обращала на это внимания, а что?

— Будь добра, приглядись, к кому Агата чаще всего ходит, подле кого крутится.

— Поняла… Думаешь, кто-то приказал ей… — округлила глаза девушка.

— Возможно. Вряд ли она сама додумалась до того, чтобы сделать мою болезнь темой для всех гостиных.

— Может, ей нравится, когда её расспрашивают? — наивно захлопала ресницами Соня.

— Удовольствие редко бывает единственной причиной, особенно когда за него могут высечь.

Соня поёжилась и нервно провела ладонью по юбке.

— Ты ведь действительно выздоровела? И всё помнишь? — она спрашивала с тревогой, без прежней поспешности.

— Иду к выздоровлению и помню многое.

— И мышей?

— Особенно мышей.

Соня рассмеялась и взяла меня за руку. Прикосновение не вызвало боли или странного приступа с наплывом чужих воспоминаний.

— Тогда всё хорошо, — решила она. — К балу вы окончательно поправитесь.

— К какому балу? — опешила я, широко распахнув глаза.

— Ох! Точно, откуда ж вам знать! Через две недели будет большой бал. Официально в честь прибытия иностранных гостей, но матушки уже подсчитали всех неженатых мужчин. Говорят, их будет столько, что можно позволить выбрать самой! — Соня придвинулась ближе и заговорщически понизила голос: — Аня, вам давно пора выбрать кого-нибудь самой, пока выбирать не начали за вас. Есть князь Лобанов, он вернулся из Италии. Красив, хотя несколько самовлюблён. Ещё граф Милорадович, и пусть он не красавец, зато умеет слушать и весьма обходителен. При саксонском посланнике приехал племянник, барон фон Ридель. Высокий, образованный, не беден…

— Стоп-стоп! — вскинула ладони я. — У меня что-то голова заболела.

— Ой простите! — испугалась Соня.

— Давай немного помолчим, - предложила я и откинулась на спинку скамьи, чтобы переварить услышанное.

Соня произнесла «выбрать самой» легко, словно речь шла о ленте. В моём положении выбор мужа определял, где я буду жить, кому достанется моё немалое приданое.

— Вы сейчас обдумываете, в чём появитесь на балу? — не утерпела Соня и заговорила вновь.

— После таких вестей, именно эта мысль первой пришла мне на ум, — с тоской отозвалась я.

— Тогда нельзя терять время. У двора появилась новая модистка, мадам Дюваль. Она приехала из Варшавы, но несколько лет работала в Париже. Умеет переделать старое платье так, что никто не узнает, и не навешивает на лиф всё, что найдёт в коробках. Я дам вам её адрес.

— Разве она не приезжает во дворец?

— Приезжает, если позвать заранее. Сейчас к ней выстроилась очередь из дам, каждая желает первой показать новый фасон. Я могу уступить вам своё время в четверг.

— А сама в чём пойдёшь?

— У меня почти готово платье из розового атласа. Мама считает цвет выигрышным, с ним мои глаза кажутся темнее.

Соня оседлала любимого конька и принялась рассказывать о складках, отделке и новой манере подбирать верхнюю юбку. Я слушала и одновременно знакомилась с подругой заново. Она увлекалась искренне, перескакивала с одного на другое, и забавно путала французские названия. Говорила она быстро, однако совет дала разумный: выбирать самой, а не ждать решения семьи.

— Да, ты права, мне точно понадобится новое платье, — согласилась я. — Только не белое и не бледно-голубое.

— Почему? Вам идёт голубой.

— После болезни я и без него похожа на привидение.

Соня придирчиво меня осмотрела.

— А как вам тёмно-зелёный. Или гранатовый.

— Зелёный? Хм-м… Да, зелёный будет хорошо.

— С золотой отделкой?

— Почему бы и нет.

— Мадам Дюваль всё сделает в лучшем виде! — захлопала в ладоши собеседница. — Вы будете выглядеть сказочно, я в этом уверена.

Тут из галереи показался лакей и остановился у входа в сад. Подойти он не решался. Федотовна тоже его заметила.

— Ваше Высочество, довольно прогулки, — объявила она. — Доктор велел вам отдыхать.

— Доктор много чего велел за последнюю неделю, — отозвалась я, поднимаясь. — Результат пока спорный.

Ноги затекли и неприятно ныли. Соня тоже встала и присела в неглубоком реверансе.

— Я приду завтра, если позволите. Почитаю вам что-нибудь.

— Приходи.

Мы простились у дверей. Соня ушла в сторону Северного павильона, а я вместе со слугами направилась к своим комнатам. Расстояние по-прежнему ощущалось вдвое длиннее, чем было на самом деле. После разговора с Екатериной сил почти не осталось, и возле последних дверей я держалась только благодаря руке Федотовны. Хотелось избавиться от всей одежды и нырнуть под тёплое одеяло.

В спальне меня ждала перемена. Агаты не было. Её место у шкафа занимала незнакомая женщина лет сорока с узким спокойным лицом и большими грустными глазами.

— Это Марфа Степановна, — сообщила Федотовна. — Назначена временно, пока государыня не решит, кого поставить старшей.

Марфа Степановна низко поклонилась.

— Счастлива служить Вашему Императорскому Высочеству.

Я молча кивнула, не было сил даже рот открыть.

Когда платье сняли, дышать стало гораздо легче. Я переоделась в свободный домашний наряд, поела бульона с хлебом и позволила Федотовне уложить себя в кровать, но, увы, уснуть не получилось. В голове прокручивался разговор у трона, лицо Павла и беседа с Соней.

Как интересно получается… И как же мне повезло, что несколько лет назад Анна упросила мать не держать при ней постоянных фрейлин. Девушку тяготили бесконечные разговоры и необходимость с утра до вечера оставаться под чужими взглядами. Екатерина иногда потакала единственной дочери и в тот раз уступила. С тех пор фрейлины сопровождали Анну лишь на балах и иных торжественных выходах, когда этикет не позволял великой княжне появиться без положенной свиты.

Когда-то Соня в состав фрейлин входила. Я помнила некоторых девушек, но часть из них всё ещё виделась мне смутно, будто в тени.

Чтобы отвлечься, я спросила у Варвары, где Анна читала книги? Далеко ли идти? Этого я, увы, не помнила. Девушка указала на дверь рядом с ведущей в ванную.

— Все там, Ваше Высочество. Ваш кабинет и лаборатория.

— Лаборатория? — удивилась я.

— Да. Прикажете открыть?

Сердце ускорило бег и я кивнула.

Комната за дверью оказалась небольшой, с двумя окнами во двор. Вдоль стен стояли шкафы, один занимали книги, второй — банки и коробки. На широком столе помещались весы под стеклянным колпаком, спиртовка, ступки, реторты и медная посуда. Здесь пахло древесным углём и воском, сушёными растениями и камфорой.

Я медленно подошла к столу. Предметы лежали в определённом порядке: стеклянные палочки отдельно от металлических инструментов, подписанные образцы разложены по ящикам, тетради пронумерованы. Невооружённым взглядом было заметно, насколько серьёзно прежняя Анна всем этим увлекалась.

На полке стояли плотно закупоренные склянки с речной и колодезной водой, с указанием дат и мест забора. В центре стола лежала раскрытая тетрадь. Анна сравнивала осадок после кипячения, его цвет и запах, а также поведение растворов при добавлении разных веществ. Термины местами выглядели странными, выводы были осторожными, но последовательность опытов удивляла разумностью.

Я провела пальцем по строчками. Девочка, которую двор считал болезненной тихоней, в этих записях задавала правильные вопросы.

На нижней полке нашлись коробки с камнями и рудами. Несколько образцов не имели названий. На одном ярлыке Анна написала по-французски: «Привезено с Урала. Требует исследования». Я взяла в руку серый ноздреватый кусок, напоминавший шлак, только среди пор блестели мелкие вкрапления. Приблизила камень к глазам и тут почувствовала, как он вдруг нагрелся.

Перспективно.

Я шокировано замерла. Это была не моя мысль. Я услышала это слово.

— Прекрасно, — прошептала я. — Мне только голосов из камней не хватало.

И быстро вернула образец в коробку.

После удара головой подобное, наверное, вписывается в сотрясение? Или нет?