Глава 1

— Глеб, Вера пропала.

— В смысле пропала? Куда?

— Никуда. Она стояла посреди комнаты, а теперь её нет.

Я посмотрел на дрель у себя в руке. Полку я наконец повесил, по уровню, пузырёк ровно посередине, хоть сейчас фотографируй для портфолио. Оставалось дождаться невесту, и я заранее знал, что она скажет: ровно, Глеб, ещё не значит, что на нужной высоте. Ещё я знал, что она проведёт по полке ладонью, от края до края, медленно, и промолчит, и ради этой ладони я, собственно, и сверлил.

— Лен, дай ей трубку.

— Глеб, её нету!

Я положил дрель на подоконник. На экране было 23:40. Лена дышала в трубку так, будто взбежала к себе на третий этаж, а за её дыханием в комнате кто-то плакал и что-то кому-то объяснял, сбиваясь и начиная заново.

— Какая у тебя квартира? Дом помню, а квартиру хоть убей.

— Сорок вторая. Глеб, она правда стояла, мы обе на неё смотрели, вот прямо смотрели...

— Кто с тобой?

— Ксюша. Мы втроём были. Ксюша всё снимала на телефон, там всё есть, она сейчас сидит и пересматривает, и сама себе не верит.

— Что-нибудь пропало?

— Ничего. Пальто её на стуле. Телефон на подоконнике. Я к двери подошла, а она на цепочке, изнутри, я два раза проверила, Глеб, я же сама её закрывала, когда Вера пришла.

— Ничего не трогайте. Я еду.

Куртку я натягивал уже в прихожей, а ключи от машины нашлись не сразу, в том кармане, куда я их никогда не кладу и куда, видимо, положил. Про шапку я вспомнил на лестнице, между вторым и первым, и возвращаться не стал.

До Лены я доехал минут за двенадцать, в ночь на седьмое января город стоял пустой, светофоры мигали жёлтым для одного меня. Телефон лежал на пассажирском сиденье экраном вверх, и на экране висело голосовое от Веры, присланное в 19:52, с серой непрослушанной полоской.

Пришло оно, когда я сверлил второе отверстие, и я решил, что послушаю потом, когда закончу. Утром мы поругались из-за полки, и голосовое было первым, что Вера прислала мне после ссоры. Теперь я поглядывал на него на каждом перекрестке и ни разу не нажал. Логика у меня была простая и, если честно, довольно трусливая: послушаю сейчас, значит, уже допускаю, что это последнее, что она мне сказала. А допускать такое я себе пока не разрешал, у меня на это не было ни оснований, ни сил.

Когда я глушил мотор у подъезда, выяснилось, что всю дорогу в машине играло радио, какая-то бодрая новогодняя ерунда про снег и про счастье, и я его выключил.

Лена открыла раньше, чем я позвонил, я ещё с площадки слышал, как она воюет с цепочкой. Она стояла в проёме в домашних штанах и в одном носке, и запомнил я почему-то именно серый носок с катышками на пятке, второй неизвестно где. За её спиной горел верхний свет, весь, какой был. Я вошёл не разуваясь, Лена отступила и показала рукой на середину комнаты, как показывают прорабу место, где ночью провалился пол.

В середине комнаты никого не было.

Первую секунду я честно ждал, что сейчас из спальни выйдет Вера, босиком и с серьёзным лицом, и спросит, почему я так долго ехал.

Разыгрывать она умела так, что верили все, и однажды полдня держала меня в убеждении, что её мама продала дачу цыганам, причём вместе с теплицей, и я уже прикидывал, можно ли это оспорить через суд. Я даже покосился на дверь спальни. Там было темно и тихо, а с кухни доносилось, как шмыгает носом Ксюша. Ксюша, сколько я её знал, врать не умела в принципе, Вера говорила, что она краснеет, даже когда хвалит чужую стрижку, и при розыгрыше сидела бы сейчас и давилась смехом в кулак. Никто не давился. Розыгрыша не было, и понял я это раньше, чем увидел мел на полу.

***

На полу был нарисован мелом неровный круг, метра полтора в поперечнике, по краю стояли семь маленьких свечек из тех, что продаются пачкой в хозяйственном возле кассы, рядом с батарейками. Все семь потухли, короткие чёрные фитили торчали над огарками, и от них ещё тянуло горелым воском.

Я присел на корточки, колени хрустнули. Меловая линия шла ровно и нигде не смазалась, а это мне сразу не понравилось. Если человек выходит из круга второпях, он его задевает, тем более босиком, потому что босая пятка стирает мел лучше любой подошвы, это я знаю по объектам, где разметку по стяжке потом приходится наводить заново. Сапоги Веры стояли в прихожей. Значит, из круга она вышла по воздуху, и такой вариант в мою голову не помещался. В то, что посмотрела под ноги и переступила, мне не верилось.

На стуле у стены висело её серое пальто с крупными пуговицами, которые она сама перешивала в октябре, ругаясь на нитки и на фабрику. На подоконнике лежал телефон в синем чехле, экраном вниз, она всегда так кладёт, чтобы не отвлекаться. Рядом стояла кружка с чаем, и я тронул её пальцами. Тёплая, такая бывает минут через двадцать после заварки, когда уже можно пить, не дуя.

Что делать с пустым кругом, я понятия не имел, а вот что делать с квартирой, я знал и пошёл по тем же точкам, по каким я хожу на любом объекте, где заказчик говорит «оно само протекло». Обычно в конце такого обхода выясняется, что протекло у соседей сверху, и я, кажется, надеялся на что-то похожее: найду щель, найду дурацкое простое объяснение, отругаю всех и отвезу Веру домой.

Щели не нашлось. Окно было закрыто на обе ручки, уплотнитель прижат, на наружном отливе лежал ровный нетронутый снег, а ниже шли три этажа голой стены без единого карниза, по такой не спустится даже кот. Входная дверь отпадала сразу, цепочку Лена снимала при мне, ключ торчал в замке изнутри.

В спальне на разобранной кровати лежал Ленин кот и даже головы не поднял, ему, по-моему, вообще было всё равно, кто тут у них пропадает. Я заглянул в ванную, а потом открыл ещё шкаф в прихожей. Дверцу я тянул медленно, потому что на секунду всерьёз поверил, что Вера стоит там среди Лениных курток, зажимает рот ладонью и сейчас скажет «бу». В шкафу висели куртки. Я постоял перед ними, как дурак, и закрыл дверцу очень аккуратно.

Ксюша сидела на кухне на табуретке и держала телефон обеими руками на коленях. Маленькая, в больших очках, она работает в какой-то бухгалтерии над чужими отчётами и говорит всегда короткими точными фразами, словно диктует цифры в отчёт.

— Мы гадали. Из коробки. Лена купила в «Галамарте» за триста рублей, там мел со свечками и инструкция. Вера стояла в круге. Она смеялась. Держала в руках металлическую пластинку, примерно с ладонь. Потом свечи погасли, и её не стало.

— Как погасли?

— По очереди. По кругу. Секунды три на всё. А потом её не стало.

— Ксюш, что значит «не стало»?

Ксюша сняла очки, посмотрела на них, как будто это они во всём виноваты, и надела обратно.

— Я не знаю, как сказать по-другому, Глеб. Я пробовала, пока ты ехал, у меня не получается. Она была, и её нет. Хлопка не было, вспышки тоже, я бы заметила. Я снимала и видела на экране, как это произошло, а когда подняла глаза от экрана, в круге уже никого.

Лена рассказывала совсем иначе. Она ходила по кухне, трогала чайник, брала сахарницу, ставила её на место, снова брала, и слова из неё шли без остановки, одно за другим, потому что остановиться ей, похоже, было страшнее, чем говорить.

— Я эту коробку, Глеб, для смеха купила, мы же каждый год на святки что-нибудь такое устраиваем, в прошлом году воск лили, до сих пор спорим, у кого что вышло. А в этом году коробка. Там надо круг нарисовать, свечи поставить, встать внутрь и думать о том, кого хочешь увидеть. Вера сказала, что думать будет о тебе, потому что ты ей полку обещал, и если ты её повесил, она через свечи это точно увидит, а если не повесил, тоже увидит, и тебе будет стыдно. Потом она эту железку из сумки достала, я спрашиваю, это что, она говорит, это к гаданию, старая вещь, ей подходит. И встала. И свечи погасли, от двери, по порядку...

— От окна, — сказала Ксюша.

— От двери, Ксюш, я же у двери стояла, я видела...

— От окна. Посмотри запись.

Запись шла полторы минуты. Вера стояла в центре круга в свитере, который я привёз ей из Казани, босиком, потому что у Лены тёплые полы, держала пластинку обеими руками и смеялась прямо в камеру.

«Ксюш, если мне сейчас прораба покажут, это не считается, — сказала она. — Своего суженого я без всяких свечей нашла, он дома полку сверлит. Ну, по крайней мере обещал».

Пластинка была тёмная, на лицевой стороне выбиты две черты и точка. Потом Вера перестала смеяться, выпрямилась и посмотрела куда-то выше камеры, туда, где у Лены висит люстра и больше ничего нет. Первая свеча погасла у окна, за ней вторая, правее. Гасли они без дыма, пламя просто садилось и пропадало, как газ в конфорке, когда перекрыл вентиль.

Когда погасла свеча у двери, Вера ещё стояла в круге с пластинкой в руках. На следующем кадре круг был пустой. Голос Лены за кадром спросил «Вер?», запись дёрнулась и оборвалась.

Я попросил показать ещё раз, потом ещё. На третий раз я уже смотрел мимо Веры, на пол возле круга и на тени от свечей, искал то, что в таком видео можно подделать, хотя что именно в нём подделывают и как, я представлял себе примерно так же, как мой заказчик Родион Львович представляет себе нагрузку на гипсокартон. Смотреть на саму Веру третий раз подряд я уже не мог, у меня от этого начинало что-то сжиматься под рёбрами.

Полицию девочки вызвали сами, Ксюша позвонила, пока Лена разговаривала со мной. Я попросил Ксюшу переслать мне файл и дождался, пока он откроется у меня на телефоне, целиком, до последней секунды.

Картонная коробка «Святочное гадание» с золотой девицей на крышке валялась на полу у стены, девица смотрела в потолок мечтательно и ни за что не отвечала. Инструкция была на одном листе, и про пластинку в ней не нашлось ни слова.

Самой пластинки в комнате не было. Я посмотрел под стулом, прощупал складки пальто, залез под кровать в спальне, кот при этом наконец соизволил на меня взглянуть, и посветил фонариком за батарею. Пластинку эту я знал. Вера показала мне её вечером перед уходом, стояла в прихожей уже в пальто и вертела её под лампой. Где она её взяла, я так и не спросил, и теперь это «не спросил» сидело во мне занозой. Тогда меня интересовало только крепление: две клёпаные лапки с обратной стороны, кованые, не литые, посаженные с таким запасом, что пластинку можно было бы привернуть к воротам и она простояла бы там лет сто, переживя и ворота, и хозяев.

Там, в прихожей, я сфотографировал эти лапки два раза, с разных сторон, и раз уж телефон оказался в руке, снял заодно лицевую сторону у неё на ладони. Я так делаю со всем, что хорошо держится, у меня в телефоне полторы тысячи снимков чужих креплений, и Вера над этим смеялась, по-доброму, но регулярно. «Глеб фотографирует заклёпки, — сообщила она тогда зеркалу в прихожей. — Всё в порядке, живём дальше». Сказала она это зеркалу, и я понял, что мириться она пока не собирается.

Я достал телефон и набрал её номер.

На подоконнике зазвонил телефон Веры. На экране высветилось моё имя и фотография, где я сплю в бытовке на мешках со шпаклёвкой, с открытым ртом и в строительной каске набекрень. Эту фотографию Вера поставила на мой контакт в первый же месяц, чтобы смеяться каждый раз, когда я звоню, и, насколько я знаю, смеялась. Телефон дребезжал по пластику подоконника и играл её мелодию, которую я узнал бы из соседнего подъезда. Я стоял в двух метрах и слушал. Лена на кухне перестала трогать сахарницу, стало слышно, как в спальне спрыгнул с кровати кот и мягко приземлился на ламинат.

Я дал ему прозвонить до конца. Пока шли гудки, у меня в руке был самый обычный звонок, каких я делаю штук двадцать на дню, заказчикам, прорабам, поставщикам, своей же бригаде: набрал, ждёшь, сейчас возьмут или перезвонят, а если не перезвонят, я сяду в машину, приеду и найду, потому что люди не исчезают, люди просто не берут трубку. Ехать здесь было некуда. Я уже стоял там, куда звонил, и слушал, как мой звонок приходит в пустую комнату и ничего в ней не находит. Во рту пересохло и появился вкус железа, такой бывает, когда на стремянке слишком долго держишь в зубах саморезы. Телефон на подоконнике замолчал, на моём экране осталось «Вера» и ноль секунд разговора. Я нажал отбой и положил свой телефон рядом с её, тоже экраном вниз, а потом взял обратно и убрал в карман, потому что он мне ещё понадобится.

***

Наряд приехал около часа ночи, двое в форме посмотрели на круг, потом друг на друга и велели ждать оперативника. Опер Смирнов, Андрей Викторович, появился в четвёртом часу, в гражданской куртке, с блокнотом, и первым делом попросил никого не ходить по комнате. Я это оценил. На любом объекте видно сразу: кто начинает приёмку с того, что запрещает топтать свежую стяжку, тот своё дело обычно знает, а кто сразу лезет в сапогах, с тем потом намучаешься.

Запись он смотрел дольше меня, переписал файл себе, записал фамилии обеих девочек, потом мою, и всё это время я ждал, когда он скажет что-нибудь вроде «подождите трое суток, сама вернётся, они все возвращаются».

Он ничего такого не сказал и заявление принял сразу. Видео отправил на проверку, пообещал к семи утра поднять камеры подъезда и двора и обойти соседей по этажу, всех, включая бабушку напротив, которая, по словам Лены, видит сквозь дверь.

— Я понимаю, как это звучит после того, что вы видели, — сказал он и посмотрел на меня. — Но я обязан начинать с обычного. Если я сейчас сразу начну смотреть в небо, через неделю меня спросят, почему я не проверил подъезд, и правильно спросят.

Он перелистнул блокнот на чистую страницу и поднял на меня глаза.

— Ссорились?

Я хотел сказать «нет». Это было бы просто, потому что ссорились мы и правда редко, Вера злится быстро и коротко, вспыхнет и отойдёт, а к ужину уже спрашивает, будем ли мы есть гречку. «Нет» у меня было готово и лежало на языке, а вместо него вспомнились последние два дня.

Пятого января я весь день провёл у Родиона Львовича. Я стоял на стремянке и держал на весу кухонный модуль, который Родион Львович желал видеть на гипсокартоне без всякой закладной, потому что «у соседа держится». Сосед, судя по всему, вешал свой шкаф до того, как купил посуду. Родион Львович однажды собственноручно повесил дома карниз и с тех пор считал, что в монтаже понимает больше моего, а я с такими заказчиками встречаюсь примерно раз в месяц и давно перестал спорить с ними на повышенных тонах.

— Тут стена пустая, — говорил я и стучал костяшкой по перегородке. — Слышите, как звенит? Внутри воздух, профиль через шесть сантиметров. Можно повесить на дюбель-бабочку, и он провисит, пока ваша супруга не поставит туда сервиз. А можно вскрыть, поставить закладную и зашить обратно. Это плюс день и плюс материалы, зато потом хоть сами на нём висите.

— У соседа никто ничего не вскрывал.

— Значит, у соседа шкаф пустой. Хотите, схожу к нему, постучу, спрошу, что у него там стоит?

Родион Львович не хотел. Он хотел, чтобы было дешевле и держалось вечно, и по-человечески я его прекрасно понимал, сам бы хотел того же. В кармане завибрировал телефон. Я опустил модуль на верхнюю ступеньку, придержал его коленом и ответил.

— Ты где? — спросила Вера.

— На объекте. Заканчиваю.

— А полка?

— Сегодня.

— Глеб, ты это слово говоришь с переезда. Книги уже перестали тебе верить. Сидят в коробках и смотрят на меня сквозь картон, с укором.

— Книги не умеют смотреть, Вер.

— Мои умеют. Я им корешки чинила, у нас, можно сказать, отношения. Получше, между прочим, чем у некоторых с полками.

Родион Львович стоял рядом и слушал так внимательно, будто мы обсуждали его закладную. Я отвернулся к окну.

— Сегодня, — повторил я. — Честно.

— Знаю я твоё «честно». Ладно. Хлеб купи. Чёрный, не тот, который ты в прошлый раз принёс.

Она отключилась. Я убрал телефон и обнаружил, что Родион Львович смотрит на меня как-то иначе, теплее, что ли. По-моему, его сильно утешило, что мастер, которому он платит за час больше, чем хотел бы, у себя дома тоже не может повесить полку.

— Невеста?

— Невеста.

— Тогда вскрывайте, — сказал он неожиданно. — Закладную. У меня в соседней комнате тоже, знаете, своя «полка». Я вас понимаю.

Что именно он понял, я так и не выяснил, но стену мы вскрыли. С чужими людьми я умею быть терпеливым, это часть работы: объяснить, показать, дать выбор и не обижаться потом на этот выбор, даже если он дурацкий. Вере доставалось короткое «сегодня», потому что оно мне ничего не стоило, его не надо было объяснять и показывать. Мы оба это знали, и на этом наше равновесие держалось не первый год, и держалось, честно говоря, неплохо.

Закладную мы ставили до вечера. Домой я приехал в десять, с гипсовой пылью за воротом и, разумеется, без хлеба, и прямо в куртке, не разуваясь, сказал Вере, что полку повешу завтра. Ночью упал Брокгауз. Утром Вера вышла из комнаты и сообщила мне об этом с порога, ещё до кофе.

Книги у неё стояли в коробках с октября, с самого переезда, четырнадцать коробок вдоль стены. В одной жил Брокгауз, дореволюционная энциклопедия Брокгауза и Ефрона, тридцать томов, которые она купила у какой-то старушки за цену такси и потом целый месяц приводила в порядок по вечерам на кухне, с клеем и кисточкой. Коробка не выдержала, тома посыпались на соседнюю, где лежал Чехов, маленький, в старом издании, который она в декабре переплела заново. У Чехова треснул корешок.

— Я полку просила, Глеб, — сказала она. — В октябре. Чехов маленький, он жаловаться не станет, так я пожалуюсь за него.

— Сегодня повешу.

— Это я слышала в ноябре. И на Новый год, с бокалом в руке, я даже тост сказала на эту тему, все смеялись, кроме меня.

— Сегодня, Вера. Приду и повешу. Брокгауз подождёт, он сто двадцать лет ждал.

— Брокгауз подождёт. А Чехов под ним так и лежит.

Я тогда сказал, что это и есть классическое давление на русскую литературу, и, помню, остался собой доволен, по-моему, вышло смешно. Вера не оценила, посмотрела на меня строго, подняла Чехова, унесла его на кухню и положила на подоконник. Потом ушла в ванную и закрыла дверь, и кофе мы пили почти молча, я со своей стороны стола, она со своей. К Лене она ушла в семь. Уже в дверях, натягивая сапоги, бросила через плечо: «И мерь по Брокгаузу, не по Чехову». Я к тому времени вернулся из прихожей в комнату и снова размечал стену карандашом и думал, что к её возвращению всё будет висеть и вопрос закроется сам собой.

— Ссорились, — сказал я Смирнову. — Утром. Из-за полки.