Глава 2

Он записал и спросил про долги, про работу, про других мужчин и про таблетки. На всё я ответил «нет», и за весь разговор соврать мне хотелось только про ссору. Странная штука: мне хотелось, чтобы причиной оказалась полка, потому что полку можно исправить, а за то, что исправил поздно, можно попросить прощения, и тебя простят, Вера вообще отходчивая. Я понимал, насколько это глупо, и всё равно держался за эту мысль, как держатся за перила на лестнице, где выкрутили лампочку.

Домой я вернулся в восьмом часу утра. В прихожей горел свет, я не выключил его, когда выбегал. В комнате на стене висела дубовая полка, вымеренная по Брокгаузу, с запасом в четыре сантиметра, на двух анкерах, которые я перебирал из коробки, пока не нашёл два, которые мне понравились. На полке ничего не стояло, под ней вдоль стены ждали четырнадцать коробок. Я подошёл и подёргал полку за край, как дёргаю на приёмке, когда заказчик стоит рядом и я хочу, чтобы он увидел своими глазами, что это навсегда. Полка не шелохнулась. Показать это было некому, и эта простая мысль ударила меня сильнее, чем вся ночь с полицией.

На кухне я налил воды из-под крана, выпил стоя и только тогда увидел на подоконнике Чехова. Он лежал там, куда Вера положила его прошлым утром, корешком к стеклу, и от окна на него тянуло холодом. Утром я на него ни разу не посмотрел, обходил стороной, пока варил кофе, и пил этот кофе в метре от него напротив Веры. Теперь я стоял со стаканом и думал, что книгу надо убрать с холода, переплёт декабрьский, клей от мороза поведёт, а потом его уже никакой кисточкой не спасёшь. И не убирал. Вера положила его туда, чтобы я видел, и вот я видел, с опозданием на сутки. Если переложить, выходило, что я закрываю разговор, который мы с ней не договорили, а договаривать его мне теперь было не с кем, и закрывать его в одиночку, без неё, я права не имел. За свою жизнь я сдал, наверное, сотни две объектов и ни разу не подписывал акт без заказчика, а тут у меня на руках был единственный акт, который мне правда важен, и заказчика рядом не было. Я поставил стакан в раковину и ушёл в комнату, а Чехов остался мёрзнуть на подоконнике.

***

Голосовое я прослушал в девять, сидя на полу спиной к коробкам, потому что на стуле мне не сиделось, а на полу, рядом с её книгами, было как-то спокойнее.

«Глеб, я почти у Лены, Ксюша пишет, что уже свечи расставляет, всё серьёзно. Слушай. Если ты правда сегодня эту полку повесишь, то книги на неё не ставь, ладно? Не трогай. У меня свой порядок, ты его не знаешь, а я потом полдня буду искать, куда ты сунул Лескова. Просто повесь и оставь. И свет в прихожей мне оставь, я поздно приеду, не хочу в темноте по твоим ботинкам ходить. Всё. Люблю. Гадать иду».

Голос у неё был обычный, запыхавшийся с улицы, и под конец на фоне хлопнула дверь подъезда.

Про Лескова она говорила так, будто его нельзя переселять без спроса, будто он у неё жилец со своими правами. Я прослушал голосовое ещё и ещё, и в конце всякий раз было «гадать иду», сказанное сквозь смех, хотя я почему-то каждый раз ждал, что на этот раз она договорит что-то другое, что-нибудь, что всё объяснит. Полоска на экране после первого же раза стала синей, прослушанной, и вернуть ей серый цвет было нельзя, а я бы сейчас многое отдал, чтобы она снова стала серой и всё это у меня было ещё впереди.

Книги у неё с первого дня были жильцами. Познакомились мы два года назад из-за моего перфоратора. Я менял проводку в квартире на Чкалова, в субботу, ровно в девять утра, как положено по закону о тишине, и минут через десять в дверь позвонили. На пороге стояла девушка в растянутой футболке, с кисточкой в руке, с кисточки на коврик капал клей, и сказала, что живёт этажом ниже и что у неё от моей стены сейчас отклеится Гончаров. Я ответил, что по закону мне можно с девяти. Она подумала и сказала, что по закону можно, только Гончарову сто сорок лет, и он старше любого закона, и уж точно старше меня. Перфоратор я выключил и до обеда штробил зубилом, вручную, сам не понимая зачем, а вечером спустился спросить, как там Гончаров. Гончаров держался. Зато у неё качался стеллаж, и я подтянул его за десять минут, и она так на меня смотрела, что я потом ещё полчаса искал у неё, что бы подтянуть. Через полтора года, в октябре, мы сняли квартиру на двоих, и четырнадцать коробок я таскал по лестнице сам, по одной, и на каждой её рукой было написано «Не кантовать, тут люди». Спор про девять утра я до сих пор записываю себе в победы, хотя штробил зубилом именно я.

Я подумал про книги. Можно было их расставить, времени у меня было хоть отбавляй, руки тоже никуда не делись. Как-то раз я спросил у Веры, по какому принципу она их ставит, и она ответила коротко: «Не по росту». На этом я свои вопросы закончил, потому что понял, что вникать придётся годами. Она сказала «не трогай», и эту её просьбу я ещё мог выполнить, одну из немногих. Коробки я не тронул.

В ящике стола лежала пустая флешка, оставшаяся с какого-то объекта. Я скинул на неё голосовое, видео Ксюши, три снимка пластинки и фотографию Веры в казанском свитере на фоне Волги, где она щурится от ветра и показывает мне язык, и подписал маркером «Вера, 6 января». Сунул в карман куртки. Потом вынул и положил на полку, одну, ровно посередине. Полка выдержала, что было не самым большим её достижением.

Потом я позвонил маме Веры. Тамара Ивановна слушала долго и ни разу меня не перебила, только в одном месте, кажется, поставила чашку на блюдце, я услышал звяканье. Я рассказал про полицию, про круг, всё как есть рассказал. Потом она спросила, в чём Вера была одета. Я ответил про казанский свитер и про серое пальто, которое осталось на стуле.

— Значит, без пальто, — сказала она. — В январе. Глеб, она мне в четверг звонила, про платье спрашивала, какое мне на свадьбу надеть, синее или то, в котором я у сестры на юбилее была, ну, ты его не видел, с брошкой. Я ей сказала, что рано, что до лета мы ещё сто раз передумаем, и вообще я не люблю загадывать. А она смеялась и говорила, что я всегда так, и если ничего не загадывать, то ничего и не сбудется. Я ей сказала, что рано. Глеб, я ей сказала, что рано.

На последнем «рано» голос у неё поехал вверх и сорвался. Я услышал, как скрипнул по полу отодвинутый стул, а потом шаги по кухне, туда и обратно, быстрые, шаркающие, в тапках.

— Как это вообще нет, Глеб? Как это может быть, чтобы человек стоял, а потом его нет? Она что, в окно? Ты окно смотрел? Там же третий этаж, она могла... Ты внизу смотрел, под окнами, в сугробе?

— Смотрел, Тамара Ивановна. Окно закрыто на обе ручки, на отливе снег лежит ровный, его никто не трогал.

— А дверь? Может, она вышла, пока эти две свои свечки жгли, а они не заметили? Они же дурочки, Глеб, они небось вина себе налили, святки у них, гадания, я Вере сколько раз говорила, не лезь ты в это, это не игрушки, мне ещё бабушка говорила... — Она задохнулась, втянула воздух и начала снова, уже другим голосом, высоким и чужим, какого я у неё ни разу не слышал. — А полиция что? Ищут? Или скажут, три дня ждите, сама придёт? Я знаю, как они говорят, я всё знаю! Они так всем говорят, а потом весной находят! Глеб, ты слышишь меня? Весной! Или вообще никогда!

Дальше слов уже не было, было дыхание, рваное, с всхлипом на каждом вдохе, и звяканье, теперь уже без всякой чашки, она, видимо, что-то задела на столе и не стала поднимать.

— Я сейчас приеду, — сказала она сквозь это. — Я такси вызову. Где моя сумка, господи, я же её только что...

— Тамара Ивановна. — Я сказал это громче, чем хотел, и сам услышал в своём голосе тон, каким останавливаю на объекте человека, который полез с болгаркой к проводке. — Послушайте меня, пожалуйста. Сядьте. Вы сели?

Шаги остановились. Стул скрипнул ещё раз.

— Села.

— Хорошо. Теперь по порядку. Опера зовут Смирнов, Андрей Викторович. Он никого не отправлял ждать три дня, заявление принял сразу, ночью, при мне. Видео забрал на проверку. Камеры в подъезде и во дворе он обещал поднять утром, и соседей по этажу обойти, всех, там бабушка напротив живёт, которая, по словам Лены, сквозь дверь видит. Это он делает. Я сейчас поеду в отдел и буду там, пока меня не выгонят, а выгонят, буду сам искать.

— А я?

— А вы мне нужны у телефона. Ехать вам сейчас некуда, в отделе дальше дежурки не пустят, а если Вера будет звонить, она позвонит мне или вам. Она всегда вам первой звонит, когда что-то не так, вы мне сами про это рассказывали, ещё на даче. Так что телефон держите рядом и заряженным, ладно? Это сейчас самое важное, что можно сделать.

Она помолчала. Потом спросила тихо, уже своим голосом:

— Ты мне правду говоришь, Глеб?

— Правду. И если я что-нибудь узнаю, вы узнаете через минуту. Раньше Лены и Ксюши, раньше всех.

Дальше мы оба молчали в трубку. У неё на кухне играло радио, что-то весёлое, с трубами, и ни она, ни я не обращали на него внимания. Я сидел на полу, держал телефон двумя руками и думал, что сказал ей всё, что знал, и сказал по пунктам, как говорю хозяйке, у которой течёт потолок: где течёт, кто чинит, сколько ждать и что ей пока делать самой. Только у хозяйки после четвёртого пункта потолок перестаёт течь, а мой четвёртый пункт звучал как «сидите у телефона», и чем он закончится, я не знал сам. Я её успокоил тем, во что сам верил примерно наполовину, и она, кажется, это слышала и всё равно взяла, потому что больше ей никто ничего не предлагал. Первым трубку положил я, и потом весь день помнил, что первым был я.

День ушёл на отдел полиции и на звонки, на чужие кабинеты и на чай из автомата, который пах картоном. Камера в подъезде показала, как Вера в 19:52 входит с улицы и отряхивает снег с пальто, и больше ничего: до приезда наряда из подъезда вышел только сосед с собакой. Бабушка напротив сквозь дверь ничего не увидела и, по словам Смирнова, была этим очень недовольна. Спать я лёг только к ночи, в одиннадцать. Через сорок минут встал посмотреть, не звонил ли кто. Никто не звонил. Я вышел в прихожую, увидел горящую лампу, протянул руку к выключателю и опустил её. Потом вставал ещё в два и в половине четвёртого, смотрел на экран, шёл в прихожую, а там горела лампа, и ей одной в этой квартире было понятно, зачем она горит.

В половине четвёртого я не пошёл обратно к себе, а лёг на её половину кровати. Подушка пахла её дешёвым яблочным шампунем, который она покупала из-за запаха и ругала за то, что он ничего не моет, и ещё костным клеем: им она проклеивала корешки, и он въедался в волосы так, что никакой шампунь его не брал. Я лежал на спине, смотрел в потолок, где от уличного фонаря стояла жёлтая полоса, и в какой-то момент заметил, что виски у меня мокрые. Последний раз так было на похоронах отца, четыре года назад, и тогда я тоже понял это, только когда мама протянула мне платок. Вытирать я не стал. Лежал и ждал, пока отпустит, не шевелясь, потому что от любого движения становилось хуже. Потом повернулся на бок, к её подушке, и подумал, что запах выветрится недели за две и что наволочку я менять не буду, пусть хоть пылью зарастёт. Так и уснул на её половине до семи.

Теперь у меня были круг на полу, запись на полторы минуты, тёплая кружка и свет в прихожей, и сложить из них причину я не мог, как ни крутил. На стройке так не бывает: если что-то упало, значит, его плохо закрепили, и ты всегда найдёшь, кто и где сэкономил. Здесь никто ничего не экономил, а человека не было.

Жива ли она, я не знал. Не знал и того, сидеть ли мне у двери и ждать или надо куда-то ехать, и если ехать, то куда. Сидеть у двери мне было страшнее, чем делать любую бессмысленную вещь, и я про себя это понимал и даже, кажется, немного себя за это презирал, но из страха и бессмыслицы я всю жизнь выбирал бессмыслицу.

В половине пятого я взял телефон и набрал Витю, моего напарника по бригаде, который днём сказал, что у его жены брат работает в поисковом отряде, и обещал дать номер. Витя ответил на втором гудке, словно и не ложился.

***

Витя приехал ко мне на четвёртый день и пил чай на кухне, сидя на Верином табурете, у которого одна ножка короче и который поэтому качается, если на нём ёрзать. Витя ёрзал. По его словам, волонтёры за три дня проверили больницы и морги по городу и области и прошли все адреса, где Вера бывала за последний месяц, включая её стоматолога и химчистку на Садовой. Слово «морги» он сказал в кружку, тихо, как говорят на объекте про трещину в несущей стене, когда заказчик стоит за спиной. Я смотрел, как он дует на чай, и ждал продолжения, хотя главное уже прозвучало: нигде её нет. Про Родиона Львовича Витя пообещал, что закроет сам и чтобы я туда даже не совался. Без меня Родион Львович принял модуль с первого раза, ни разу не постучал по нему костяшкой и, как доложил Витя, два раза спросил, нашлась ли невеста.

— Второй раз уже на пороге, Глеб. Когда я ботинки надевал. Я ему говорю: ищем. А он постоял и говорит: передайте, что я закладную оплачу по полной, без скидки. Я, честно, чуть шнурок не порвал.

Сам я эти три дня дома тоже не сидел, хотя Витя, по-моему, предпочёл бы, чтобы сидел. В первое утро меня поставили в группу, которая прочёсывала дворы вокруг Лениного дома, и я лазил с фонариком по подвалам и стучал в двери гаражей, где, судя по замкам, никто не бывал с прошлого века. Потом возил на своей машине двух девчонок-волонтёров с пачкой ориентировок. Фотографию для ориентировки мы взяли с Волги, в казанском свитере, только отретушировали, чтобы не попал высунутый язык, и я держал скотч и смотрел, как Вера появляется на остановках и на дверях подъездов, на одном столбе рядом с объявлением «Сниму дачу, недорого». На второй вечер старший группы забрал у меня фонарик и отправил домой, объяснив, что человек, который вторые сутки ничего не ест, в подвал пролезет, а обратно его придётся доставать уже отдельно. Домой я поехал, только спать не лёг, а сел обзванивать её знакомых по старой записной книжке из ящика стола, и половина из них не видела Веру с института и долго не могла понять, кто я такой и почему звоню в одиннадцатом часу. Мама звонила каждый вечер ровно в девять, спрашивала, ел ли я, и про Веру не спросила ни разу. Я отвечал, что ел, и за то, что она не спрашивает, был ей благодарен больше, чем умел сказать.

Деньги на поиск шли из свадебного резерва. Откладывали мы его с лета, по чуть-чуть, в синюю папку на антресоли, и Вера раз в месяц доставала папку, перебирала купюры и говорила, что на маленькую свадьбу уже хватает, а на большой стол ещё нет. Свадьбу она хотела маленькую, а вот стол большой. Этот стол я видел своими глазами на листке в клетку, где гости у неё переезжали с места на место, как мебель при ремонте, и одна пара не переезжала никуда. Двух своих тёток, которые не разговаривали друг с другом с девяносто восьмого года, с какой-то истории про сервант, Вера упрямо сажала рядом.

— Пусть помолчат вместе, — говорила она. — Двадцать восемь лет молчат порознь, им вдвоём будет веселее.

Листок с рассадкой лежал в той же синей папке, и в один из вечеров я его достал. Себя я нашёл в середине стола, рядом с ней, и возле моей фамилии она нарисовала крошечную полку с двумя книжками и подписала снизу: «Повешена???». Я сидел с этим листком на табурете в прихожей и смеялся, а ночью ко мне пришла мысль, которую я до того не пускал дальше порога. Люди уходят, и не всегда в меловой круг. Бывает, человек два года живёт с другим, слушает его «сегодня», ставит кружки ручкой наружу, а потом встаёт и уходит в одном свитере, лишь бы этого «сегодня» больше не слышать. Я лежал и проверял эту мысль на прочность, как проверяю чужой анкер, и держала она лучше, чем мне хотелось. Утром я её выкинул, потому что пальто осталось на стуле, сапоги в прихожей, а уйти от меня босиком в январе Вера не могла даже назло. Место, где эта мысль лежала, я потом ещё долго чувствовал, как чувствуешь языком дырку от зуба.

Первым из посторонних позвонил Валентин. Представился «практиком по пропавшим» и назначил встречу в кафе у метро, где я до этого бывал один раз, когда ждал поставщика плитки. Валентин пришёл в хорошем пальто и с планшетом, а на планшете у него был прайс на три тарифа, свёрстанный аккуратнее любой моей сметы. Шрифт с засечками, тарифы в рамочках. За восемь тысяч шёл «Контакт», в рамках которого он почувствует, жива ли. «Направление» стоило двадцать пять и включало сторону, расстояние и характер места. Дороже всех было «Сопровождение» за шестьдесят, с ведением до результата, причём что такое «результат», в прайсе не уточнялось.

Потом он попросил рассказать всё с начала. Вопросы он задавал хорошие, точные, я бы сам такие задавал, если бы понимал, о чём спрашивать: сама ли она вошла в круг, в обуви или босиком, какой рукой держала пластинку, восковые были свечи или парафиновые. Ответы он записывал в блокнот и кивал, и с каждым его кивком дело почему-то выглядело серьёзнее, и мне уже казалось, что я наконец попал к правильному врачу, с талончиком и в нужный кабинет.

— Контур разомкнулся с северной стороны, — сказал он наконец и постучал ручкой по блокноту. — Там, где она переступила черту. Мел в этом месте разорван, через разрыв её и вытянуло. Возвращать придётся тем же путём, а это уже «Направление» как минимум. Я бы, если честно, сразу смотрел в сторону «Сопровождения».

— Черта целая, — сказал я.

— Простите?

— Мел не тронут. Я видео смотрел раз двадцать и линию на полу сам проверял, на корточках, с фонариком. Круг целый по всей длине.

— На тонком плане…

— Валентин, у меня видео в телефоне. Хотите, покажу вам тонкий план в разрешении четыре ка? Там даже пылинки видно.

Он помолчал, закрыл блокнот, потом выключил планшет, и рамочки с тарифами погасли.

Я подумал, что у меня на объектах гарантия два года на любую розетку, даже на ту, в которую заказчик потом втыкает обогреватель на три киловатта, а здесь человек продаёт надежду по цене двух межкомнатных дверей с установкой и не отвечает даже за сторону света. Я встал и ушёл, не допив кофе. Поймать его на мелочи было приятно секунды три, ну, может, четыре, пока я не вышел на улицу и не сообразил, что первые две минуты в этом кафе я ему верил, кивал вместе с ним и уже прикидывал, хватит ли резерва на «Сопровождение». На лавочке у входа я сел, потому что идти дальше не мог, и сидел, пока у меня не замёрзли уши.

На двадцать первый день позвонил Тимофей. Говорил тихо, сказал, что ему неловко звонить, но он «иногда слышит» и вот услышал про меня. Денег вперёд не просил, и это меня, кажется, и купило. Я согласился встретиться, потому что устал отказывать, а ещё потому, что за три недели все остальные ниточки у меня кончились.

Мы сидели в его машине на парковке у торгового центра, в старой «Ладе», где пахло ёлочкой-освежителем и чьими-то варежками. Тимофей был в обычной куртке и без всякого планшета, шапку держал на коленях и мял её. Он закрыл глаза и помолчал минуту, и за эту минуту у меня прошло всё раздражение, с которым я садился в его машину. Потом он сказал:

— Она про полку говорит. Смеётся. Говорит: «Если вернусь, а полка висит — выйду за него два раза».

Что я ответил, не помню. Помню, что в машине вдруг стало очень светло, хотя снаружи висел серый январский день, и что вдохнуть глубже половины у меня не получалось. Это была её фраза, её «два раза», и даже оттуда, где бы она ни была, она не удержалась и вставила полку. Я поверил сразу и целиком, как не верил ни одному протоколу за три недели, ни одной бумажке с печатью.

Тимофей сказал, что ему нужно время и что «работа» стоит двадцать тысяч, но если я не хочу, он поймёт, у всех свои обстоятельства. Я перевёл двадцать тысяч прямо там, сидя в его машине, и руки у меня не дрожали, потому что я был счастлив. Дрожать им полагалось бы от сомнения, только сомневаться в ту минуту я не умел, просто нажал «перевести» и сказал спасибо.

Домой я ехал с радио. Включил его сам, впервые с той ночи, и когда там запели что-то про любовь, которая не кончается, я не выключил, а даже прибавил. Дома поставил чайник на двоих и заметил это, только когда налил вторую кружку. Выливать не стал, пусть стоит.

Вечером я позвонил Ксюше, чтобы рассказать. Мне хотелось, чтобы это услышал кто-то ещё, кроме меня и кружки на столе. Ксюша молчала секунд десять, а потом попросила повторить фразу слово в слово, и я повторил, с удовольствием, медленно, вместе с интонацией.

— Глеб, — сказала она. — Это из чата. Из нашего, девичьего, у нас там ещё название дурацкое, с тремя котиками. Вера написала это шестого вечером, пока мы с Леной круг рисовали. «Если вернусь, а полка висит — выйду за него два раза». Мы смеялись. Лена ещё сердечко поставила.

Я спросил, кто мог видеть чат. Ксюша сказала, что никто, потом помолчала и попросила подождать, а через час перезвонила.

Скриншоты переписки она, оказывается, на третий день отправляла Ларисе, коллеге из своей бухгалтерии, потому что Лариса просила «всё, что может помочь». Лариса в прошлом году сама искала отца, нашла его в итоге в соседней области у какой-то женщины с огородом и с тех пор знала «хороших людей». Был у неё и знакомый, по имени Тимофей.

Ксюша договорила это ровно, как зачитывают квартальный итог, а потом замолчала надолго и сказала: «Глеб, это я виновата». Я ответил, что виноват тот, кто этим воспользовался, и сказал это, по-моему, вполне убедительно, но она мне не поверила, и я её понимал, потому что сам себе тоже не очень верил.

Деньги Тимофей назад не перевёл и на сообщения не ответил, две серые галочки так и не посинели. Лариса ответила длинно, в трёх абзацах, с обидой в каждом. Я стоял на кухне с телефоном в руке и чувствовал стыд, такой на объекте бывает раз в жизни: когда ты своими руками принял чужую халтуру, потому что очень хотел поскорее закрыть акт и поехать домой.

Думать я начал уже ночью, сидя на полу у коробок, и от этих мыслей стало хуже, чем от стыда. Валентина я поймал на целом круге, с фонариком и на корточках. Тимофея я не проверил ни на чём, вообще ни на чём, даже фамилию не спросил. Он сказал Верину фразу, и мне до того нужно было, чтобы она оказалась живой и смеялась где-то там надо мной и над полкой, что я не спросил, откуда он эту фразу взял. У любого грузчика, который принёс не ту коробку, я бы спросил это первым делом, а тут промолчал и заплатил двадцать тысяч за то, что Вера сама написала в чат бесплатно.

Вторая кружка, которую я налил днём, так и стояла на столе, остывшая, с плёнкой сверху. Я вылил её в раковину, вымыл и поставил в сушилку ручкой наружу, так всегда ставила Вера, а я всю жизнь ставил ручкой внутрь и не понимал, какая разница.

С этого дня я стал спрашивать «откуда». Вырвал лист из рабочего блокнота, написал на нём крупно, строительным маркером, «Откуда?» и прилепил малярным скотчем на холодильник, рядом с Вериной запиской про молоко, где было написано «молоко 3,2, не 1,5, Глеб, ты не на диете». Флешку я раз в несколько дней снимал с полки, вставлял в ноутбук, проверял, что всё читается, и ставил обратно на середину.