Глава 10

Как только вода в чайнике зашумела, Элеонора сняла его с буржуйки — хотелось тишины. Она всё чаще поглядывала на дверь, прислушиваясь к шагам за окнами. Гельмут Бреннер мог появиться в любую минуту.

Дом стоял неподалёку от станции, в сталинградском посёлке, где до войны жили железнодорожники. После боёв здесь уцелело лишь несколько домов, и теперь в них были расквартированы немецкие офицеры тыловых служб. Этот дом, например, состоял из двух половин с общими сенями. В одной разместились два интенданта, которых Элеонора встречала лишь по утрам, когда те отправлялись на службу. Возвращались они обычно поздно, иногда за полночь.

Вторую половину Бреннер выхлопотал для Элеоноры и привёз её сюда вместе со Славкой. Здесь были две небольшие комнаты. В первой, служившей одновременно кухней, стояла буржуйка, а в углу, за занавеской, находилась Славкина постель — два составленных плотно сундука с матрасом на крышках. Окно было забито фанерой. Во второй комнатке едва помещалась панцирная кровать. Там Элеонора спала — часто не одна. Несмотря на суровые условия, Бреннер любил оставаться у неё.

Буржуйка быстро нагревала комнату, но стоило огню погаснуть, как становилось холодно. Раз в два дня люди Бреннера приносили дрова. Когда их не хватало, Элеонора жгла доски от забора.

А возможно, её пробирал совсем другой холод. Она словно снова и снова оказывалась на ветру там, на крыльце того кирпичного барака. Холод, лай, выстрелы…

Теперь она поставила на стол две кружки, эмалированную и фаянсовую с отбитой ручкой, насыпала в эмалированную заварки из жестянки, что принёс в последний визит Бреннер, и залила кипятком. Потом села и стала ждать. Славка за занавеской спал, и женщина прислушалась, чтобы лишний раз увериться в этом.

Вскоре на крыльце заскрипели доски — Бреннер вошёл тихо, несмотря на свою ногу, которую чуть приволакивал. Шинель на нём была, как всегда, слишком чистая для этого города. Черные перчатки он стягивал неторопливо, по одному пальцу. Стоял в дверях и выжидающе смотрел на неё.

Элеонора поднялась со стула, легко подошла и приняла шинель. Повесила на гвоздь у двери. Повернулась к Бреннеру. Тот уже сидел за столом, вытянув больную ногу.

— Ты даже не улыбнулась, — заметил он. — Раньше всегда радовалась, когда я приходил.

— Раньше ты не прикрывался мной от пуль.

Бреннер помолчал, затем поднялся и подошёл к ней.

— Ты всё ещё сердишься из-за того случая в лагере? Эли, дорогая, прости меня. Я ведь знал, что тебе ничего не грозит.

Он взял её руки и принялся целовать. Элеонора не отстранилась, хотя ей стоило немалых усилий вытерпеть эти нежности.

— Я видел, как этот русский, Ростовцев, целился в меня, — продолжал Бреннер. — Но стоило ему увидеть тебя, и он опустил пистолет. Я ведь не ошибся, правда? Твой ухажёр скорее позволил бы пристрелить себя, чем причинил тебе вред.

— Он не мой ухажёр.

— Неужели? — Бреннер усмехнулся. — Тогда почему пожалел тебя?

— Потому что я была безоружна. Потому что я женщина.

— Сомневаюсь. — Он снова поцеловал её руку, затем выпрямился. — А этого беглого Ростовцева я всё равно найду. И повешу. Хотя нет, лучше пристрелю собственноручно. Как собаку.

Он произнёс это ласково, не сводя с Элеоноры глаз. Она понимала, чего он добивается: ждёт, что она испугается за Ростовцева, начнёт просить за него.

— Как пожелаешь, Гельмут, — спокойно ответила она и улыбнулась.

Бреннер внимательно наблюдал за Элеонорой. Сейчас он явно надеялся, что она выдаст себя хотя бы взглядом. Но Элеонора давно научилась не показывать ему своих чувств.

— Садись, чай уже заварился, — спокойно проговорила женщина.

Высвободив руки, она поставила перед ним кружку, а свою, пустую фаянсовую, отодвинула на край стола.

— А ты не будешь?

— Я уже пила, пока тебя ждала.

— Странная ты сегодня, Эли.

Бреннер так и не притронулся к чаю. Вместо этого обнял женщину за плечи. Элеонора позволила ему поцеловать себя и даже ответила на поцелуй, стараясь не поморщиться от резкого запаха одеколона. Он всегда душился слишком обильно, и теперь этот запах вызывал у неё почти что тошноту.

За занавеской скрипнул сундук. Элеонора покосилась туда и увидела Славку. Мальчик выглядывал из-за занавески и смотрел на них. Она незаметно махнула ему рукой, велев спрятаться. Славка послушался.

Ему всего пять лет, а он уже столько раз видел, как немец целует его мать. И она ничего не могла с этим поделать.

— Чай остынет, — сказала Элеонора, осторожно отстраняясь.

Бреннер вернулся к столу, взял кружку, подул на горячий чай, но пить не стал. Элеонора осталась возле печки.

— Что с тобой сегодня? — спросил он.

— Ничего, Гельмут.

— Ты какая-то нервная.

— Просто устала. Война кого хочешь доведет до крайности.

Бреннер ещё немного подержал кружку в руках, затем поставил её на стол.

— Позови сына.

— Зачем? — слишком поспешно спросила Элеонора.

— Хочу угостить мальчика. Позови.

— Он спит.

— Не спит. Я видел. — Бреннер повернулся к детскому углу и крикнул по-немецки: — Эй, мальчик! Иди сюда!

Славка не отозвался. Немецкой речи он не понимал.

— Слава, — тихо позвала Элеонора. — Подойди сюда, жужелка.

Занавеска отодвинулась, и из-за неё вышел заспанный Славка. Босой, в латаной рубашонке, он вопросительно смотрел на мать.

— Скажи ему, пусть подойдёт и выпьет этот чай, — предложил Бреннер с улыбкой.

— Он ещё маленький, Гельмут. Ему нельзя чёрный, спать не будет. Да и чай горячий.

— Ничего, остынет. Скажи ему.

Элеонора помедлила.

— Славочка, иди сюда. Дядя Гельмут хочет угостить тебя чаем.

Мальчик подошёл к столу. Бреннер взял свою кружку и протянул ему.

— Пусть пьёт из моей, — сказал он, не сводя глаз с Элеоноры.

Она почувствовала, как похолодели руки.

— Гельмут, у него своя кружка есть. Я сейчас налью. Я…

— Зачем? Здесь уже готовый чай. — Бреннер повернулся к мальчику и улыбнулся. — Бери, малыш.

Славка не понимал его слов, но протянутую кружку взял обеими руками.

— Мам, а он с сахаром?

— Не знаю, сынок, — едва слышно ответила она.

— А что же ты не знаешь? — Бреннер продолжал улыбаться. — Сама ведь заваривала.

— Я просто устала, Гельмут. День тяжёлый был.

— Тяжёлый? — переспросил он. — Эли, у тебя тёплая комната, есть дрова, хлеб, чай. Даже сахар. Ты представляешь, чего мне стоит всё это доставать? Другие женщины здесь о таком и мечтать не смеют.

— Я знаю. И благодарна тебе за это.

— Вот и хорошо. — Бреннер снова посмотрел на Славку. — Так почему же мальчик не пьёт?

Он повернулся к ребёнку, указал на кружку и произнёс по-русски с сильным немецким акцентом:

— Пей, пе-ей!

Потом полез в карман кителя.

— А вот и кое-что для тебя.

Он достал круглую жестяную коробочку с шоколадом, какие выдавали немецким лётчикам. Элеонора уже видела такие у Бреннера. Иногда он приносил их со склада вместе с сахаром и другими продуктами.

Бреннер открыл коробочку и протянул её мальчику.

— Шоколад, — сказал он по-немецки, улыбаясь. — Бери.

Славка сразу оживился. Перехватил кружку левой рукой, а правой потянулся за угощением.

И тут Элеонора выбила кружку из руки сына.

Та ударилась о ножку стола, покатилась по полу, расплескивая горячий чай. Часть попала Славке на босые ноги. Мальчик вскрикнул и отскочил, испуганно глядя на мать.

Бреннер медленно поднялся, опираясь ладонью о стол, подошёл к Элеоноре и тихо проговорил:

— Что это значит?

Она не успела ответить. Удар ладонью по лицу сбил её с ног. Элеонора упала на колени.

— Мама!

Славка бросился к ней, но Бреннер оттолкнул его. Мальчик отлетел к занавеске и расплакался.

— Прочь, щенок! Чтобы я тебя не видел!

Славка не понял немецких слов, но интонация была очень красноречивой, так что он тут же спрятался за занавеской.

Бреннер схватил Элеонору за ворот халата, рывком поднял и прижал спиной к стене.

— Что было в кружке?

— Ничего, Гельмут… — лепетала та, сглатывая слезы.

Он ударил её по другой щеке.

— Не смей мне лгать! Ты хотела меня отравить?

— Нет! Что ты такое говоришь?

— Тогда зачем не дала сыну пить? Зачем выбила кружку?

Элеонора молчала.

— Хорошо, — процедил Бреннер. — Сейчас я позову твоего щенка и заставлю слизать остатки чая с пола. А ты будешь смотреть. Если там ничего нет, ему ведь ничего не грозит, верно?

— Не надо, Гельмут! — Элеонора вцепилась в его рукав. — Прошу тебя, не трогай Славу!

— Тогда говори!

Она посмотрела на пролитый чай. Половик промок, возле ножки стола ещё оставалась небольшая лужица.

— Я подсыпала порошок от крыс, — призналась она едва слышно.

Бреннер разжал пальцы, отпуская её халат. Долго смотрел на неё, потом тихо спросил:

— Ты разве меня ненавидишь?

Элеонора промолчала.

Он ударил её снова. Она сползла по стене и осталась сидеть на полу, прижимая ладонь к разбитой скуле. Перед глазами всё плыло.

Элеонора ждала, что он ударит снова или достанет пистолет. Но Бреннер стоял неподвижно. Она слышала его тяжёлое дыхание, а из-за занавески — приглушённые всхлипывания Славки. Мальчик плакал, стараясь не привлекать к себе внимания.

— Эли… — вдруг ласково позвал Бреннер.

Она не ответила.

Он тяжело опустился перед ней на колени, придерживаясь рукой за стену. Элеонора невольно подняла глаза и с удивлением увидела слезы на его глазах.

— Прости, — проговорил Бреннер. — Я не хотел тебя ударить. Ты же знаешь, как сильно я тебя люблю.

Он осторожно убрал её ладонь от лица и поцеловал в щёку. Элеонора отвернулась, но Бреннер продолжал целовать её, торопливо и неловко, словно пытался загладить то, что только что сделал.

— Мы уедем отсюда, Эли. Обязательно уедем. У меня под Касселем хороший дом. Ты будешь там хозяйкой. И мальчишку заберём, я обещаю. Он вырастет в Германии, будет учиться, ни в чём не станет нуждаться. Станет настоящим немцем. Нация нуждается в укреплении, а твоя кровь…

— Гельмут, перестань…

— Нет, послушай! — Он взял её за руки. — Ты думаешь, мне легко здесь? Я ведь ради тебя на всё готов. Продукты со склада выношу. Если поймают, не знаю, что со мной будет. Чего тебе ещё не хватает?

Элеонора молчала.

— Я знаю, ты меня сейчас не любишь, — продолжал он уже тише. — Но это пройдёт. Ты привыкнешь ко мне. Вот увидишь, когда закончится война, у нас всё будет хорошо.

Он попытался заглянуть ей в глаза.

— Эли, ну скажи хоть что-нибудь.

Она смотрела на него и не узнавала человека, который несколько минут назад страшным голосом грозился заставить её сына пить отравленный чай. Теперь он стоял перед ней на коленях, плакал и всерьёз обещал им счастливую жизнь.

Но вот Бреннер снова переменился. Грубо поднял Элеонору с пола, подвёл к столу и повалил на столешницу. Она попыталась оттолкнуть его, но он перехватил её руки и принялся расстёгивать халат. Не справившись с застёжками, просто рванул ткань.

Элеонора отвернулась. Рядом с её рукой лежал кухонный нож, которым она недавно резала хлеб. Она нащупала рукоять и крепко сжала её. Бреннер ничего не заметил, припав губами к её обнажённой груди.

Она уже готова была пустить нож в ход, когда увидела Славку.

Мальчик выглядывал из-за занавески. Он больше не плакал, только смотрел на мать испуганными глазами.

Элеонора замерла. Если она сейчас убьёт немецкого офицера, сюда немедленно явятся солдаты. Её арестуют, а что сделают со Славкой? Кто защитит его, когда её уведут? На всём белом свете у него никого, кроме неё, не осталось.

Она снова посмотрела на сына. Славка стоял неподвижно, не понимая, что происходит и почему мать не зовёт его на помощь.

Пальцы разжались. Элеонора выпустила нож, упёрлась ладонью Бреннеру в грудь и остановила его.

— Не здесь, Гельмут. Не при ребёнке. Пойдём в спальню.

Бреннер оглянулся на занавеску, за которой стоял Славка, и отступил.

Элеонора приподнялась, запахнула разорванный халат и слезла со стола. Бреннер не сводил с неё глаз, пока она шла к спальне, и затем сразу последовал за ней.

У двери Элеонора остановилась.

— Славочка, ложись спать.

Она ещё немного постояла, прислушиваясь, затем, не глянув на своего гостя, который на самом деле и был тут хозяином, вошла в спальню. Бреннер закрыл за собой дверь.

Славка забрался на свою постель, подтянул колени к груди и накрылся одеялом почти с головой. Из соседней комнаты не доносилось ни слова, только несколько раз скрипнула кровать.

Стало темно, и Славка больше ничего не видел. Но спать не мог. Он лежал под одеялом и прислушивался, не позовёт ли его мама.

***

Степаныч натопил буржуйку так, что в комнате стало непривычно тепло. Мы устроились в общем зале, окна которого выходили в сторону наших позиций. Со стороны немцев, за коридором, неотлучно дежурили бойцы.

Столом служила дверь, уложенная на снарядные ящики. Степаныч разбирал мои московские гостинцы. На столе появились два белых батона, колбаса разных сортов, пятнадцать банок тушёнки и рыбных консервов, сахар и две пачки чая.

Когда же он развернул холстину и достал окорок, Ванька не выдержал:

— Убери, старшина! Или дай уже попробовать, а то я сейчас слюной захлебнусь, честное слово!

— Терпите, товарищ краснофлотец, — прокряхтел Коровин. — Всем хватит.

— Ну ты, Скрипач, даёшь! — восхитился Ванька. — Я и до войны так не питался! Честное флотское! У нас макароны с мясом давали, так ещё попробуй то мясо отыщи.

Степаныч тем временем нарезал окорок.

— Живут же в Москве! А мы воюем, чтобы и дальше жили.

Прозвучали эти слова тяжеловато.

— Там тоже голод, — сказал я. — Это я по специальному пропуску добыл и за большие деньги. Только не набрасывайтесь, братцы. Надо хоть на три дня растянуть. И другим отложить, Лешему с Кривошеиным. Им ещё до полуночи дежурить.

— Какие три дня?! — возмутился Ванька. — Скрипач вернулся, Герой Советского Союза! У нас праздник, а ты экономить собрался! Гуляем на все деньги!

— Вот завтра и узнаешь, какой праздник, когда опять сухари грызть придётся, — проворчал Степаныч, продолжая аккуратно резать окорок.

— Готово! — воскликнул Коровин. — К столу, товарищи!

Все подтянулись к роскошному столу. Ванька сел и сразу стал жевать. Рядом с ним Саян взял ломтик окорока, понюхал, съел и посидел с закрытыми глазами.

— А рыбки нету? — спросил вдруг Ванька с набитым ртом. — Селёдочки хоть. Флотскому без селёдки не праздник.

— Какой тебе селёдки, Семибородов? — удивился Степаныч. — Тебе окорок московский суют, а он — селёдки!

— Зачем рыба? — не понял Саян. Он открыл глаза и посмотрел на Ваньку странно, будто с жалостью. — Мясо есть. Рыбу тот ест, у кого мяса нет.

— Это у вас в тайге так. А у нас на Амуре рыба — друг человека…

— На, флотский, — протянул ломоть Коровин. — Лучшая рыба это колбаса. Ешь и помалкивай.

Я сидел, слушал их и отогревался. Двое суток дороги понемногу отпускали.

На гимнастёрке у Ваньки что-то блеснуло, и я только сейчас разглядел медаль «За отвагу».

— Это что у тебя? Когда успел? — искренне заинтересовался я и подался вперёд.

— А это пока ты по столичным ресторанам ходил. — Ванька повернулся и кивнул на Саяна. — И этому таёжному тоже такую дали.

— Поздравляю. Обоих.

— Ты нас поздравляешь! Ты лучше свою покажи. А правда, что она из чистого золота?

— Потом. Дай поесть.

Я ел и понемногу к своим приглядывался. Пока Степаныч разбирал мешки, точно кое-что упустил. Гришка сидел с краю и почти не ел. На голове белела повязка, закрывавшая ухо. Алия рядом с ним к аппетитно пахнущей еде вовсе не притронулась, держала в руках кружку с чаем и смотрела в неё.

— Гришка, а с ухом у тебя что? — спросил я.

Со своей-то снайперской группой еще толком и не успел поговорить.

— Да немец малость подправил. — Он потрогал повязку. — Кончик срезало.

— Неаккуратно, братец, работаешь, — нахмурился я. — Еще бы чуть-чуть… Где это тебя так?

— На вылазке. Там пушка из развалин долбила, вот мы и пошли её угомонить. Двух снайперов сняли. Вернее, Алия сняла. Я одного только зацепил, а она добила. И второго тоже она.

— Молодец, Алия! — Я посмотрел на девушку, та слабо улыбнулось, будто глодало ее что-то. — Задание же выполнили?

— С пушкой потом вообще непонятное вышло, — продолжил Гришка. — Мы уже в подвал отошли, а тут к немцам какие-то другие немцы пожаловали. И давай их из автоматов косить! Весь расчёт положили, охрану тоже. Мы с Алией своими глазами видели.

— Немцы, говоришь, своих перестреляли? — удивился я.

— Вот и мы не поняли! По-немецки орали, все в немецкой форме. А потом ушли, будто так и надо. Что там у них стряслось, чёрт разберёт.

Кажется, я догадывался, кто мог устроить эту перестрелку. Но делиться своими догадками пока что не стал.

— Ну а вы чего носы повесили? — спросил я. — Двух немецких снайперов уничтожили, сами живыми вернулись.

Гришка на этом ещё ниже опустил голову. Алия поставила кружку на стол.

— Да мы не вдвоём на задании были. Веник с нами ходил, — тихо сказала она. — И там остался.

— Как остался?

— Пушка по дому ударила. Крышу обрушила, а Веник под ней лежал. Мы его вытащить не смогли.

— Погоди… Куницын?!

— Он самый, — ответил Гришка. — Венька.

— Танцор наш, — заговорил Степаныч. — Сам напросился с ребятами на вылазку…

— Его никто не просил стрелять, — тихо сказала Алия. — Но он выманил снайперов. Они, похоже, за Алексеем охотились.

Я вспомнил, как Веник опробовал винтовку. Три выстрела по каске, два попадания. Потом балетный поправил очки и попросил ещё патронов. Я тогда решил, что из парня выйдет толк. Только вот повоевать ему толком не довелось.

— И ещё двое, — сказал Степаныч после паузы. — Фролов, из пополнения, ты его не застал, он у нас три дня пробыл. Осколком его при обстреле, и Береста Матвей.

В коридоре послышались тяжёлые шаги, и в зал вошёл Прохоров. В полушубке, раскрасневшийся с мороза, он остановился в дверях и нахмурился, оглядев заставленный продуктами стол.

— Это что еще такое?

— Так Скрипач вернулся, товарищ старший лейтенант, — поспешил объяснить Ванька. — Из самой Москвы. Вот, гостинцы привёз. Мы тут…

— Вижу, что вернулся. — Прохоров выдержал паузу и усмехнулся. — Я спрашиваю, почему на сухую?

Он расстегнул полушубок и достал из-за пазухи литровую бутылку тёмного стекла, плотно закупоренную пробкой.

— Спирт, что ли? — оживился Степаныч.

— Он самый.

— Да где ж вы его раздобыли, товарищ старший лейтенант?

— У Гнатюка взял. Был на командном пункте, заодно к нему заглянул.

Гнатюка, старшину из батальонного снабжения, знали все. Прижимистый мужик, у которого, как это говорил Ванька, зимой снега не выпросишь. Снабженец и правда был ко всем запросам уж очень строг.

— У Гнатюка?! — удивился Степаныч. — Да он за банку тушёнки удавится! А тут — спирт! Что ж вы ему такого предложили?

— Договорились, — уклончиво ответил Прохоров. — Давай разливай, старшина.

Он сел поближе к печке, снял шапку и протянул руки к теплу. Тут я и заметил, что на левом запястье у него нет часов. Хорошие были у него часы, с чёрным циферблатом, подарок отца. Прохоров ими дорожил и каждый день аккуратно заводил.

— Товарищ старший лейтенант, а часы ваши где? — в ту же минуту поинтересовался и Коровин.

— Потерял, — коротко ответил Прохоров.

— Странно, — заметил Степаныч. — Утром на командный пункт при часах уходили.

— Значит, там и потерял. — Прохоров посмотрел на старшину. — Разливать будем или допрашивать меня?

Степаныч усмехнулся, но вопросов задавать больше не стал. Все и так догадались, чем Прохоров расплатился за спирт.

Коровин разлил добытое по кружкам. Выпили, закусили московской колбасой. Степаныч довольно крякнул:

— Ух, хорошо пошло! Будто ещё одну печурку затопили!

— Гляди, Степаныч, не перегрейся, — хохотнул Ванька.

— Язык у тебя, что помело! — беззлобно отмахнулся старшина

— Ну что, Скрипач, — не выдержал Ванька, когда все немного насытились. — Показывай свою Звезду. Не томи!

Я достал из нагрудного кармана коробочку с наградой, открыл и поставил перед Ванькой.

— Ух, ты! — Он придвинулся ближе. — Настоящее золото? А потрогать можно?

— Трогай.

Ванька осторожно взял медаль, повертел в пальцах.

— И тяжёлая ведь! Ты погляди… Хлопцы, ну-ка, гляньте!

Награда пошла по рукам. Даже Алия, весь вечер сидевшая молча, заинтересовалась и улыбнулась.

— Красивая, — сказала она.

— Слушай, Скрипач, а Сталина-то ты видел? — спросил Ванька, дожёвывая колбасу.

— Видел.

— Близко?

— Как тебя сейчас.

Ванька даже жевать перестал.

— И разговаривал с ним?

— Маленько, — улыбнулся я.

— Да ну! — не поверил он. — И о чём?

— О снайперской работе. Товарищ главнокомандующий спросил, сколько немцев уничтожил.

— Сам Сталин? — не выдержав, переспросил Прохоров.

Я кивнул.

— Поздравил с наградой и сказал, мол, помните, товарищ Сотников, Сталинград надо удержать.

За столом притихли. Даже Ванька перестал жевать. Я тогда, конечно, в ответ ничего не обещал, а всё же зарок был ясен.

Потом Прохоров поднялся, взял бутылку и разлил остатки спиртного по кружкам.

— Ну что, товарищи, — сказал он. — Раз сам Сталин велел держать Сталинград, значит, будем держать. И никакая немецкая сволочь нас отсюда не выбьет!

Мы поднялись из-за стола.

— За Сталинград! — произнёс Прохоров.

— За Сталинград! — дружно ответили мы и выпили стоя, до дна.