Глава 11

Операция «Уран»

19 ноября 1942 года

Пока Сотников и его товарищи обороняли Сталинград, и Шестьдесят вторая армия Чуйкова стойко держала узкую полоску городского берега вдоль Волги, западнее, в донских степях, начиналось то, ради чего этот берег удерживали два с половиной месяца. В наступление готовились перейти войска трёх фронтов: Юго-Западного, Донского и Сталинградского. На бумаге замысел умещался в несколько строк, но по размаху ничего подобного Красная армия ещё не предпринимала. Сначала ударить с севера, от Дона, а на следующий день — с юга, от Сарпинских озёр. Прорвать оборону румынских и немецких войск, выйти им в тыл и двумя встречными ударами соединиться в районе Калача-на-Дону, примерно в восьмидесяти километрах западнее истерзанного города. Тем самым отрезать Шестую армию Паулюса от остальных немецких войск и запереть в окружении почти триста тысяч человек.

Операция получила кодовое название «Уран». В развалинах Сталинграда о готовящемся наступлении не подозревали ни советские, ни немецкие солдаты. А чем оно закончится, не взялся бы предсказать даже никто из командующих. Только Алексей Сотников знал, что произойдёт через четыре дня. Он помнил это из будущего.

Станица Клетская расположилась на правом берегу Дона, в полутораста километрах от Сталинграда. В ноябре сорок второго советские войска удерживали здесь плацдарм шириной шестнадцать километров и глубиной восемь. При этом до румынских окопов на отдельных участках оставалось всего восемьсот метров, так что противники вполне могли бы видеть друг друга, если б только попались один другому на глаза. Весь ноябрь, вот уже больше двух недель, по ночам через Дон переправлялись войска. Танки, артиллерия, грузовики и пехота перебрасывались через реку под покровом темноты и до рассвета скрывались в балках. Днём на плацдарме соблюдали строжайшую маскировку, чтобы не выдать сосредоточение войск немецкой авиаразведке.

Здесь готовилась к наступлению Двадцать первая армия генерал-майора Чистякова. За её позициями, в балках, сосредоточился Четвёртый танковый корпус генерал-майора Кравченко. Это он должен был после прорыва румынской обороны войти в образовавшуюся брешь и что есть силы совершить бросок на юг, к Калачу-на-Дону, навстречу войскам Сталинградского фронта.

Лейтенант Дубков, командир танковой роты сорок пятой бригады, входившей в корпус Кравченко, знал лишь свою ближайшую задачу: вслед за пехотой преодолеть румынскую оборону и выйти в степь. Дальнейшие приказы обещали передать уже в ходе наступления. Накануне вечером комбат зачитал боевой приказ при свете фонаря и тут же унёс в блиндаж. На руки никаких документов не выдавали, чтобы не допустить утечки сведений о готовящемся наступлении. Артиллерийская подготовка начиналась в семь тридцать, атака пехоты и танков — в восемь пятьдесят. Докладывать о ходе боя предписывалось каждый час.

Дубков принял командование ротой месяц назад, после боёв под Воронежем. Тогда две предыдущие машины двадцатитрёхлетнего лейтенанта сгорели, ещё четыре отправили в ремонт, и теперь под его началом оставалось всего четыре танка из десяти положенных по штату. Зато все четыре были оборудованы радиостанциями. Такими машинами в бригаде дорожили, особенно теперь, когда предстояло наступать на незнакомой местности и нужно было так или иначе поддерживать связь между экипажами.

Сам Дубков получил почти новую «тридцатьчетверку» с башней-гайкой выпущенную в сентябре на Сталинградском тракторном, наверное, одну из последних, которая сошла с конвейера, перед тем как враг вплотную подошел к стенам завода. Почему почти новую, потому что на шасси выпущенное в Сталинграде, установили башню снятую с омской тридцатьчетверки которая в бою словила два снаряда в моторное отделение, и сквозное в бок корпуса.

— Э-э! Да хлеб-то, что кирпич… Промёрз тут у меня, прямо в кармане.

Механик-водитель Чепурной, воевавший с июля сорок первого, в любом ожидании заводил разговор про еду. Пока он ворчал, дуя на замерзшие руки, Дубков знал, что всё в порядке.

На эти сетования никто, правда, не ответил. Стрелок-радист Гладышев, недоучившийся харьковский студент, и заряжающий Ведерников, деревенский молчун с руками-лопатами, служили в его экипаже всего лишь третью неделю. Всё это время Дубков гонял танкистов по боевым местам, отрабатывая действия на случай ранения или гибели кого-нибудь из экипажа. Гладышев дважды в день перебирался из своего отделения в башню и тренировался заряжать орудие на время, каждый раз ругаясь на тесноту. Ведерников на его жалобы не отвечал, а после тренировок молча проверял крепления снарядов в укладке, чтобы те не гремели на ходу. Да и вообще говорил он редко.

С ночи шёл снег, степь затянуло густым туманом. В балке намело по колено. Дубков ещё видел неясной громадой соседний танк, но следующая за ним машина уже терялась в белой мгле.

Ровно в семь тридцать за Доном загрохотала артиллерия. Отдельных выстрелов было не различить, всё слилось в сплошной гвалт. Над балкой с воем проносились снаряды, а впереди, за пеленой тумана, то и дело вспыхивало жёлтое зарево разрывов. Корпус танка мелко подрагивал. Гладышев зажал уши ладонями. Чепурной сидел, положив руки на рычаги, и беззвучно шевелил губами. Дубков не стал спрашивать, молится он или ругается.

Артиллерийская подготовка продолжалась, как и было предписано, восемьдесят минут. В восемь пятьдесят канонада оборвалась. После оглушительного грохота наступившая тишина показалась непривычной, но и она скоро оборвалась, ведь впереди уже заводились моторы. Пехота поднялась в атаку, танки непосредственной поддержки двинулись вместе с ней. А корпус Кравченко оставался пока что в балках, ожидая, когда пехота прорвёт румынскую оборону и откроет ему дорогу.

Примерно через час Чепурной, не оборачиваясь, спросил:

— Товарищ лейтенант, а если прорыва не будет?

— Значит, сами прорывать будем, — коротко ответил Дубков.

Отвечать снова никто не стал.

***

Юго-Западным фронтом командовал генерал-лейтенант Николай Фёдорович Ватутин. Опытный сорокалетний генерал, войну он встретил в должности начальника штаба Северо-Западного фронта, летом сорок второго командовал Воронежским фронтом, а в октябре возглавил вновь сформированный Юго-Западный, созданный специально для предстоящего контрнаступления под Сталинградом.

Именно его войскам предстояло нанести главный удар с севера. Пятая танковая армия генерал-лейтенанта Романенко наступала с плацдарма у Серафимовича, а Двадцать первая армия генерал-майора Чистякова — из района Клетской. Обеим армиям предстояло прорвать румынскую оборону и открыть путь танковым соединениям, которым надлежало как можно быстрее выйти к Калачу-на-Дону.

Основную подвижную силу фронта составляли три танковых корпуса: Первый под командованием генерала Буткова, Двадцать шестой генерала Родина и Четвёртый генерала Кравченко. Пока их машины стояли в укрытых от наблюдения балках, ожидая приказа выступать. От того, насколько быстро пехота прорвёт оборону, а танковые корпуса смогут выйти на оперативный простор, зависел успех всего наступления.

Командный пункт Юго-Западного фронта находился в глубоком тылу, за Доном. Первые донесения с плацдармов туда были обнадёживающими. Румыны выходили из окопов и блиндажей целыми взводами, сдаваясь в плен, а одна из артиллерийских батарей сложила оружие, даже не успев открыть огонь.

Однако вскоре сообщения с передовой пошли другие, тревожнее. За первой, шаткой линией румынской обороны наступающие наткнулись на немецкие подразделения, которые встретили их плотным пулемётным огнём. Продвижение замедлилось. Пехота увязала в глубоком снегу, а танки непосредственной поддержки один за другим подрывались на минах. Выяснилось, что расположение минных полей на разведывательных картах не соответствовало действительности. Пройдя четыре километра, и лишь на отдельных участках пять, пехота залегла под огнём противника. Наступление застопорилось.

Генерал Ватутин приказал танковым корпусам вступить в бой, не дожидаясь, пока пехота окончательно прорвёт оборону противника. Значит, танки поехали бы там, где стоят свои части, где земля сплошь заминирована и воздух горит от огня артиллерийских батарей. Значит, придётся неизбежно терять танки ещё до выхода на оперативный простор. Но другого выхода командующий не видел. К вечеру противник мог подтянуть резервы и укрепить оборону, а на следующий день и вовсе пришлось бы начинать всё сначала. Да и для столь же мощной артподготовки нужны были боеприпасы.

Однако командиры корпусов не спешили выполнять приказ. Сначала доложили, что готовятся к выдвижению. Прошло полчаса, но танки оставались на месте. Ещё через полчаса из штабов сообщили, что продолжают уточнять обстановку на участках ввода в бой. Командиры понимали, что их людей теперь, при увязнувшем наступлении отправляют на смерть.

Тогда Ватутин сам взялся за телефон. С командиром Двадцать шестого танкового корпуса генералом Родиным он разговаривал долго. Находившиеся в блиндаже штабные командиры слышали, правда, только его слова.

— Знаю про мины, — твёрдо говорил Ватутин. — Знаю про батареи. И прекрасно понимаю, каких потерь это будет стоить. Я все понимаю, Алексей Григорьевич.

С Бутковым разговор получился короче, а с Кравченко и вовсе занял пару минут.

Ватутин понимал их, всех троих. Они не боялись вступать в бой, но старались сберечь танки для главной задачи — стремительного наступления в глубину вражеской обороны. Каждый рассчитывал, что ещё немного, и пехота окончательно прорвёт румынские позиции. Тогда корпуса смогут двинуться вперёд, не растрачивая силы на преодоление укреплённых рубежей. Но Ватутин понимал и другое: ждать больше нельзя. Каждый потерянный час давал противнику время подтянуть резервы и закрыть образовавшуюся брешь.

Начальник оперативного отдела штаба, полковник с мясистым лицом, неделю назад прибывший из Москвы, подошёл к Ватутину и сообщил, что его срочно вызывает по ВЧ Верховный главнокомандующий. Ватутин взял телефонную трубку и поднялся со стула. Со Сталиным он всегда разговаривал стоя.

И теперь доложил обстановку коротко и без прикрас.

— Почему корпуса до сих пор не двинулись? — спросил Сталин.

— Командиры опасаются больших потерь, «товарищ Васильев», — ответил генерал Ватутин, называв главнокомандующего конспиративным псевдонимом. — Пехота ещё не завершила прорыв, минные поля не расчищены, артиллерия противника продолжает вести огонь. Приказ о наступлении отдан, но корпуса остаются на исходных позициях.

— И что вы предлагаете?

— Корпуса с места не сдвинуть, товарищ Сталин. Разве что расстрелять командиров.

На другом конце провода повисло молчание. Ватутин ждал ответа. Полковник, стоявший у стены, побледнел и не сводил с командующего глаз. Он прекрасно слышал последние слова Ватутина и, похоже, уже представлял, каким будет ответ Верховного.

Но Сталин молчал. Прошло несколько долгих секунд, прежде чем в трубке раздался его негромкий голос:

— Передайте командирам корпусов… Пусть им будет стыдно.

Разговор закончился.

Ватутин ещё некоторое время стоял с трубкой в руке, слушая короткие гудки. Потом положил её на аппарат и приказал дежурному связать его с командиром Двадцать шестого танкового корпуса генералом Родиным.

Когда соединение установили, Ватутин спросил, готов ли корпус к наступлению. Родин начал докладывать обстановку, но командующий прервал его:

— Алексей Григорьевич, я только что разговаривал с Верховным главнокомандующим. Доложил ему о положении на фронте и о причинах задержки вашего наступления. Товарищ Сталин выслушал меня и велел передать вам следующее: пусть вам будет стыдно.

В трубке повисло молчание. Ватутин подождал несколько секунд.

— Вы меня поняли, Алексей Григорьевич?

— Понял, товарищ командующий.

Ватутин положил трубку и велел соединить его с генералом Бутковым. Затем с Кравченко. Обоим он передал слова Сталина ровно и серьёзно, не добавив ни угроз, ни упрёков от себя.

И около полудня над степью заревели сотни танковых двигателей. Корпуса покидали свои укрытия и выдвигались к передовой, чтобы завершить прорыв румынской обороны и выйти на оперативный простор.

***

В балке у Клетской Гладышев снял гарнитуру шлемофона и крикнул, что комбат передал приказ наступать. Всем двигаться вперёд, через боевые порядки своей пехоты, без остановок.

Дубков переключился на связь с ротой.

— Я «Волга-один»! «Волга-три», «Волга-пять», «Волга-девять», приём! — вызвал он по позывным экипажи Шурыгина, Пестрякова и Горбаля. — Слушай мою команду! Завести моторы! Двигаться за мной уступом вправо, дистанция пятьдесят метров. Свою пехоту обходить, людей гусеницами не зацепить! Выполнять!

Он повернулся к механику-водителю:

— Чепурной, заводи! Всем Волгам-вперед!

Механик-водитель запустил двигатель. Следом заревели моторы остальных машин. Но почти сразу Дубков понял, что грохочут не только четыре танка его роты. Вся балка наполнилась рёвом двигателей. Им отвечали из соседних балок, справа и слева, и вскоре над степью стоял сплошной гул сотен танковых моторов.

— Мать честная! — выдохнул Чепурной. — Это сколько ж нас, товарищ лейтенант?

— Много, — коротко ответил Дубков. — Вперёд!

Примерно через полкилометра танки догнали нашу пехоту. Красноармейцы лежали в снегу растянутыми цепями, лицом к румынским позициям. Чепурной осторожно вёл машину между залёгшими бойцами, а Дубков, высунувшись из люка, щурился, глядя вниз, и следил, чтобы никого не зацепить. Пехотинцы поднимали головы, провожая танки взглядами. На шапках, плечах и спинах у них лежал снег. Одни поднимались и продвигались следом, другие оставались неподвижными, и Дубков не мог разобрать, прижаты они вражеским огнём или уже убиты.

Впереди сквозь туман замелькали вспышки пулемётных очередей.

— Осколочный! — крикнул Дубков, втягиваясь в люк.

Ведерников дослал снаряд в казённик орудия. Дубков довернул башню, поймал в прицел место, откуда вёлся огонь, и ждал команды мехвода. Минуты через две, Чепурной видя перед собой более, менее ровную местность, крикнул:

— Дорожка!

Это означало, что танк вышел к ровному участку пути, где раскачивание будет минимальным, что позволит наводчику сделать выстрел на ходу.

Удерживая цель в прицеле Дубков прокричал по внутренней связи:

— Короткая!

Эта команда означала, что нужно резко остановиться для прицельного выстрела. Одновременно с голосом лейтенант продублировал команду нажатием сапога на голову сидящего внизу мехвода.

Чепурной на мгновение остановил танк, и командир нажал спуск.

Выстрел! Вспышки исчезли.

Почти одновременно справа, метрах в ста, взметнулся столб снега и чёрной земли. Танк соседней роты резко дёрнулся, распустив гусеницу, развернувшись поперёк движения, и замер.

Мина.

— Правее, Чепурной! За головным держись, он уже прошёл! — нажав ногой на правое плечо мехвода, продублировал команду Дубков и переключился на связь с ротой. — Всем идти строго за мной! В сторону не сворачивать!

— Горбаль подорвался! — доложил Пестряков. — Горит! Экипаж выбирается!

— Не останавливаться! Пехота подберёт!

Перед второй линией траншей по броне башни защёлкали пули, словно град по железной крыше. Дубков захлопнул люк и, прильнув к прицелу, открыл огонь по брустверу, откуда били немецкие пулемёты. После нескольких выстрелов огонь оттуда прекратился.

— Есть, товарищ командир! Достали гадов! — обрадованно воскликнул Чепурной.

Танк с ходу полез на бруствер. Нос задрался, в прицеле вместо вражеских позиций видно было в эти секунды только небо. На мгновение машина замерла, затем тяжело перевалилась через земляную насыпь и ухнула вниз, чувствительно встряхнув экипаж.

Едва танк преодолел траншею, как в правый борт корпуса, под самую башню, ударил вражеский снаряд.

Броню пробило. Внутрь с визгом ворвались осколки снаряда и раскалённые куски металла. По боевому отделению словно ударили огромной кувалдой. Дубкова швырнуло на казённик орудия, лицо обожгло горячей пылью. На несколько секунд он ослеп и оглох. В ушах стоял пронзительный звон, а перед глазами плавали красные пятна.

Он замотал головой, пытаясь прийти в себя. Танк продолжал двигаться, мотор ревел, но в башне что-то изменилось. Никто не матюкался и не требовал срочно снарядов. Дубков проморгался и повернулся к заряжающему.

Ведерников сидел на своём месте, привалившись к казённику орудия. Голова его безвольно свесилась набок.

— Ведерников! — окликнул Дубков и тряхнул его за плечо. — Паша, мать твою!

Голова заряжающего мотнулась, но он не ответил. Под ватником справа расплывалось большое тёмное пятно. Дубков схватил его за ворот, потянул на себя и понял, что Ведерников мёртв.

— Чепурной! Живой?!

— Живой, товарищ лейтенант! — отозвался механик-водитель. Голос у него был натужный. — В плечо меня зацепило, в левое! Кровищи много, но терпимо!

— Машина как?!

— Идёт! Мотор работает! Только левой рукой хреново рычаг тянуть!

— Держи ход! Не останавливайся!

— Есть держать ход!

Мотор продолжал работать, танк шёл вперёд, значит, двигатель и ходовую снаряд не задел. Дубков чуть провернул башню вправо, затем влево. Механизм поворота работал, орудие тоже, судя по всему, уцелело. Выходило, что танк сохранил боеспособность, только вот одного человека в экипаже уже не было, а еще один истекал кровью.

— Гладышев! В башню, быстро! — приказал Дубков. — Ведерников убит. Займёшь его место!

Радист полез из своего отделения в боевое. Даже без спешки протиснуться между сиденьями и оборудованием Т-34 было непросто, а сейчас танк трясло на ухабах, и каждое движение давалось с трудом. К тому же место заряжающего до сих пор было занято.

— Давай, помогай! — крикнул Дубков.

Гладышев протиснулся из своего отделения в башню, и вдвоём они стащили Ведерникова с сиденья и с трудом уложили на крышки ящиков с боеприпасами, на которых стояли сами. Танк трясло на ухабах, тело погибшего то и дело сдвигалось, упираясь им в ноги. Гладышев занял место заряжающего. Он тяжело дышал, а руки заметно дрожали. Ведерников лежал у его ног, и Гладышев старался не наступать на товарища, но в тесной башне это удавалось не всегда.

— Осколочный! — приказал Дубков.

Гладышев потянулся за снарядом, но тот выскользнул из дрожащих рук и с грохотом ударился о днище. Радист выругался, торопливо подхватил тяжёлый снаряд и дослал его в казённик. Затвор с лязгом закрылся.

— Готово!

Три недели тренировок всё-таки не прошли даром. Дубков довернул башню, поймал в прицел пулемётные вспышки и нажал на спуск. Орудие грохнуло, танк всей громадой вздрогнул на гусеницах от отдачи. Однако почти сразу пулемёт снова заработал, только теперь левее прежней позиции.

— Сволочи! — процедил Дубков и выстрелил ещё раз.

Проверять результат он не стал. Впереди хватало других целей, а танк продолжал наступление.

— Чепурной, как рука? Работает?

— Работает, товарищ лейтенант, только всё хуже, — отозвался механик-водитель. — Левый рычаг тянуть тяжело. Силы нет, и плечо болит, зараза!

— Держись колеи, Чепурной. О поворотах предупреждать буду заранее.

Поворачивать почти не пришлось. Чепурной вёл танк по следам головной машины, Дубков стрелял по появлявшимся целям и прислушивался к переговорам в наушниках. Шурыгин продолжал движение, Пестряков тоже держался рядом в соседней машине. От Горбаля сообщений больше не было.

Постепенно огонь противника ослабел, а потом по броне и вовсе перестали щёлкать пули. Дубков насторожился. Он продолжал наблюдать за местностью через прицел, время от времени поворачивая башню, пытаясь разглядеть в тумане очередную траншею или противотанковую пушку. Но впереди никто не стрелял. Прошло минут пять. Наконец, Дубков откинул люк и высунулся из башни.

Туман постепенно редел, открывая заснеженную степь. Впереди больше не было ни траншей, ни проволочных заграждений. Только снег до самого горизонта, да ещё километрах в трёх темнела какая-то полоса — то ли хутор, то ли роща. Слева и справа, насколько хватало взгляда, сквозь остатки тумана двигались танки, постепенно разворачиваясь в широкий строй. Значит, прорвались. Румынская оборона осталась позади.

Дубков огляделся, отыскивая машины своей роты. Вот Шурыгин, чуть левее — Пестряков. Лейтенант ещё несколько секунд высматривал четвёртый танк и только потом вспомнил, что машина Горбаля осталась гореть у второй траншеи.

— Черт… — выругался он про себя. — Совсем голову стряхнуло…

Лейтенант посмотрел на часы. С момента, когда они завели моторы, прошло полтора часа. Всего полтора часа, чтобы преодолеть пять километров вражеской обороны. Внизу, на полу боевого отделения, лежал Ведерников, а Чепурной продолжал вести машину, превозмогая боль в простреленном плече.

— Гладышев, перевяжи Чепурному плечо, — приказал Дубков. — Пока есть возможность.

Радист, сжавшись и снова побледнев, перебрался в переднюю часть танка, достал перевязочный пакет и принялся за рану механика-водителя. Чепурной морщился, сквозь зубы ругался, но скорости не сбавлял, продолжая вести машину одной рукой.

В наушниках раздался голос комбата. Батальону приказывалось восстановить строй на ходу и продолжать наступление на юг, не останавливаясь до темноты. Впереди своих войск уже не было. Ближайшая задача — выйти к хутору Манойлину, разгромить встреченные части противника и перерезать пути их отхода. Дальнейшее направление движения обещали сообщить позднее.

Дубков задумался. Он, несмотря на свои двадцать три года, был опытен и обладал аналитическим складом ума. Зачем командование бросило в наступление сразу несколько танковых корпусов? Почему приказано идти без остановок, не ввязываться в затяжные бои и прорываться как можно дальше в немецкий тыл? Ведь Сталинград остался далеко восточнее. Если они идут на юг, значит, собираются обойти немецкую группировку с запада. А если навстречу им ударят наши с другой стороны…

От этой мысли у Дубкова даже дух захватило.

— Ребятушки, — обратился он к экипажу, — а ведь мы, похоже, немцам такую штуку готовим, что они вовек не забудут!

— Это какую же? — спросил переводивший дух возле Чепурного Гладышев.

— А ты сам подумай. Мы прорываемся на юг, в немецкие тылы. И никто нам толком не говорит, куда дальше пойдём. Секретность! А что, если наши ещё и с юга ударят? Тогда мы навстречу друг другу выйдем. Понимаете, что получится?

Гладышев несколько секунд соображал, потом недоверчиво переспросил:

— Это что же… Всю немецкую армию под Сталинградом окружить хотят?

— А почему бы и нет? — Дубков не смог сдержать улыбки. — Представляешь, Паулюса со всей его армией в мешок загнать!

Одной рукой он изобразил стягивающуюся горловину.

— Да ну?! — оживился Чепурной, кривя рот в болезненной и потому злой усмешке. — Это ж сколько фрицев разом прихлопнем!

— Если получится, немцам из этого мешка уже не выбраться!

— Вот это дело! — Чепурной даже рассмеялся, но тут же дёрнулся от боли в раненом плече и на несколько мгновений совсем замолк. — А то всё они нас окружали да окружали! Под Воронежем сколько наших полегло, сколько машин потеряли… Неужто теперь наша очередь пришла?

— Погоди радоваться, — сказал Дубков. — Может, я и ошибаюсь. Нам никто таких задач не объявлял. Пока приказ один — идти вперёд.

— А я верю, товарищ лейтенант! — упрямо ответил Чепурной. — Должны же мы им когда-нибудь за всё отплатить! И за Воронеж, и за Сталинград!

Дубков переключился на связь с ротой.

— «Волга-три-пять»! Держаться за мной! — потом обратился к экипажу. — Чепурной, продолжаем на юго-запад, к Манойлину. Скорость не сбавлять!

— Есть, товарищ лейтенант! — отозвался механик-водитель и, поморщившись от боли в плече, поддал газу. — Ну, держитесь, гады! За Сталинград мы вам ещё покажем!

Впереди до самого горизонта раскинулась убеленная степь. По ней, вздымая снежную пыль, двигались десятки танков. За ними шли новые колонны, и казалось, что этому нескончаемому потоку боевых машин не будет конца.

Три уцелевших танка роты Дубкова шли вместе со всеми, всё дальше углубляясь в немецкий тыл.