Глава 12

г. Астрахань,

эвакуационный госпиталь

ноябрь 1942 года

Инструктор Коротков передавал текст на телеграфном ключе, соединённом проводом с учебным зуммером. Зуммер выдавал короткие и длинные сигналы азбуки Морзе, а двенадцать курсантов, все из пациентов госпиталя, торопливо записывали услышанные буквы. Старший лейтенант работал правой рукой, а деревянным протезом левой придерживал лист с текстом, чтобы тот не сползал со стола. Железная печка раскалилась докрасна, но у входа, где стоял часовой с винтовкой, всё равно сильно тянуло холодом. Девушки сидели в шинелях, накинутых поверх госпитальных халатов.

Таня сидела во втором ряду и заметно волновалась. Когда она пришла впервые и стала проситься в группу, то пообещала за две недели выучить азбуку Морзе. В тот же вечер Зоя принялась её натаскивать: называла буквы, а Таня должна была отвечать точками и тире. И на следующий день она до вечера упражнялась, выстукивая карандашом по спинке койки разные сочетания, пока Клава не пригрозила отобрать карандаш.

И вот сегодня Таня впервые принимала передачу на слух вместе с остальными курсантами. Таня ещё не успевала узнавать буквы по сочетаниям точек и тире. Пока она вспоминала одну, Коротков уже передавал следующую, и приходилось торопиться, чтобы не отстать. В четвёртой группе Таня пропустила букву, в шестой — ещё две. Она попыталась прослушать всё в уме снова, но только окончательно сбилась и, ругая сама себя, просто оставила в тетради пустые места.

Справа от Тани сидела Зоя. И вот, что странно, она тоже едва успевала записывать буквы, хотя занималась у Короткова гораздо дольше подруги. Сначала ещё справлялась, но когда преподаватель увеличил скорость, стала пропускать знаки, сердито кусала карандаш, а потом и вовсе перестала писать, пытаясь хотя бы на слух разобрать передаваемые группы. Соседка слева сломала грифель и беспомощно смотрела в тетрадь, не решаясь отвлечь кого-нибудь и попросить карандаш.

Коротков закончил передачу, прошёл между столами и собрал листы. Проверял он их стоя, по очереди раскладывая перед собой и придерживая деревянным протезом в кожаном чехле. На Таниной работе задержался, ещё раз просмотрел записанные группы и поднял глаза на девушку.

— Краузе, пять ошибок. Все в четвёртой и шестой группах. Азбуку вы пока знаете плохо. Вместо того чтобы сразу узнавать буквы на слух, начинаете вспоминать точки и тире. А когда пропускаете знак, пытаетесь восстановить его по памяти и теряете следующие. Так дело не пойдёт. Не успели принять букву — оставляйте пропуск и слушайте дальше. В эфире никто ждать вас не станет. Но для пятого дня результат неплохой. Через две недели, как договаривались, проверю уже всерьёз.

— Поняла, товарищ старший лейтенант, — ответила Таня, чувствуя, как горят щёки.

— У остальных от трёх до двенадцати ошибок, так что ни радоваться, ни огорчаться не будем. — Коротков положил листы под пресс-папье. — А сейчас упражнение посложнее, для тех, кто занимается не первую неделю. Новички тоже послушают. Не справитесь — ничего страшного, всему своё время.

Он кивнул сержанту из разведотдела, что курил у входа. Тот затушил «козью ножку» о каблук и вышел из палатки. Через минуту вернулся уже с Бертольдом, пропустил немца вперёд и устроился возле входа так, чтобы всё время держать его в поле зрения.

Бертольд был одет в советскую шинель без знаков различия. Осунувшийся, с тёмными кругами под глазами, он выглядел уставшим, но по привычке виновато улыбался. Немец сел на табурет перед курсантами и сложил руки на коленях.

— Радиоразведчик должен уметь принимать не только морзянку, — начал Коротков. — Немцы пользуются и радиотелефонной связью, особенно в авиации и танковых частях. В пехоте тоже. Иногда передают сообщения открытым текстом, но говорят быстро, используют позывные, сокращения и условные обозначения, а также внутренний жаргон рода войск. Поэтому одного знания немецкого языка мало. Нужно ещё понимать, как противник ведёт радиообмен. Бертольд служил радистом в немецком пехотном полку и сейчас покажет вам несколько примеров. Товарищ Краузе нам будет переводить.

Бертольд заговорил по-немецки, медленно, делая паузы, чтобы Таня успевала переводить. Она объясняла девушкам, что для лучшей разборчивости в эфире немецкие радисты при необходимости передают слова по буквам, заменяя каждую букву условным названием: «Антон», «Берта», «Цезарь», «Дора».

Бертольд произнёс по-немецки длинное распоряжение, которое командир роты мог передать своему радисту. Таня перевела его без запинки. Немец выслушал, покачал головой и что-то добавил.

— Перевела я правильно, — пояснила Таня курсантам. — Только Бертольд говорит, что в эфире так длинно не разговаривают. Там каждая лишняя секунда позволяет противнику засечь передачу или перехватить сообщение. Поэтому пользуются короткими командами, позывными и установленными выражениями.

Затем Бертольд привёл пример из работы немецких миномётчиков. Перед наступлением им выдают схему местности, где отмечены цели и подготовлены данные для стрельбы. Если телефонную линию перебьёт, приказ можно передать по радио. При этом не понадобится каждый раз называть координаты или объяснять, куда наводить миномёты.

— Fuchs von Adler. Ziel sieben. Feuer. Kommen! — произнёс он.

— «Фукс», это «Адлер». Цель номер семь, огонь. Приём, — перевела Таня. — Бертольд говорит, что это пример условного приказа. Миномётчики уже знают, где находится седьмая цель, и имеют данные для стрельбы.

— А мы-то не знаем, куда они собрались стрелять, — заметила Зоя. — Какой от такого перехвата толк?

Рассказывая в палате о занятиях, она всегда отзывалась о старшем лейтенанте с похвалами, бывало, почти восторженно, но теперь хмурила брови так, будто усомнилась — тому ли они здесь учатся?

— Пока не знаем, — согласился Коротков. — Зато записали позывные и время передачи. Если наши наблюдатели сообщат, куда немцы открыли огонь, можно будет сопоставить сведения. А если этот номер цели встретится в следующих перехватах, мы уже будем знать больше.

— Значит, мало просто перевести? — спросила Зоя.

— Перевести — полдела. Нужно ещё понять, что за этим стоит. Иногда одна короткая передача ничего не даёт, а вот несколько таких сообщений помогают разобраться в действиях противника.

Бертольд привёл ещё несколько примеров немецкого радиообмена. Таня внимательно слушала, записывала незнакомые выражения, иногда просила повторить. Немецкий военный язык оказался сложнее, чем она предполагала. Но именно это её теперь и заинтересовало.

— Вернёмся к морзянке, — сказал Коротков. — Сержант Полуэктов до разведотдела три года работал на ключе. Он и Бертольд сейчас передадут вам четыре короткие группы. Буквы в них будут одинаковые, только в разном порядке. Кто именно передаёт, вы не увидите. Записывайте всё, что услышите. А если заметите какие-нибудь особенности передачи, обязательно скажите.

Коротков, несмотря на увечье, ловко повесил на натянутую через палатку верёвку кусок брезента, будто штору, закрыв от курсантов стол с телеграфным ключом. Сам встал сбоку, откуда видел обоих радистов. Порядок передачи он назначил заранее и теперь только кивал, указывая, кому начинать.

Полуэктов и Бертольд по очереди работали на одном ключе, соединённом с учебным зуммером. Таня внимательно слушала и записывала буквы. Вторая группа показалась ей немного необычной. Перед одним из знаков передающий словно на мгновение задумывался. Когда прозвучала четвёртая группа, она услышала такую же задержку.

Закончив упражнение, Коротков собрал листы и просмотрел записи.

— В основном справились. А теперь скажите, заметил кто-нибудь разницу в работе наших радистов?

Слушатели молчали.

— Товарищ старший лейтенант, — подняла руку Таня. — Мне кажется, вторую и четвёртую группы передавал один человек. А первую и третью — другой.

— Почему вы так решили?

— Буква «эр» встречалась во всех четырёх группах, по два раза. Но во второй и четвёртой перед ней каждый раз была небольшая задержка. Сначала я подумала, что случайно, а потом ещё три раза услышала. А в первой и третьей группах такой задержки не было.

Коротков сверился с листком, на котором записал порядок передачи.

— Любопытно. Давайте проверим. Ещё две группы, только теперь попробуйте определить, на какие из предыдущих они похожи.

За шторой снова заработал ключ. Таня слушала, стараясь не отвлекаться на скрип карандашей и шорохи в палатке. Первая группа прошла ровно, а во второй перед буквой «эр» снова появилась знакомая задержка.

— Первая похожа на первую и третью, — сказала Таня. — А вторую передавал тот же человек, что вторую и четвёртую раньше.

Коротков посмотрел в листок и поднял глаза на Таню.

— Правильно, Краузе. Все шесть определили верно.

Он снял брезент с верёвки.

— Первую и третью передавал сержант Полуэктов. Вторую и четвёртую — Бертольд. В повторном упражнении порядок был тот же.

Бертольд удивлённо посмотрел на Таню, затем усмехнулся и что-то произнёс по-немецки.

— Он говорит, что ещё в учебной роте инструктор замечал у него эту задержку перед «эр», — перевела Таня. И, чуть замявшись, добавила: — Он давно пытался от неё избавиться и думал, что уже получилось.

Коротков положил Танин лист отдельно от остальных.

— Это называется радиопочерк, — объяснил он курсантам. — У радистов бывают свои особенности работы на ключе. Кто-то торопится, кто-то растягивает паузы, кто-то отдельные знаки передаёт немного иначе. Опытный радиоразведчик иногда узнаёт знакомого оператора даже после смены позывного. Правда, одного такого признака мало, наблюдения нужно подтверждать.

Он снова посмотрел на Таню.

— А вы, Краузе, молодец. После занятия останетесь, поговорить надо.

***

Зоя, разумеется, тоже задержалась. Сначала она принялась искать под столом карандаш, который на самом деле держала в руке, потом стала поправлять халат. Коротков наблюдал за её стараниями и, наконец, не выдержал:

— Зоя, сходите к старшине, попросите мела. У нас почти весь вышел. А с товарищем Краузе мне поговорить надо.

— Есть, товарищ старший лейтенант, — вздохнула Зоя, поняв, что подслушать интересный разговор не удастся.

Она поднялась и, несколько раз многозначительно оглянувшись на Таню, вышла из палатки.

Коротков предложил Тане снова сесть и устроился напротив.

— Скажите мне, Татьяна Германовна, вы действительно хотите в радиоразведку — или вам лишь бы в армию попасть?

— В радиоразведку, товарищ старший лейтенант. Я ведь ради этого и занимаюсь.

— Тогда послушайте, что вас ждёт. Здесь я вам по несколько минут на ключе стучу, а на настоящем посту придётся часами сидеть в наушниках и слушать эфир. Немецкая станция может долго молчать, а потом выйти на связь на одну-две минуты. Не успеете принять — всё, упустили. И никто ради вас повторять не станет. Помехи, треск, наложение эфира, да ещё часть сообщений зашифрована. А записать нужно точно, до последней буквы.

Коротков выложил всё это раздельно, слово к слову, будто повторял сложную формулу. Потом помолчал и продолжил:

— Допустим, вчера вы слышали в немецкой радиосети три станции, а сегодня восемь. Что это значит? Может, противник подтянул новые части. А может, те пять вчера просто молчали. Разбираться будут специалисты, которые обрабатывают ваши перехваты. Но сначала вы должны всё правильно услышать и записать. Ошибётесь с позывным — и какую-нибудь станцию припишут не той части. А там уже и выводы сделают неверные. Понимаете, какая ответственность?

— Понимаю, товарищ старший лейтенант, — глухо и серьёзно ответила Татьяна.

— Надеюсь. Потому что пока азбуку вы знаете плохо. Десять дней на подготовку у вас остаются, никаких поблажек не будет. Но сегодня вы сумели услышать то, чего не заметили даже те, кто занимается уже месяц. У вас хороший слух, Татьяна Германовна, и, главное, редкая способность замечать такие мелочи. Да ещё немецкий знаете. Если научитесь уверенно принимать передачи, из вас может получиться хороший… Даже отличный радиоразведчик.

— Значит, возьмёте меня? — не удержалась Таня.

— Учить возьмусь, — поправил Коротков. — А остальное от вас зависит. И предупреждаю сразу: гонять буду наравне со всеми. Даже больше.

— Не подведу, товарищ старший лейтенант!

— Вот это мы ещё посмотрим, Краузе, — усмехнулся он. — Я доложу о вас, — продолжил Коротков. — Попрошу, чтобы после госпиталя вас направили на подготовку в радиоразведку. Обещать ничего не могу, решать будут не здесь. Но основания у меня теперь есть. — Он помолчал. — А пока вы пациентка, и последнее слово за врачами. Врач у вас кто, Лобастов?

— Лобастов, — с опаской подтвердила Татьяна.

— Так вот, разрешил вам заниматься по два часа в день. И ни минутой больше! В октябре двоих моих курсантов отстранил по состоянию здоровья. Так что если почувствуете себя плохо, сразу говорите. И не вздумайте скрывать. Лобастов с этим строг.

Таня поблагодарила преподавателя и вышла во двор. Небо затянуло низкими серыми тучами, с Волги тянуло холодной сыростью. У крыльца её ждала, кутаясь в шинель, Зоя.

— Ну? — набросилась она на подругу с вопросами. — Чего сказал?

— Сказал, что азбуки я ещё толком не знаю.

— Танька! Да говори уже!

— Обещал за меня похлопотать. Хочет, чтобы меня в радиоразведку взяли, на дальнейшую подготовку!

— Да ты что?! — Зоя просияла и бросилась её обнимать. Тут же охнула от боли в плече, но подругу не отпустила. — Вот это да, Танюха! А я тебе говорила, что у тебя получится!

— Погоди радоваться. Неизвестно, что начальство решит.

— Решит! Куда оно денется!

***

Госпиталь занимал трёхэтажное здание бывшего училища. Вернувшись с занятий, Таня уже в вестибюле увидела военврача третьего ранга Лобастова. Павел Ильич стоял у окна, выходившего на Волгу, но, едва услышав её шаги, обернулся. Значит, ждал именно её.

Среднего роста, немного сутулый, он был, как всегда, в белом халате на завязках.

— Татьяна Германовна! А я вас ищу.

— Я на занятиях была, Павел Ильич, — девушка попыталась проскочить мимо, но врач ненавязчиво преградил ей дорогу.

— Знаю. То есть предполагал. — Лобастов достал из кармана небольшой плоский свёрток из газетного листа. — Вот, это вам.

Таня взяла и тут же с любопытством развернула. Внутри лежали небольшая записная книжка в чёрном коленкоровом переплёте и почти новый, аккуратно заточенный карандаш. Не огрызок, каким ей приходилось пользоваться на занятиях, а длинный, с блестящей фабричной маркировкой.

— Новенький, — нечаянно вслух произнесла она и тут же себя одёрнула.

Совсем как девчонка!

— Вы на чем придется пишете, — сказал Лобастов, немного смущаясь. — Вот и подумал, что для занятий пригодится.

Таня повертела в руках записную книжку и карандаш. Подарок был неожиданным и приятным. Видно, Павел Ильич заранее позаботился, где раздобыть такую редкость.

— Спасибо вам, Павел Ильич! Очень кстати. Я уж на обёртках от бинтов писать наловчилась, да много ли на них запишешь?

Лобастов заметно повеселел.

— Я вот ещё что хотел предложить, — начал Лобастов, немного смущаясь и переступая с ноги на ногу. — Может, вечером прогуляемся? Если вы не очень устали, конечно. Во дворе дорожку расчистили, воздух свежий…

— Свежий? — усмехнулась Таня. — Да тут рыбой за версту пахнет!

— Ну, рыбой, — согласился врач. — Зато можно спокойно погулять, поговорить.

— А здесь нам разве разговаривать запрещают?

— Просто… мне хотелось бы с вами наедине.

— Ох, Павел Ильич! — засмеялась Таня. — Дмитрий Александрович, Коротков, мне сегодня строго велел не скрывать от вас, если устаю. А я после занятий и правда устаю. Не хочу, чтобы вы меня отстранили, как тех двоих в октябре. Чтобы потом только в палате лежать…

Лобастов улыбнулся, но, как видно, отступать не собирался.

— И всё-таки, Татьяна Германовна, когда же вы найдёте для меня свободный вечер?

На этот раз он спросил совершенно серьёзно. Таня помедлила с ответом. Как бы ни было приятно внимание молодого врача, давать надежду было бы нечестно.

— Павел Ильич, вы хороший человек. И хирург, говорят, замечательный. Зоя мне все уши прожужжала, какие у вас золотые руки. Только не тратьте, пожалуйста, на меня время.

— Почему? Я… вам настолько неприятен?

— Ну что вы! — Таня улыбнулась. — Наоборот. Просто не хочу морочить вам голову.

— А если мне самому хочется за вами ухаживать?

— Боюсь, ничего хорошего из этого не выйдет.

Лобастов помолчал, разглядывая её лицо.

— Значит, у меня совсем нет надежды?

Таня отвела взгляд. Ей было немного жаль этого доброго, неловкого человека, но обнадёживать его она не собиралась.

— Не сердитесь на меня, Павел Ильич. Вы обязательно ещё встретите хорошую девушку. Только присмотритесь повнимательнее, их вокруг немало.

— Я, кажется, понял, — тихо произнёс врач.

— А за подарок ещё раз спасибо. Очень уж вы меня порадовали.

Она улыбнулась ему на прощание и направилась к лестнице. Под ключицей неприятно потянуло, и Таня взялась за перила свободной рукой. Подаренный карандаш и книжку она сжимала в другой.

***

Когда Таня вернулась в палату, Клава в очередной раз рассказывала про свою зенитную батарею. Говорила громко, как привыкла за полгода службы у орудия, и нисколько не смущалась, когда соседки просили её не кричать.

— А у нас на батарее Любка-наводчик за командира взвода замуж вышла, — расписывала на всю палату Клава. — А тут к нам новенькую телефонистку прислали, молоденькую, хорошенькую, бровь дугой, в глазах искра. И муженёк её всё возле телефона крутится и крутится. То связь проверить, то приказ передать. Жена смотрела-смотрела, потом не выдержала: «Ты чего это с ней целыми днями разговариваешь, а мне двух слов сказать не можешь?» А он ей: «Так у нас служебная связь!» Представляете, что она ответила? «А со мной, значит, связь потерял? Ну, я тебе сейчас восстановлю!»

Девушки звонко засмеялись.

— Танька! — заметив подругу, окликнула Клава. — А ты чего время у связистов теряешь? Шла бы к нам, в зенитчицы! Людей на батарее не хватает, а ты девка грамотная, сообразительная. Я бы тебя к дальномеру пристроила, научила самолёты обнаруживать!

— Подумаю, Клава, — улыбнулась Таня. — Вот азбуку Морзе выучу и сразу к тебе.

— Ох, смотри, не опоздай! — погрозила ей пальцем Клава. — А то всех немцев без тебя посбиваем, тебе ни одного не достанется!

Таня сняла шинель, села на койку и положила подаренные записную книжку и карандаш на тумбочку. Зоя тут же заметила обновки.

— Ого! Это откуда у нас такое богатство? — Она взяла карандаш, повертела в пальцах и прищурилась. — Совсем новенький! Где раздобыла?

— Подарили.

— Кто это у нас такой щедрый? — в голосе подруги нарастал холодок.

— Да один знакомый…

Зоя прищурилась, посмотрела на Таню и вдруг выпалила:

— Ну говори уже… Лобастов?! Да?!

Таня не удержалась от улыбки и кивнула.

— Ах ты, хитрюга! — вмешалась в разговор Клава. — Так и знала, что неспроста он вокруг тебя крутится!

— Нет, вы только на неё посмотрите! — Зоя подняла подаренную записную книжку, показывая соседкам. — За одной мужчины ходят, подарки носят, а другая второй месяц на койке лежит, и хоть бы кто кусочек сахару принёс! Хоть бы одну конфетку!

— Так ты Лобастову и скажи! — расхохоталась Клава со своей койки. — Чего нам-то жалуешься?

— Да он меня в упор не видит! — возмутилась Зоя. — Я уж перед ним и так, и этак крутилась, и улыбалась, и глазки строила! Осталось только из-за печки с приплясом выскочить!

Девушки дружно засмеялись. Зоя обиженно поджала губы, но ненадолго. Подсела к Тане на койку и спросила уже тише:

— Тань, ну объясни мне, что в тебе такого? Почему, к примеру, к тебе мужики тянутся?

— Немецкий вот знаю.

— Да я серьёзно!

— И я серьёзно, — улыбалась Таня.

— Танька, ну тебя!

— Да откуда ж мне знать, Зоя. Не бегаю я за ними.

— Вот! — Зоя подняла палец. — Ты не бегаешь, ну так они сами к тебе липнут. А мне, выходит, самой бегать придётся! Где справедливость?

Таня рассмеялась, и Зоя не выдержала, тоже прыснула. Но вскоре посерьёзнела и заговорила уже совсем другим тоном:

— Ты бы видела, какой он человек! На днях санитаров не хватало, так он сам за носилки взялся. А швы как аккуратно накладывает! Прямо вышивает, а не шьёт. Я на перевязках всё на руки его смотрю. А он меня спрашивает: «Вы чего, Зоя, так внимательно следите? Боитесь?» Я каждый раз говорю, что боюсь. А сама думаю: господи, хоть бы он ещё чего-нибудь спросил! Да хоть о погоде!

Таня с удивлением посмотрела на подругу. Вот тебе и Зойка! Давно по доктору сохнет, а она ничего не замечала. Хороша разведчица!

— Зоя, а ты ему хоть намекала, что он тебе нравится?

— Ты с ума сошла?! Я же девушка!

— Зойка, да ты пойми, он же врач. Ты к нему на перевязку приходишь, он тебе плечо осматривает, а ты сидишь и глазки строишь. Он, небось, думает, что у тебя от выздоровления настроение хорошее. И в ум ничего другого не возьмёт.

— Да?.. А что мне делать-то? — растерялась Зоя. — Не признаваться же первой!

— Зачем признаваться? Ты с ним хоть раз просто так разговаривала? Не про рану, не про перевязки?

— Да когда же? Он вечно занят.

— Вот и спроси, как он сам-то поживает. Мужчинам ведь тоже приятно, когда о них кто-нибудь заботится.

Зоя задумалась, потом подозрительно покосилась на подругу.

— Тань, а ты откуда всё это знаешь? По тебе и не скажешь, да ты и сама вот говоришь, ни за кем не бегаешь…

— Я же тебе говорила, немецкий преподавала, — совершенно серьёзно ответила Таня, но потом не выдержала и прыснула от смеха.

— Да ну тебя! — Зоя рассмеялась, но тут же посерьёзнела. — А если он всё-таки догадается?

— Так ты же только что жаловалась, что он никак догадаться не может! Ну?

— Ох, Танюха, легко тебе говорить…

Таня невольно вспомнила Алексея. Подруге она, конечно, советов надавала, а сама даже не знала, что Алексей к ней чувствует. Он ведь ей ничего не обещал. Таня повертела в пальцах подаренный карандаш и убрала его к записной книжке.

Примерно через час Зоя попросила у Клавы карманное зеркальце. Долго разглядывала себя, поправляла волосы, потом распустила косу и заплела заново.

— Ты куда это так прихорашиваешься? — поинтересовалась Клава.

— На перевязку.

— А я думала, замуж собралась! Перевязки же с утра!

— Что-то болит, тянет аж от самой груди, вот и пусть доктор посмотрит… — Зоя пропустила насмешку мимо ушей. — Ой, девки! А помады ни у кого не найдётся?

— Помады?! — Клава даже присвистнула. — Тут бы свёклы кусочек раздобыть, губы подкрасить, да и той нет!

— А я бы раздобыла, — подала голос соседка с дальней койки. — Да только свёклу лучше съесть!

Палата дружно рассмеялась.

— Ну вас! — фыркнула Зоя, возвращая зеркальце и покусывая губы. — И без помады обойдусь.

— Конечно, обойдёшься! — подхватила Клава. — Ты же к хирургу идёшь, плечо показывать, а не губы!

Зоя показала ей язык и вышла под новый взрыв смеха.

Около семи вечера в палату заглянула дежурная медсестра.

— Девушки, к половине восьмого всем быть на местах. Буду палаты обходить, чтобы потом никого не искать!

Однако в четверть восьмого Зоя всё ещё не вернулась. Таня поднялась с койки и отправилась за подругой в перевязочную.

***

Перевязочная хирургического отделения находилась на первом этаже, в бывшем кабинете завуча. У стены стоял шкаф с перевязочными материалами и биксами, возле окна примостилась кушетка, накрытая клеёнкой. Над столом горела электрическая лампа под металлическим абажуром. Окно, выходившее на Волгу, было завешено одеялом для светомаскировки. Дверь сюда никогда не запирали.

Лобастов снял с Зоиного плеча повязку, осмотрел заживающую рану, осторожно ощупал рубец.

— Ну что ж, Зоя Петровна, всё у вас хорошо. Бинт больше не нужен.

— Как это — не нужен? Болит же…

Зенитчица Зоя здорово растерялась, даже брови встали домиком. Это что Павел Ильич хочет сказать, ей больше сюда не ходить?

— А вот так. Открытой раны нет, чего зря бинты переводить? Теперь будем разрабатывать и восстанавливаться.

— Ну и прекрасно! — быстро нашлась девушка. — Значит, здорова как лошадь. Давно пора меня на фронт отправлять, а то только казённый хлеб перевожу.

Сказав это, она хитро посмотрела на доктора.

— Успеете ещё на фронт, — ответил тот, убирая снятый бинт.

Зоя заметила, что Лобастов сегодня непривычно грустен. Обычно он охотно поддерживал её болтовню, а теперь даже на шутки не отвечал.

— Павел Ильич, вы чего такой невесёлый? Не из-за Татьяны ли? — вдруг прямо спросила девушка.

Врач поднял на неё глаза и тут же опустил, смущенно пробормотав:

— С чего вы взяли?

— Ой, да бросьте! У вас на лице всё написано.

Лобастов смущённо поджал губы и убрал со стола инструменты.

— Она, и верно, сегодня дала мне понять, что я зря надеюсь.

— А вы не обижайтесь на неё. У Таньки в Сталинграде один человек остался. Она его ждёт.

— Жених? — сглотнув, спросил военврач.

— Ну… Сама-то она толком ничего не рассказывает. Только письма ему пишет, а ответа всё нет. Переживает, хоть и виду не показывает.

— Понятно, — задумчиво жевал губу Лобастов.

Зоя посмотрела на его расстроенное лицо. И ведь надо же было ему именно в Таньку влюбиться, когда вокруг столько свободных девушек.

Лобастов присел на табурет и задумчиво посмотрел в занавешенное окно.

— Да вы не расстраивайтесь, Павел Ильич! Свет на Татьяне клином не сошёлся. Вон сколько вокруг хороших девушек. И свободных, между прочим!

— Сватаете? — устало улыбнулся Лобастов. — И кого же, например?

Зоя почувствовала, как загорелись щёки. Вот ведь спросил! Ой, мамочки, теперь главное не струсить!

— Да хотя бы меня! — выпалила она и для храбрости добавила: — Чем не красавица?

Лобастов удивлённо посмотрел на неё. Он явно не ожидал такого ответа.

— Вы это серьёзно, Зоя Петровна?

— А похоже, что шучу? — Зоя попыталась улыбнуться, но вдруг смутилась и опустила глаза.

Лобастов помолчал и потом вдруг сказал:

— Знаете, я ведь вас замечаю не только по перевязкам. На прошлой неделе вы несколько часов с тяжелораненым лейтенантом просидели, пока медсестра не освободилась.

— Да? Видели меня? — Зоя удивлённо посмотрела на него. — А я думала, вы меня только по раненому плечу узнаёте.

— Ну что вы! Я тогда ещё хотел вас поблагодарить.

— Благодарили уже, Павел Ильич, — улыбнулась она. — Я ведь не кусаюсь.

Она хотела добавить ещё что-нибудь колкое, но передумала. Врач смотрел на неё с таким вниманием, что Зоя вдруг почувствовала себя неловко. И зачем только язык распустила? Вот стыдоба… Теперь ещё решит, что она всегда такая, навязывается.

Но и уйти не могла. Посмотрела на доктора ещё с полминуты, потом поставила здоровую руку в бок и спросила:

— Тогда чего ж молчите, Павел Ильич?

— Боюсь, Зоя Петровна, сказать какую-нибудь глупость.

— Ой, да бросьте! Я сегодня уже столько наговорила, что вам меня не переплюнуть!

Лобастов рассмеялся:

— А вы смелая, Зоя.

— Да уж посмелее некоторых, — лукаво улыбнулась она.

Врач протянул руку и осторожно взял её за здоровую ладонь. Зоя хотела ещё что-то сказать, но передумала. Вместо этого переплела свои пальцы с его и придвинулась чуть ближе.

— Зоя, — тихо начал Лобастов. — Вы простите меня, что я раньше…

— Павел Ильич, — перебила она с улыбкой, — уж лучше ничего не говорите…

Лобастов улыбнулся и придвинулся ближе. На мгновение замер, но тут Зоя сама подалась ему навстречу и поцеловала его. В этот момент дверь перевязочной вдруг открылась.

На пороге стояла Таня.