Глава 14

Ночью моя группа отправилась на очередную вылазку, бить врага. Для этого нужно было в полной темноте подобраться поближе к немецкому рубежу, выбрать там подходящую позицию и встретить рассвет уже на месте. Днём к их окопам не подойдёшь.

С некоторых пор нас стали называть снайперами-истребителями. Прозвище появилось с лёгкой руки замполита полка, который однажды употребил его в донесении, а наши бойцы подхватили.

Удачные вылазки у нас случались часто, и Ванька, который из-за заживающей руки пока оставался в Доме, придумал на этом деле свой тотализатор. Спорил со всеми подряд, чаще всего со Степанычем и Лешим, сколько немцев мы уложим за свой рабочий снайперский день. Ставкой обычно служила у них махорка.

— Сегодня как минимум пятерых укокошат! — заявил он вечером, когда мы собирались. — Спорим, старшина? На две закрутки!

— С чего бы пятерых? — усомнился Тихон Степаныч. — Позавчера всего двоих вот.

— Так позавчера что — снег-туман был! А сегодня, вишь, звёзды. Верная примета — хороший счёт будет.

— Это где ж ты такую примету вычитал?

— Ты, старшина, чего придираешься? Спорить будешь или махорку жалко?

Бывало, мы возвращались с вылазки всего с двумя убитыми немцами. По нашим снайперским меркам — почти впустую день тратили. А иной раз за день на всю группу набиралось и с десяток, и больше фрицев. Многое зависело от участка. Возле Дома Потапова немцы, прослышав всякого за осень, были и небыли, теперь осторожничали и лишний раз не высовывались, а открытые места и вовсе прикрыли щитами и мешками с песком. Поэтому теперь уже нам приходилось уходить все дальше на соседние участки, где противник ещё не такой пуганый водился.

На этот раз я выбрал район Банного оврага, севернее Мамаева кургана. Там, на правом фланге нашей дивизии, передний край проходил по южному склону оврага. Немцы занимали позиции на противоположной стороне, среди развалин, а по склону у них тянулись ходы сообщения, местами довольно мелкие. Тамошний комбат рассказывал, что на отдельных участках немцы даже днём не особенно пригибались. Меня это заинтересовало. Как у себя дома, значит, ходят? Вот и подловим, а нас они не достанут. Если найти подходящую позицию, можно было просматривать их траншеи с расстояния трёхсот-четырёхсот метров.

На вылазку отправились вчетвером, всей моей снайперской группой: я, Саян, Гришка и Алия. Пробирались мы вдоль Волги, по нашим траншеям и ходам сообщения. На незнакомых участках бойцы подсказывали дорогу, иногда и провожали до соседнего поста. Кое-где нас уже узнавали. Слухи о наших вылазках успели разойтись по соседним полкам, и порой вслед доносилось:

— Гляди-ка, Сотников со своими идёт!

Кто-нибудь обязательно интересовался, куда направляемся и сколько фрицев собираемся сегодня уложить. Я отшучивался, место не выдавал, а самому, чего скрывать, было приятно такое внимание. Саян же всякий раз недовольно хмурился. Не любил он, когда о нашей работе слишком много болтали.

— Слава охоте ни к чему, — говорил хакас. — Охота тишину любит.

И спорить с ним я бы ни за что не взялся.

На участке соседнего батальона мы первым делом зашли к комбату. Его блиндаж находился под откосом. Внутри стояли стол, нары и железная печурка, возле которой грелся капитан. Я представился, доложил, зачем пришли, и развернул карту.

— Вот отсюда хотим поработать. Если ваши позиции позволяют.

Комбат подошёл к столу, посмотрел, куда я показывал, и покачал головой.

— Место неплохое, только вы осторожнее там. Мои сапёры недавно мины ставили. Без проводника не суйтесь. И учтите, немцы ту бровку частенько миномётами обрабатывают.

— Нам бы до рассвета добраться, а уходить будем уже на следующий день, тоже по темноте.

— Тогда сержанта дам. Он вас проведёт и обратную дорогу покажет. Только предупредите моих постовых, когда примерно обратно собираетесь. Чтоб свои же не пальнули.

Проводником оказался немногословный сержант, хорошо знавший участок. Он довёл нас по ходу сообщения до места, где начиналась заминированная полоса, и показал безопасный проход. Предупредил, чтобы ни в коем случае в сторону не сворачивали, а на обратном пути держались той же дорожки.

— А ниже, под кустами, склон чистый, — добавил он. — Наши там к роднику ходят. Только днём не суйтесь, немцы его просматривают. Караулят, гады.

— Спасибо, — пожал я ему руку. — Дальше мы сами.

Мы благополучно прошли заминированный участок и разделились. Гришка с Алиёй отправились влево, к разбитой водокачке, от которой остался лишь двухэтажный остов. Мы с Саяном взяли правее, дальше по оврагу, к развалинам склада. От него уцелели лишь угол и стена с несколькими оконными проёмами. Между нашими снайперскими парами было около двухсот метров.

Никакой связи мы не стали делать, чтобы не выдать позиций друг друга. Ещё в Доме договорились действовать самостоятельно, будто бы двумя отдельными группами. Если начнётся обстрел или придётся оставить позицию, каждый сам решает, как поступить. Встречаемся у комбата после наступления темноты.

Гришка выслушал мои последние наставления и недовольно кивнул:

— А если помощь кому-то из нас понадобится? Все равно не высовываться?

— В критической ситуации действуем по обстановке, но ты помни, что отвечаешь главным образом за Алию.

— Понял, — хмуро пробурчал Демидов.

Почесал за ухом и ойкнул — там у него рана еще не зажила до конца. Алия поправила Гришке шапку, из-под которой выглядывала повязка, улыбнулась и первой направилась к водокачке.

— Вот молодец, — одобрительно сказал я. — Всё поняла, лишних вопросов не задаёт. Учись, Гришка!

— Ага, — хмыкнул тот. — А может, просто не знает, чего спросить?

— Ну, зато ты за двоих спрашиваешь, — улыбнулся я.

***

С Саяном мне работалось легко. Он был потомственным охотником, вырос в тайге и обладал удивительно острым слухом и зрением. Порой замечал такие мелочи, на которые я даже внимания не обращал. Сам он рассказывал, что Хакасия — это не только степи, как многие думают. Большую её часть занимают горы и тайга. В степных районах люди издавна держали скот, а в его родных таежных местах жили главным образом охотой и другими лесными промыслами. В семье Саяна мужчины охотились из поколения в поколение. Сам он впервые взял в руки ружьё ещё мальчишкой, когда был ростом едва ли чуть выше этого самого оружия.

Пока я наблюдал за немецкими позициями через оптический прицел, Саян следил за обстановкой вокруг, прислушивался к звукам, время от времени осматривал противоположный склон в бинокль.

На его мосинке по прежнему не было оптического прицела. Я несколько раз предлагал раздобыть ему винтовку с оптикой, но он отказывался.

— Трубочка, конечно, вещь хорошая, — рассуждал Саян. — Только я всю жизнь без неё охотился. Глаз привык и рука тоже. Зачем переучиваться, если и так попадаю?

Впрочем, биноклем он теперь пользовался охотно. Мы с ним хорошо дополняли друг друга: я лучше разбирался в снайперских тонкостях, а Саян благодаря своему охотничьему опыту отлично чувствовал обстановку и замечал малейшее движение на местности.

Развалины склада, где мы устроились, были местом неприметным: с немецкой стороны уцелевшая стена выглядела обычными руинами, а у нас через щель между кирпичами хорошо просматривался нужный участок. Я осторожно убрал пару мешавших обломков, и мы устроили лежки.

Пыль, крошки штукатурки и припорошенные снегом обломки помогали скрыться среди развалин. До ближайших немецких траншей было примерно триста пятьдесят метров. Расстояния я ещё раньше прикинул по карте, а теперь уточнил на глаз, сверяясь со знакомыми ориентирами.

До рассвета оставалось ещё несколько часов, и мы с Саяном решили немного поспать по очереди. Здесь, в Сталинграде, я мог обходиться без сна по двое суток, когда прижимало, но без крайней необходимости до такого себя лучше не доводить. Усталость всё равно скажется на внимании, реакции и меткости. Командование это понимало и после ночных вылазок обычно давало нам возможность отоспаться даже днём.

Совсем тихо тут, конечно, не было. Немцы время от времени запускали осветительные ракеты. Те взмывали вверх, вспыхивали ярким белым светом и медленно опускались на парашютиках, освещая склоны и развалины. В такие минуты мы замирали, пережидая, пока погаснет свет. С противоположной стороны доносились голоса, кашель, металлический лязг. Однажды кто-то громко рассмеялся. Ближе к утру немцы почти перестали запускать ракеты, и над оврагом стало темнее. Холод пробирал всё сильнее. Мы прятали руки в меховые рукавицы, старались дышать в воротники, чтобы пар не поднимался над укрытием, и ждали рассвета.

В восьмом часу начало светать. Вот уже можно было различить силуэт развалин на противоположном склоне: сперва каменная стена с пустыми оконными проёмами, затем бруствер, укреплённый мешками с песком. В предрассветных сумерках я заметил немецкого часового.

Он стоял в окопе, видимый над бруствером аж по грудь. Каска, поднятый воротник шинели. Часовой то поглядывал вдоль траншеи, то оборачивался к углу стены, за которым, судя по всему, находился вход в блиндаж. Похоже, дожидался смены.

— Гля… — позвал я Саяна.

— Вижу, — проговорил Саян. — Спит стоя, как лошадь.

— Не трогаем пока. Посмотрим, кто к нему придёт.

Минут через двадцать из-за угла стены появились двое немцев.

— Есть зверь, — сообщил Саян. — Левее видишь?

Двое направились к часовому по неглубокому ходу сообщения, из которого тоже были видны почти по грудь. Первый, в каске и с винтовкой на плече, явно шёл на смену. Второй, в пилотке и поверх нее в платке, вероятно, был разводящим.

— Второго бери, — шепнул Саян.

— Ага.

Расстояние я определил заранее, лишь только начало светать, и выставил поправки на прицеле. Саяну никаких поправок не нужно было делать, только ему приходилось брать точку прицеливания чуть выше — чем дальше дистанция выстрела, тем сильнее ему приходилось задирать ствол.

Боковую поправку я оставил почти без изменений: ветра практически не было. Впрочем, даже в безветрие пуля не летит строго по одной вертикальной плоскости. Правонаклонные нарезы «Светки» придавали ей вращение, а возникающая при полёте деривация постепенно уводила пулю вправо. На такой дистанции отклонение было небольшим, но я привык учитывать даже мелочи.

Немец двигался не спеша. Я поймал его в прицел, дождался удобного момента, когда он замрет, и плавно нажал на спуск.

Выстрел!

Немец согнулся и рухнул на дно траншеи. Его спутник от неожиданности присел, затем обернулся к упавшему и что-то крикнул часовому. Не получив ответа, он выпрямился, пытаясь разглядеть товарища, и высунулся над бруствером.

Этого мне хватило. Я снова выстрелил.

Немец вздрогнул, повалился грудью на край траншеи и сполз вниз.

Часовой оказался сообразительнее, к тому времени он уже укрылся на дне окопа. Только мелькнула на мгновение над бруствером его каска и тут же исчезла.

— Два, — негромко произнёс Саян. — Теперь головы попрячут.

На противоположной стороне поднялся переполох. Голосов не слышно было на таком расстоянии, только каски мелькали. Но уже быстро, прицелиться не успеешь. Над бруствером больше никто не показывался.

— Уйдём? — негромко спросил Саян.

— Погоди. Меняем позицию на запасную. Пусть сначала нас поищут.

Мы перебрались вдоль стены на другие лежки. Я снова приник к прицелу. После двух удачных выстрелов хотелось продолжить охоту, тем более что немцы пока не открыли огня по нашему укрытию. Да и вряд ли они поняли, где мы засели. Но и радоваться было рано. Если у них найдётся толковый наблюдатель, долго оставаться здесь не получится.

Минут через двадцать в одном из окон в развалинах напротив я заметил короткий отблеск стекла или что-то подобного. Присмотрелся — бинокль! Немец устроился в глубине тёмного проёма и осторожно осматривал наши развалины. Самого наблюдателя почти не было видно, только изредка поблёскивали линзы.

— Гляди, Саян, — шепнул я. — В окне наблюдатель объявился.

— Вижу. Осторожный.

Да, кроме пары отблесков ничего и не видно. Сам немец прятался за кладкой, и я мог лишь догадываться, где находится его голова. Конечно, можно было попробовать достать его и выстрелом в то место, где секунду назад я видел блик, но слишком уж ненадёжная это цель. Промахнусь — только зря выдам себя.

— Может, рискнёшь? — спросил Саян.

— Пусть смотрит пока. Может, нам еще цель подвернется.

Я убрал палец со спуска. Два фрица уже были на нашем счету, и портить удачное начало выстрелом на авось не стоит. Его надо бить наверняка, чтобы не преподнёс нам ещё какой-нибудь сюрприз.

***

Часам к девяти пошел небольшой снег. Где-то на немецких позициях заработал пулемёт. Судя по характерному звуку — МГ. Стрелял короткими очередями, куда-то левее, в сторону наших позиций. До нашего участка огонь не доставал, но сам пулемёт был слышен отлично.

— Алексей, — негромко позвал Саян. — Пулемет.

— Слышу.

— Под его шум попробовать.

Мысль была дельная. На фоне пулемётных очередей одиночный винтовочный выстрел труднее различить, особенно когда вокруг и без того постреливают. Конечно, полной гарантии это не давало, но воспользоваться случаем стоило.

Вскоре в немецком ходе сообщения появился солдат с тяжёлым ящиком в руках. Он двигался от стены к блиндажам, стараясь держаться ниже бруствера. Однако траншея здесь была неглубокой, а ящик приходилось нести перед собой, поэтому немец то и дело чуточку выпрямлялся. Я наблюдал за ним, ожидая подходящего момента.

Слева снова затрещал пулемёт. И почти одновременно прозвучал мой выстрел.

Фриц уронил ящик и бухнулся на него сверху. С их стороны никакого движения не было, и никто не понял, что произошло. Пулемёт отбил свою очередь, помолчал и отбил следующую.

— Три, — сказал Саян. — Ящик упал. За ящиком не придут. Поняли.

Действительно, чтобы забрать ящик, никто так и не показался. Впрочем, немцы вполне могли утянуть его и ползком, не поднимаясь над бруствером. Во всяком случае, больше часа в просматриваемой части траншеи не было никакого движения. Я уже начал подумывать, что на сегодня охота закончилась. Что ж, три за утро — тоже неплохой результат.

Время шло, стало совершенно уже светло, хоть и по-ноябрьски. Из-за бруствера иногда мелькали каски, но по ним сходу не прицелишься. Мы ждали. Я уже решил, что до вечера ничего интересного не случится, когда над траншеей вдруг появилась каска.

Она торчала над мешками с песком совершенно неподвижно. Я присмотрелся.

— Саян, глянь-ка. Что скажешь?

Он приник к биноклю.

— Дразнят тебя. Манок сделали.

— И я так думаю.

Через несколько секунд каска исчезла, а потом снова показалась, чуть правее. Теперь я заметил под ней палку.

— Ну, хитрожопые! — усмехнулся я. — На живца ловят. Но вам же хуже.

Я перевёл прицел на развалины, где раньше замечал немецкого наблюдателя. Окно по-прежнему чернело пустотой, но я не сомневался, что оттуда внимательно следят за нашим участком.

Минут через пять каска снова поднялась над бруствером. На этот раз рядом мелькнул край шинели, затем чья-то рука поспешно убрала палку. Немцы явно рассчитывали, что я не выдержу и выстрелю.

Я только усмехнулся. Ну что ж, господа хорошие, поиграем. Посмотрим, у кого терпения больше.

Минут через десять каска снова показалась над бруствером.

Но тут в окне, где раньше поблёскивал бинокль, мелькнуло движение. На мгновение из-за кирпичной кладки показалась голова в пилотке. Наверное, фрицу не терпелось посмотреть, как проходит выманивание снайпера, и в этот раз он высунулся чуть больше, чем следовало.

Я поймал его в прицел и выстрелил.

Немец исчез из окна, а бинокль отделился от его неясной тени — я заметил, как он упал вниз из потерявшей силу руки.

— Четыре! — довольно поговорил Саян. — Хороший Алексей охотник.

День складывался на славу. Даже Саян, обычно скупой на похвалы, одобрительно кивал. Я довольно улыбнулся. Люблю, когда дело спорится!

Слева, со стороны водонапорной башни, где устроились Гришка с Алиёй, тоже постреливали. За утро я насчитал четыре винтовочных выстрела. Молодцы, значит, и у них охота идёт! Правда, результативность отсюда не разглядишь. Но, зная Гришкин азарт и хладнокровие Алии, я не сомневался, что без добычи они не останутся.

— Слышишь, Саян? — шепнул я. — Наши тоже разошлись!

— Слышу, — кивал. — Ванька сегодня без махорки не останется. Хитрый. Знает, на кого спорить.

Мы тихонько рассмеялись.

***

Мы с Саяном перебрались в соседние развалины и устроились на новом месте. Прежняя позиция, конечно, была удобнее, да и немцы, похоже, нас ещё не засекли. Но после четырёх выстрелов оставаться там нельзя. Незачем лишний раз испытывать удачу.

К полудню немецкие траншеи будто бы опустели. Очевидно, фрицы передвигались пригнувшись, стараясь не показываться над бруствером. Изредка мелькала каска или чья-нибудь спина, но и то всего на мгновение. Толку от таких целей было мало.

Зато правее, метрах в шестистах от нас, среди развалин началась какая-то возня. В бинокль Саян их первым заметил.

— Алексей, — позвал он. — Там зверь. Много, как на водопое. Но далеко.

Примерно через час с этого «водопоя» немцы ударили из миномётов. Первые разрывы прогремели возле склада, где мы ещё недавно устроили лежку. Следом мины начали ложиться вдоль бровки оврага, постепенно приближаясь к нашим новым позициям.

— Алексей, пригнись, — спокойно предупредил Саян.

Я уже и сам услышал приближающийся свист. Рвануло совсем рядом. По кирпичной кладке застучали осколки, сверху посыпалась пыль и мелкие обломки. Я вжался в землю, прикрыв голову руками.

— Чёрт! Похоже, фрицы за нас всерьёз взялись!

— Пока наугад бьют, — ровно отозвался Саян.

— Лежим тихо.

Следующая мина разорвалась немного дальше. Потом ещё две, почти подряд. Я приподнял голову, прислушался. Судя по разрывам, немцы обрабатывали всю бровку, особенно развалины, где мы залегли с ночи. Хорошо, что сменили место.

Мы отползли назад и переждали огонь за кирпичной кладкой. Минут через пять разрывы прекратились, но выбираться из укрытия я не спешил. Немцы вполне могли повторить обстрел.

— Ну что, Саян, как думаешь, вычислили нас или нет?

— Не похоже. Иначе били бы точнее.

— Вот и я так думаю. Но обратно лучше не соваться. Ждем темноты и уходим.

Саян молча согласился.

И тут слева, со стороны водокачки, где устроились Гришка с Алиёй, раздались два винтовочных выстрела.

Кто стрелял, Гришка или Алия, я, конечно, определить не мог. Может, оба. Но не успел стихнуть второй выстрел, как с немецкой стороны ударил пулемёт. Причём не тот, что работал утром, а другой, расположенный ближе к нашим товарищам.

Он дал длинную очередь, замолчал на несколько секунд и снова затрещал. Пули били по развалинам водокачки, даже я видел, как они выбивают из кладки облачка пыли.

— Кажется, молодых нашли, — сжав губы, произнёс Саян.

— Вот же… На хрен они стреляли? — поругал я подчиненных на расстоянии.

А сам уже смотрел в сторону водокачки, пытаясь разглядеть хоть какое-нибудь движение.

Вот там, неподалёку, разорвалась мина. Следом ещё две. Разрывы легли возле водокачки, один совсем рядом с остатками стены. Над развалинами поднялось густое облако кирпичной пыли.

— Вот сволочи! — вырвалось у меня.

Мы замерли, ожидая продолжения. Но пулемёт замолчал, и миномет тоже, новых разрывов не было. Пыль постепенно оседала, а со стороны водокачки больше не доносилось ни звука.

— Странно, — проговорил я с облегчением, продолжая наблюдать. — Чего это они замолчали?

Саян тоже не сводил глаз с развалин.

— Может, успели уйти.

— А немцы? Только что лупили из пулемёта, мины клали одну за другой, а теперь с обеих сторон тишина. Нет, не похоже на них.

Я прислушался. На других участках по-прежнему гремели выстрелы. Неужели Гришка с Алиёй успели кого-то подловить? Вот только как? Два винтовочных выстрела прозвучали ещё до ответного огня. Может, потом стреляли снова, а мы за грохотом не расслышали?

— Как думаешь, целы наши? — спросил я, больше всего желая услышать утвердительный ответ.

— Надеюсь, Алексей. Алия осторожная. Если было куда уйти, увела Григория.

Хотелось в это верить. Я ещё несколько минут наблюдал за водокачкой, но ничего не увидел. Кирпичная пыль осела, развалины выглядели пустыми. Можно было бы подобраться поближе, однако мы заранее договорились не лезть друг к другу под огонь. Если немцы всё ещё наблюдают за водокачкой, то только и ждут, чтобы кто-нибудь туда сунулся.

Мы выждали ещё с полчаса. Тишина. Продолжать охоту смысла уже не было, даже оставаться поблизости от расстрелянных немцами развалин не стоило.

— Всё, Саян. На сегодня хватит. Будем выбираться.

Саян кивнул и показал вниз, на заросший кустами склон оврага.

— Алексей, помнишь, про родник комбат нам говорил? Там мины не ставили. Низом уйдём.

— Помню. Только днём склон немцы просматривают. Придётся по темноте.

Я ещё раз посмотрел в сторону водокачки. Тишина. И что же вы там натворили, Демидов и Валиева?

Мы осторожно спустились под прикрытие кустов, выбрались из развалин и юркнули один за другим в старую воронку метрах в ста от прежней позиции. Место оказалось подходящим, чтобы переждать до темноты. Я устроился поудобнее, положил «Светку» на колени. День выдался удачным, и я даже негромко похвалил винтовку. Саян покосился на меня и улыбнулся. Он сегодня не стрелял, не его дистанция, однако как наблюдатель сработал отменно. Часам к четырём немцы снова открыли огонь по нашей стороне оврага. На этот раз били из орудий. Несколько снарядов разорвались возле склада, а один угодил прямо в уцелевшую стену. Кирпичная кладка не выдержала и обрушилась, подняв облако пыли. Даже сквозь туман было видно, как осел её верхний край. Никак не могли простить нам фрицы своих потерь. Вот только нас там уже давно не было.

— А ведь там наша первая лежка была, — хмыкнул я.

— Вовремя ушли, — улыбнулся Саян.

***

По темноте добрались к своим, сразу зашли к комбату. В блиндаже жарко топилась печка. Я оглядел помещение, надеясь увидеть в тепле и Гришку с Алиёй, но их тут не было.

— Наши ещё не вернулись? — спросил я капитана.

— Нет. А что случилось?

— По водокачке сильно били. Сначала из пулемёта, потом миномёты подключились. Это была позиция нашей второй снайперской пары.

— Слышал я тот обстрел, — нахмурился комбат. — Может, до темноты пересидели, а теперь выбираются? Вы садитесь пока, погрейтесь.

Командир кивнул штабному сержанту, тот подвинул нам две кружки с кипятком. Я устроился у печки, согрел руки о кружку. Саян сел рядом, скинул сапоги, стал перематывать портянки. Разговор не шел, а беспокойство, ворочавшееся в груди тяжелым комом, только росло. Мы то и дело прислушивались к голосам и шагам за дверью.

Прошло около получаса. Я уже порывался выдвинуться обратно, поискать, когда снаружи послышались голоса, а следом кто-то спустился по ступенькам к двери блиндажа.