Глава 3

Было еще темно, утро только готовилось вступить в свои права, а Виолетта засобиралась. Ей предстояло выступление в одном из московских госпиталей, а вечером концертная бригада отправлялась поездом назад, так что необходимо было снова собраться в дорогу. Уже одевшись, она задержалась у двери номера, словно хотела ещё что-то сказать. Потом вдруг вернулась, крепко обняла меня и долго целовала, не желая отпускать.

— Ты только береги себя, — попросила она. — И возвращайся живым и здоровым. Слышишь?

— Слышу, — кивнул я, твёрдо держа намерение ничего зазря не обещать.

На крыльце Виолетта ещё раз быстро поцеловала меня в губы на прощание, поправила платок и поспешила вниз по ступенькам. Улица по раннему времени была почти пустой. Фигура певицы удалялась быстро, ни разу Звягинцева не оглянулась.

Вернувшись в номер, я снова лёг на кровать, но уснуть уже не смог. Вспоминал своих. Там, почти за тысячу километров от Москвы, на Дону, наши войска уже занимали исходные позиции перед наступлением. Пехота Юго-Западного фронта пойдёт на румынские позиции. Следом в прорыв двинутся танковые корпуса. Завтра с юга ударит Сталинградский фронт, а двадцать третьего ноября в районе Калача передовые части двух фронтов встретятся и замкнут кольцо окружения. Паулюс со своей шестой армией, вместе с теми, кто сейчас продолжает штурмовать наши позиции, окажется в котле.

Я прислушивался к шуму просыпающейся за окном Москвы. Костя появился около девяти, невыспавшийся, но в чрезвычайно благодушном настроении. Он сел на край второй кровати, стянул шапку и со вздохом пригладил волосы.

— Лёха, у нас с тобой сегодня целый день в распоряжении. Что думаешь делать?

— А ты чего такой довольный?

— Галя. Такая, брат, девушка чудесная! Слушай, а деньги у тебя есть?

Деньги у меня были. Часть денежного довольствия с сентября шла матери по аттестату, а остальное за два месяца службы я почти не тратил, да и на что было тратить деньги в сталинградских развалинах? Сержантское денежное довольствие, полевые, и ещё перед отъездом Метелев сунул мне конверт и сказал, что там денежное поощрение по приказу командарма — за сто тридцать подтвержденных врагов. На фронте я даже не посмотрел, сколько там. Конверт открыл уже в гостинице, и денег оказалось больше, чем можно было ожидать. Хотя Костиным тысячам они и в подмётки не годились.

— Есть, — сказал я.

— У меня тоже есть, — Костя ухмыльнулся. — Ты думаешь, мы, лётчики, бедные? За каждый сбитый самолёт истребителю тысяча рублей полагается, приказ наркома, ещё с августа прошлого года. Девять сбитых у меня, девять тысяч премиальных, и все получены, понял? А куда их на аэродроме девать? Ну половину в фонд обороны перечислял, как все наши, но все равно много накопилось. Сегодня гуляем, Лёха!

— Всё не прогуляем.

— Тю-ю. Это ты так думаешь.

Для начала мы с ним, правда, направились в комендатуру. Там нам выдали по маленькой бумаге с лиловой печатью. Это был пропуск в закрытый отдел Мосторга на Петровке, в здании бывшего «Мюра и Мерилиза», где командированные фронтовики могли отовариться без карточек, по коммерческим ценам, а цены, как предупредил старший лейтенант, кусались.

— Берите что хотите. Только не спекулируйте, товарищи Герои, я вас очень прошу.

— А что, бывает и спекулируют? — с удивлением спросил Костя.

— Военные? Ещё как! — хмыкнул старший лейтенант. — Купят дефицитное, а потом спекулянтам сбывают на Тишинке.

***

При дневном свете Москва удивила меня многолюдьем. Машин на улицах было немного, зато общественный транспорт ходил исправно. По улице Горького двигались переполненные троллейбусы, пассажиры теснились у дверей, некоторые стояли прямо на ступеньках. Мимо проезжали грузовики, изредка попадались легковые «эмки» и длинные чёрные ЗИСы, в которых, судя по всему, разъезжало большое начальство. После Сталинграда непривычно было видеть столько целых зданий, исправных машин и людей, спокойно идущих по своим делам, не ожидая темноты и не оглядываясь. Попалась даже полуторка с газогенераторной установкой, у которой за кабиной возвышался металлический цилиндр, похожий на печку-буржуйку. На фарах многих автомобилей стояли специальные светомаскировочные шторки, оставлявшие лишь узкие щели для света.

Так что и на мирное время всё это не было похоже, тем более, что очень много на улицах было военных. Одни спешили по делам с портфелями, другие стояли в очередях вместе с гражданскими, а возле Центрального телеграфа дежурил патруль. У булочных тоже толпился народ. Люди переминались с ноги на ногу, прятали замёрзшие руки в рукава и терпеливо ждали своей очереди, сжимая продовольственные карточки. До ужасов блокадного Ленинграда Москве было, конечно, далеко, но и здесь многие жили впроголодь. По карточкам рабочим полагалось от шестисот до восьмисот граммов хлеба в день, служащим — четыреста-пятьсот, иждивенцам и детям до двенадцати лет — по четыреста. С остальными продуктами тоже приходилось туго, а на рынке цены были такие, что средний москвич мог лишь позволить себе посмотреть на прилавок.

Когда мы свернули на Петровку, народу на тротуарах ещё прибавилось. Возле ЦУМа прохаживался милиционер, а у входа толпились несколько человек с хозяйственными сумками.

Торговый отдел для командированных фронтовиков разместили в нескольких помещениях первого этажа, отделив их от остального магазина основательной дощатой перегородкой. У двери дежурил красноармеец с винтовкой, проверявший пропуска.

В торговом зале заманчиво пахло копчёностями, сыром и свежим хлебом. После скудного сталинградского пайка от одного вида таких продуктов, рядком выложенных на полочки шкафов и холодильников, у меня разыгрался зверский аппетит. За стеклом красовались батоны сырокопчёной колбасы, перевязанные шпагатом, тут же лежали копчёные окорока и большие круги сыра. Словно презирая универмаговские пирамидки, ровными стопками стояли консервы, среди которых попадались и американские, с непривычными этикетками. Знакомую тушёнку я узнал сразу. У нас в Доме её называли «вторым фронтом».

Продавали здесь и другие продукты: печенье, шоколад, папиросы, спиртное. Костя сразу направился к полке с армянским коньяком, а я задержался у прилавка с копчёностями. В соседнем отделе торговали одеждой, обувью и разной галантереей.

От цен у меня, даже после всех предупреждений, глаза так и полезли на лоб. Но, тут же вспомнив, как Степаныч делил между нами сухари, я твёрдо решил на продуктах не экономить. Привезу гостинцев своим.

— Добрый день, барышня, — сказал я продавщице, пожилой женщине в белом халате поверх кофты, — вот этой колбасы, батонов шесть. И вот этой столько же. Окорок. И консервов, банок пятнадцать.

— Да куда ж вам столько, товарищ сержант? — удивилась продавщица и вопросительно поглядела поверх очков. — Небось перепродавать собрались?

— На фронт повезу. Своим ребятам, в Сталинград. Они там уже забыли, как колбаса пахнет.

Женщина достала с полки колбасу и принялась заворачивать покупки в плотную серую бумагу, перевязывая свёртки шпагатом. Когда она подсчитала, сколько с меня, Костя заглянул в бумажку, присвистнул и молча выложил рядом с моими деньгами свои.

— Это я твоим сталинградцам, — сказал он. — От дяди Кости. Пусть знают, что лётчики своих не забывают.

Себе Костя купил кожаные перчатки, зажигалку, две бутылки армянского коньяка «Отборный», папиросы «Казбек», отрез сукна на новый костюм и наручные часы. Последние он надел прямо у прилавка и теперь поминутно поглядывал на циферблат, любуясь покупкой.

Когда мы вышли из магазина с двумя туго набитыми брезентовыми мешками, которые приобрели там же, Костя с сомнением покосился на мою поклажу.

— Лёха, ты это всё как повезёшь?

— Справлюсь. Ради ребят дотащу.

Костя вдруг хлопнул себя по лбу:

— Слушай, а ведь моим техникам тоже гостинцев прихватить надо! Они у нас на аэродроме пашут как проклятые, а паек у них тощий, не летный.

— Ну так вернись. Мы же не спешим.

— А ведь верно!

Он снова отправился в магазин и минут через десять вернулся с двумя батонами колбасы и десятком банок консервов. Пока Костя делал покупки, я дожидался его у входа, наблюдая за посетителями. Красноармеец с винтовкой проверял пропуска. Один за другим проходили майоры, капитаны, появился даже полковник с портфелем под мышкой. А вот сержантов, кроме меня, что-то не наблюдалось.

Потом прошёл дальше. У выхода на Петровку, несмотря на ноябрьский холод, торговала мороженым женщина в белом фартуке и нарукавниках поверх ватника. Возле её лотка толпилось несколько человек. Костя остановился и удивлённо присвистнул.

— Ты погляди! Мороженое! Война идёт, а тут мороженым торгуют.

— А что? Детям и в войну сладкого хочется.

Рядом с лотком стояла худенькая женщина лет тридцати в поношенном тёмном пальто. Из-под платка выбивались светлые волосы, под глазами залегли тени. Рыжеватый мальчишка лет десяти, в шапке с опущенными ушами, тянул её за рукав.

— Мам, ну купи мороженое! Одно!

— Юра, не сегодня.

— Ну мам, пожалуйста! Я так давно его не пробовал!

— Денег нет, Юрочка. Нам ещё хлеб покупать…

Она взяла сына за руку, но тот неохотно переступил с ноги на ногу и снова посмотрел на лоток. Просить больше не стал, не упирался и не канючил, а всё-таки этот горький взгляд меня зацепил.

Я невольно вспомнил Андрюшку, которому и просить-то лакомств было не у кого.

Подошёл к лотошнице и попросил два мороженых. Продавщица открыла крышку ящика и достала два «Эскимо». Одно мороженое я протянул мальчишке, второе — его матери.

— Угощайтесь, пожалуйста.

Юрка вспыхнул было радостью, потом застыл, посмотрел на мать, дождался её нерешительного кивка и уж тогда с удовольствием вцепился зубами в сказочное для него лакомство. Женщина принимать угощение не спешила.

— Спасибо, товарищ военный, но не надо. Мы сами.

— Да берите, пожалуйста. Я такое не ем.

Она немного поколебалась, но всё-таки приняла.

— Спасибо вам.

— Да не за что. Вот ещё кое-что сынишке прихватите.

Я развязал мешок, достал свёрток с колбасой и две банки тушёнки и протянул ей.

— Нет, товарищ сержант, это уже слишком! — запротестовала женщина. — Вы ведь наверняка эти продукты своим бойцам везёте!

Верно угадала.

— Купил с запасом. Одним батоном больше, одним меньше. Берите, мальчишке нужно питаться.

— Что вы, мы ведь не бедствуем, — смутилась она. — Работаю, сама зарабатываю.

— Да я и не думал. Просто времена — вот они какие, на всех одни. Вы советский человек, и я советский. Ведь так?

Договорив, я подмигнул пацану, который за нами во все глаза наблюдал, не отвлекаясь при этом от сласти.

Женщина, наконец, согласилась, но взяла только консервы и бережно уложила в свою хозяйственную сумку. Юрка к тому времени уже доедал мороженое и с любопытством разглядывал меня, не замечая, что здорово перемазал подбородок вкусняшкой.

— Ой, неудобно как…. Спасибо вам огромное, даже не знаю, как благодарить. Меня Ольга Сергеевна зовут, Лавровская. Ещё, может, приедете в Москву, так у вас тут есть знакомые.

— Алексей Сотников, — представился я. — Будем знакомы, Ольга Сергеевна.

Она кивнула, украдкой провела ладонью по глазам, взяла сына за руку, и они направились вниз по улице. Юрка ещё несколько раз обернулся, помахал мне рукой, а я помахал ему в ответ.

Тут и Костя подошёл.

— Чего это она плачет? — спросил он, провожая женщину взглядом.

— Да не плачет она. Ветер в глаза попал.

***

Обратно в гостиницу мы с лётчиком пошли пешком. Вещмешки оттягивали плечи, но толкаться с ними в переполненном троллейбусе не хотелось. По дороге Костя рассказывал, как вчера ездил с Галей в Сокольники на метро. Больше всего его удивила станция «Кировская», которую поезд проехал без остановки.

— Представляешь, даже не притормозил! А там вместо платформы сплошная фанерная стена. Галя говорит, станцию ещё в прошлом году закрыли, военные там обосновались. А что за военные, она и сама не знает.

В номере Костя извлёк из покупок бутылку коньяка и предложил еще раз обмыть наши Звезды. Выпили по рюмке за награждение, я ощутил великолепный, давно забытый вкус настоящего напитка, потом он предложил за Галю, и тут лётчик проговорился о предстоящей вечерней встрече.

— Слушай, Лёха, мы с Галей сегодня опять встречаемся. Она с подругой придёт, Верой. Тоже медсестра, из их госпиталя. Попросила меня товарища привести, чтобы Вере не скучно было. Пойдёшь?

— Да ну. Я на свидания не хожу. У меня девушка есть.

— Ха! Ты же на фронте! И потом… Одна девушка не в счёт.

— А ты, я смотрю, ловеласом стал? — попробовал отшутиться я, но слово оказалось не вполне понятным, и я добавил уже про себя: — А кто тебе сказал, что одна?

— Жизнь одна, Алексей, мы может в последний раз в Москве! — воскликнул Костя и потянулся за бутылкой. — Нельзя упускать такую возможность, пошли со мной. Посидим, выпьем, с девчонками поболтаем. Я уже пообещал, что ты будешь.

— Кому пообещал?

— Гале, кому же ещё!

— И когда ты у меня разрешения спросить успел?

— А когда мне было спрашивать?

— Ну спасибо, удружил.

— Лёха, ну выручай! Ты посидишь часок, а потом можешь идти куда хочешь. Я же перед Галей теперь отвечаю.

— А, чёрт с тобой, — согласился я. — Не сидеть же весь вечер в номере. Куда идём?

— В ресторан. Здесь, в гостинице, на первом этаже. По талонам кормят, а за отдельные блюда доплатить можно. Я, между прочим, в настоящем московском ресторане ни разу не был! А ты?

— Будем, значит, будто бы отдыхающие, — кивнул я, чтобы не отвечать.

В ресторанах я, конечно, бывал, но посмотреть, как гуляли в военной Москве сорок второго года, было любопытно. Тем более и идти далеко не придётся.

***

Вечером мы спустились в ресторан гостиницы «Москва». Официант проводил нас к столику. По талонам полагался обычный ужин, а за дополнительные блюда и спиртное нужно было платить отдельно. Причём немало.

Зал оказался просторным, с высоким потолком, красивыми колоннами тёмного камня и массивными люстрами, половина которых, правда, не горела, но смотрелось всё равно масштабно. Окна наглухо закрывали плотные светомаскировочные шторы. На столах белели скатерти, сверкали, будто горным хрусталем, графины, стояли блюда с закусками. После сталинградского пайка каждый раз неожиданно было видеть такое изобилие. Будто бы я оказался в райских кущах или в той самой Греции, где всё есть.

Большинство столиков занимали военные, преимущественно командиры с орденами и медалями. Хватало майоров, подполковников, попадались и полковники. Были здесь и штатские в дорогих костюмах, некоторые с дамами в нарядных крепдешиновых платьях — голубых, зелёных, лиловых — и с тщательно уложенными волосами. Судя по всему, недостатка в деньгах эти люди не испытывали — ни сегодня, ни, возможно даже, все годы войны. У дальней колонны сидела компания иностранцев, я различил английскую речь и решил, что это, вероятно, корреспонденты.

Пахло хорошей едой, табаком и женскими духами. На небольшой сцене играл оркестр, вальяжно исполнявший какой-то довоенный фокстрот. Затем к микрофону вышла певица в длинном, благородного бордового цвета платье с блёстками и запела «Утомлённое солнце». Несколько пар поднялись из-за столиков и начали танцевать. Я с удовольствием слушал знакомую мелодию, разглядывал праздную публику. Впрочем, сегодня и мне хотелось нормально поужинать, выпить и хоть ненадолго отвлечься от войны.

Мы заняли столик, вскоре подошли и девушки — в лёгких шелковых платьях с газовыми косынками они будто бы чувствовали себя неловко, но это быстро забылось. Галя светилась улыбкой и сразу взяла Костю под руку. Её подруга Вера оказалась высокой темноволосой девушкой, немного застенчивой. Она то и дело поглядывала на «Золотую Звезду» у меня на груди, но расспрашивать о награждении не решалась.

— А у вас в Сталинграде уже снег? — спросила она, когда мы уселись за столик.

— И морозы рано начались, — за меня ответил Костя. — А ветер там такой, что и без снега околеешь. Ну скажи же, Алексей?

— А правда, что дома почти… В общем, говорят, только фрагменты стен остались?

— Девушки, давайте не будем сегодня о войне… — улыбнулся я. — Давайте просто отдохнем.

Тем временем официант принес нам закуски, графин с водкой и бефстроганов с картофелем. Я попробовал мясо и невольно присвистнул. Горячее и нежное, с густой подливкой. После фронтовой каши да консервов от такой еды трудно было оторваться. Я отдал ей должное.

За соседним столиком в одиночестве сидел полковник лет сорока пяти, крупный, с красным мясистым лицом. Хорошо сшитый китель, четыре шпалы в петлицах, два ордена на груди. Перед ним стоял почти пустой графин. Полковник уже порядком набрался, но до сих пор вёл себя спокойно, пил себе в одиночестве и никому особенно не мешал.

Официантка принесла ему очередную закуску, и, когда она наклонилась поставить тарелку, полковник вдруг положил ей ладонь пониже спины. Двояких толкований такой жест не предполагал. Девушка ошарашенно выпрямилась и попыталась отойти, но он ухватил её за запястье.

— Да погоди ты, красавица! Куда торопишься?

— Отпустите. Мне работать надо. Людей в зале много…

— Успеешь! Ты лучше со мной посиди, стулья тут вон какие.

Она попыталась освободить руку, но полковник только рассмеялся. Потом всё-таки разжал пальцы, а когда девушка отвернулась, звонко шлёпнул её по заду.

Официантка отскочила, едва не уронив поднос. За соседними столиками обернулись, но вмешиваться никто не спешил.

Я отложил вилку и поднялся.

— Лёха, — негромко предупредил Костя. — Сядь. Это же полковник.

— Вижу.

Я подошёл к тому самому столику. Официантка всё ещё стояла неподалёку, растерянно прижимая к себе поднос. Я слегка тронул её за локоть.

— Всё в порядке, девушка. Идите, не беспокойтесь. Мы тут потолкуем.

Она поспешила прочь, а полковник оглядел меня с ног до головы, задержал взгляд на сержантских треугольниках и презрительно усмехнулся.

— Ты чего сюда припёрся, сержант? А ну, марш отсюда! Ты вообще знаешь, кто я такой?

— Понятия не имею, товарищ полковник. Но давайте договоримся, что девушку обижать не стоит. Отдыхайте себе спокойно, и на этом закончим.

— Закончим?! — Полковник ухватился за край стола и с напряжением начал подниматься. — Ты, щенок, мне указывать вздумал?! Да ты знаешь, где я служу? Да я тебя…

— Не знаю, — спокойно перебил я. — И знать не обязательно. Тут ведь ресторан, а не казарма. Вы бы лучше домой отправлялись, от греха подальше.

Полковник, наконец, выпрямился и только теперь заметил у меня на груди «Золотую Звезду». На мгновение он замешкался, разглядывая награду, затем побагровел ещё сильнее.

— Ах, ты ж… Герой нашёлся! — процедил он, шагнув ко мне.

Его слегка качнуло, пришлось ему ухватиться за стол, чтобы удержать равновесие. Однако униматься полковник явно не собирался.

— В штрафной роте сгною, мразь! — процедил он.

— На выход, — тихо и холодно проговорил я.

И тут полковник неожиданно размахнулся и попытался ударить меня правой. После выпитого двигался он неуклюже, и уклониться от такого удара не составило труда. Я перехватил его руку, вывернул кисть, отчего он вскрикнул и согнулся над столом. Я припечатал его мордой в скатерть. Звякнула посуда.

Костя уже был рядом, готовый вмешаться.

— Успокойтесь, товарищ полковник, сейчас отпущу, только больше кулаками не размахивайте. Чревато.

Полковник попробовал выпрямиться, но я пока удерживал его за руку. Он ругался сквозь зубы, обещая мне всевозможные репрессии.

К столику уже спешили метрдотель и швейцар, привлечённые шумом и переполохом.

— Что здесь происходит, товарищи командиры? — встревоженно спросил метрдотель.

— Да вот товарищу полковнику немного нездоровится, — объяснил я. — Выпил лишнего и теперь чувствует себя не вполне в своей тарелке. Помогите ему до машины добраться, пока он посуду не разбил.

Метрдотель переглянулся со швейцаром, и они осторожно взяли полковника под руки. Я отпустил его. Тот попытался вырваться, однако пошатнулся и едва не опрокинул стул. Швейцар вовремя подставил ему плечо, а Костя подхватил с другой стороны и помог вывести.

Пока его вели к выходу, полковник обернулся и погрозил кулаком.

— Фамилия, сержант! — потребовал он.

— Сотников, — спокойно ответил я.

— Запомню, — процедил полковник.

— Память — дело хорошее, товарищ полковник, главное, утром вспомните, пусть стыдно станет.

Он хотел что-то ответить, но швейцар уже увёл его к высоким деревянным дверям. Костя проводил их до выхода, а я остался у стола и принялся поправлять под ремнём сбившуюся гимнастёрку.

Пока полковника выводили, посетители с любопытством поглядывали в нашу сторону, потом оркестр снова заиграл, официанты принялись разносить заказы, и разговоры вмиг возобновились. Патруля никто не вызывал. Метрдотель, вернувшись, подошёл к нашему столику, извинился за беспокойство и сказал, что заведение в разбирательствах не нуждается и что он очень просит товарищей командиров о случившемся не распространяться. Мы и не собирались.

Когда я вернулся к столику, Вера встретила меня улыбкой.

— Смело вы с ним, — сказала она. — А ведь полковник! Хорошо, что за девушку вступились.

Свой шейный платочек в красную полоску она носила повязанным туго, и теперь торчавшие из узла кончики будто бы слегка трепетали.

— Да какая тут смелость? Он же сам первый с кулаками полез. Пришлось немного успокоить.

Костя, вернувшийся следом, уселся на своё место и хмыкнул:

— Ну что, Лёха, ты всех полковников так по столам раскладываешь или этому особо повезло?

— Только тех, кто первым замахивается. Остальных пока не трогал.

— Ну и ладненько! — засмеялся лётчик. — А то я уже за генералов беспокоиться начал.

Через несколько минут к нашему столику подошла та самая официантка. Она немного замялась, поглядывая на остальных, затем наклонилась ко мне.

— Спасибо вам. Он ко мне уже второй вечер пристаёт, проходу не даёт. А пожаловаться боюсь.

— Как вас зовут?

— Люся.

— Ну вот что, Люся, если ещё полезет, сразу к метрдотелю обращайтесь. Не поможет — пусть военный патруль вызывают. А сегодня свидетелей у вас полный зал, так что бояться нечего.

Она с сомнением обвела глазами зал.

— Спасибо вам ещё раз, — улыбнулась она. — Я уж думала, никто не заступится.

Люся вернулась к работе, а мы продолжили ужин. Посидели ещё пару часов, послушали музыку, поболтали. Потом Костя вызвался проводить Галю и Веру до общежития. Вера на прощание крепко пожала мне руку и сказала, что будет рада увидеться снова.

Я пожелал девушкам спокойной ночи и поднялся к себе в номер. Снял гимнастёрку, повесил её на спинку стула и присел у окна. Чуть отодвинул светомаскировочную штору и посмотрел на тёмную Москву.

Город не спал. Москва работала, принимала раненых, отправляла на фронт солдат, а люди здесь по-прежнему влюблялись, ходили на свидания, растили детей. Я невольно улыбнулся.

Хороша Москва, даже без огней. И немцам так и не удалось до неё добраться!