Глава 7

Предоставленный выходной пролетел, и предстоял обратный путь из Москвы в Сталинград. «Светку» мне вернули перед вылетом во Внуково. Старший лейтенант из комендатуры сам принёс винтовку, завёрнутую в брезент, и терпеливо ждал, пока я распакую свёрток, сверю номер на ствольной коробке с распиской и проверю оружие. Сверять я ничего не стал, конечно, свою СВТ узнаю на ощупь из тысячи.

— Проверяйте, товарищ сержант, — нахмурился на это он.

— Все в порядке, — ответил я, а у самого на душе потеплело, будто не винтовка, а любимая девушка моя снова со мной.

Расписавшись в получении, я убрал винтовку в чехол и отправился к самолёту.

Меня посадили на Ли-2, народу, как всегда, на борту было битком. Около полудня мы приземлились в Средней Ахтубе. Я выбрался из самолёта и оглядел аэродром: в хозяйственной зоне еще дымились головешки, оставшиеся от складского помещения, видимо, был налет. До Сталинграда оставалось совсем немного, но это только, если измерять в километрах.

А у нас впереди была еще переправа.

— Ну что, подруга, — сказал я, поправляя винтовку на плече. — Пора к своим.

Дежурный по аэродрому, старшина с облупленным носом, помог мне устроиться в попутную колонну, направлявшуюся к переправе в Красной Слободе.

Возле сараев стояли шесть трёхтонок «ЗИС-5» с крытыми брезентом кузовами. За ними пристроились полуторка с почтой и пустая санитарная машина, которой предстояло забрать раненых с переправы.

Старший лейтенант из армейского тыла принимал у кладовщика накладные. Увидев меня, он сперва махнул в сторону кузова ближайшей машины. Я предъявил документы, и он, прочитав фамилию, ещё раз внимательно посмотрел на меня.

— Сотников? Тот самый, из Сталинграда?

— Да.

— Тогда садитесь в кабину. На второй машине свободное место, товарищ сержант. Шофёр у меня разговорчивый, не заскучаете.

Охраняли колонну четверо автоматчиков: двое ехали в головной машине, ещё двое — в замыкающей.

Шофёр и вправду оказался разговорчивым. Едва мы тронулись, он представился:

— Фомичом зови, товарищ сержант. Сам я с Урала. Машина у меня новая, с завода, вторую тысячу километров разменяла. А по этой дороге уже четвёртую неделю мотаюсь, иной раз по два рейса за день. И ни разу пока под бомбёжку не попал. Тьфу-тьфу, не сглазить бы! — Он постучал по рулю. — Днём тут особенно опасно. Как небо чистое, так и жди немцев. Ночью тоже летают, но хоть разглядеть нас им труднее. А сегодня, сам видишь, ни облачка, как назло.

Низкое ноябрьское солнце едва поднималось над южной стороной горизонта. Снег выпал дня три назад, тонким белесым слоем. На дороге его давно размесили колёсами в бурую кашу, зато по обочинам и среди деревьев будто паутинкой накрыто было.

Дорога шла через Волго-Ахтубинскую пойму, среди старых дубов и вязов, то выбираясь на открытые луга, то снова углубляясь в лес. В низинах попадались ивы и тополя. На мелководье уже схватился лёд, а через более широкие протоки были перекинуты деревянные мосты.

Фомич осторожно проводил по ним грузовик, сбавляя, после чего снова давал газу.

— Гляди, какие тут дубы, — кивал он за окошко. — Их сейчас на блиндажи пилят. Жалко, конечно, а куда деваться. — Он кивнул вперёд. — До Слободы километров двадцать осталось. Там сейчас к переправе грузы свозят. Вода пока окончательно не замёрзла, надо успевать. Вы, товарищ сержант, с той стороны? Обратно к своим?

— Обратно.

— Оно и видно. Наши-то, тыловые, винтовку в кузов кинут и не вспоминают, пока не приедем. А вы свою как дитё на руках держите.

Сказал он это с уважением, без всякой поддёвки.

— Она мне жизнь не раз спасала, Фомич.

Дорога вышла из леса на широкий луг, по которому там и сям росли одинокие деревья. Колонна прибавила скорость, стараясь поскорее миновать открытый участок.

Фомич вдруг замолчал и подался вперёд, прислушиваясь.

— Ох, ядрёна вошь! Товарищ сержант, слышите?

Я повозился, опустил боковое стекло. Сквозь шум моторов доносился нарастающий гул самолётных двигателей. Звук шёл с запада, со стороны Волги.

— Слышу.

— Не нравятся мне эти моторы! Похоже, немцы. Вот ведь накаркал, старый дурак!

И тут же головная машина резко затормозила. Из кузова выскочил автоматчик и побежал вдоль колонны, взмахивая рукой в сторону пролеска.

— Воздух! С дороги! Машины под деревья!

Фомич крутанул руль, и наш ЗИС съехал с дороги на луг. Грузовик тяжело покачивался на кочках, пока не добрался до опушки. Фомич остановил его под старым вязом, хотя укрытие из осеннего дерева было никудышное. Листва давно облетела, и с воздуха машину наверняка было хорошо видно. Остальные водители тоже торопились съехать с дороги и рассредоточиться вдоль опушки.

А вот полуторка с почтой вовсе не успела добраться до деревьев, даже и одиночных. На очередной кочке машина дёрнулась и заглохла. Шофёр, молодой парень в ушанке, выскочил из кабины, схватился за пусковую рукоятку и принялся отчаянно проворачивать её, заводя двигатель. Мотор не схватывал. Парень тогда бросил рукоятку, побежал к лесу, но почти сразу остановился, оглянулся на полуторку и вернулся.

— Бросай машину, дурень! — заорал Фомич. — Сам спасайся!

Тот словно не слышал. Снова ухватился за рукоятку и начал крутить.

Я выбрался из кабины, прихватив «Светку», отбежал от грузовика шагов на сорок и засел за толстым дубом. Под брезентом у нас лежали боеприпасы, и при попадании бомбы оставаться возле машины было бы самоубийством. Фомич тоже успел укрыться за деревом.

Гул самолётов быстро нарастал. Я осторожно выглянул из-за ствола и поднял голову.

Три двухмоторных бомбардировщика шли с запада на средней высоте. Держались клином: ведущий в голове и два чуть позади, по обе стороны. По характерным очертаниям я сразу узнал «Хейнкели», сто одиннадцатые. За три месяца в Сталинграде насмотрелся на средние бомбардировщики вдоволь. Над городом эти сволочи появлялись едва ли не каждый день.

Выше бомбардировщиков, немного позади, держалась пара истребителей прикрытия. Судя по силуэтам, «Мессершмитты».

— На переправу идут, — сказал Фомич, глядя вверх из-под ладони. — В Слободу. Там же катера сейчас грузятся, народу полно…

— Нашу колонну заметят.

— Типун вам на язык, товарищ сержант!

Пока что бомбардировщики шли прежним курсом, не обращая внимания на колонну грузовиков, разбросанную в редколесье.

И тут с юга показались наши истребители. И пошли на перехват.

Я даже не сразу разглядел сами самолёты. Просто один из «Хейнкелей», шедший справа от ведущего, вдруг качнулся, из его левого двигателя потянулся дым. Немцы начали расходиться, ломая клин, а я, наконец, заметил два небольших истребителя, стремительно пронёсшихся над ними. Оба «Яка» атаковали бомбардировщики сверху, разогнавшись в пикировании. Один за другим они открыли огонь, проскочили ниже немецкого строя и стали выходить из атаки.

«Яки»! Судя по силуэтам, Як-1. Пара, ведущий и ведомый. Наверняка поднялись с одного из левобережных аэродромов.

— Ястребки! — заорал Фомич, приподнявшись из-за дерева. — Давай, родимые! Задайте им!

Немецкие прикрывающие истребители тоже не зевали. Оба «мессера» резко накренились, развернулись и бросились вниз, вслед за «Яками».

Я следил за воздушным боем, стараясь не упустить из виду ни один самолёт. После атаки оба «Яка» проскочили ниже немецких бомбардировщиков. Ведущий сразу потянул вверх, используя набранную в пикировании скорость, и начал боевой разворот для нового захода. Ведомый же задержался внизу и немного отстал от товарища.

Этим и воспользовался один из «мессершмиттов». Немецкие истребители, державшиеся выше бомбардировщиков, уже бросились в погоню. Один из них выбрал отставшего «Яка», быстро сблизился с ним сверху сзади и открыл огонь. Ведомый, похоже, так и не заметил опасности. Он не успел отвернуть, и короткая очередь настигла его на выходе из атаки.

«Як» дёрнулся, от мотора потянулся дым, затем показался шлейф пламени. Самолёт стал заваливаться на крыло и пошёл вниз. Я следил за ним, надеясь, что лётчик успеет выбраться из кабины. Сейчас сдвинет фонарь, перевалится через борт, прыгнет, раскроется парашют… Но секунды шли, а фонарь оставался закрытым.

— Прыгай! — шептал рядом Фомич. — Прыгай же, сынок…

Пламя охватило фюзеляж. Горящий истребитель перевернулся, из него посыпались обломки, и через несколько секунд он скрылся за деревьями на дальней стороне луга. Там грохнул взрыв, а над лесом поднялся чёрный столб дыма. Парашюта мы так и не увидели.

— Ах, вы, суки! — выругался Фомич, с досадой ударив кулаком по земле.

Я продолжал следить за вторым «Яком».

Пока мессершмитты преследовали ведомого, ведущий успел завершить боевой разворот и набрать высоту. Немцы после атаки проскочили вниз и теперь снова тянули вверх, возвращаясь к бомбардировщикам. Один из них оказался впереди и ниже нашего истребителя.

«Як» развернулся и пошёл на сближение. Немец тоже заметил опасность, попытался отвернуть, но не успел. Советский лётчик зашёл ему сзади и сверху и открыл огонь. Я увидел несколько трасс, а следом от мессершмитта полетели обломки. Из двигателя повалил густой чёрный дым.

Немецкий истребитель резко накренился, перевернулся и пошёл вниз. Лётчик ещё некоторое время пытался удержать машину, но та продолжала терять высоту, а потом раздался взрыв.

— Есть! — заорал Фомич, вскакивая на ноги. — Сбил гадину! За нашего сбил!

— Лежи, Фомич! — прикрикнул я.

Второй «худой» к этому времени успел набрать высоту. Он мог и продолжить бой, но атаковать нашего истребителя не стал, а держался в стороне, над бомбардировщиками, прикрывая их.

— Один остался, — проговорил Фомич. — Наш-то один, товарищ сержант! А у немцев ещё три «Хейнкеля» да «мессер»!

— Погоди, смотри.

Подбитый «Хейнкель» начал отставать. Дымный след из его левого двигателя становился всё жирнее. Вскоре из-под самолёта посыпались бомбы. Немцы решили избавиться от груза, чтобы облегчить повреждённую машину и дотянуть до своего аэродрома.

Бомбы разорвались среди лугов, вдали от дороги. До нас докатился грохот, с деревьев посыпался редкий снежок.

Повреждённый бомбардировщик развернулся на запад. Второй «Хейнкель» тоже изменил курс, сбросил бомбы и пристроился к подбитому товарищу. Видимо, его тоже зацепили. Да и истребитель прикрытия один сбит.

Уцелевший «Мессершмитт» занял место выше и позади уходящих бомбардировщиков, прикрывая их возвращение.

— Ну вот, двое домой пошли, — сказал я. — И «мессер» с ними. Один бомбардировщик остался.

Ведущий «Хейнкель» продолжал лететь в сторону Красной Слободы, не меняя курса. Судя по всему, его экипаж всё ещё намеревался отбомбиться по переправе, ведь свой смертельный груз он никуда пока не сбрасывал.

Наш «Як» тем временем набирал высоту, готовясь к новой атаке. Бомбардировщик успел значительно удалиться, но советский лётчик развернулся ему наперерез и пошёл на снижение, разгоняя машину. Постепенно он нагнал немца и пристроился сзади, немного ниже хвоста.

Однако незамеченным подойти не удалось. Мы видели, как из нижней стрелковой гондолы «Хейнкеля» навстречу истребителю потянулись пулемётные трассы. «Як» резко отвернул вправо, с набором высоты вышел из-под огня, но тут по нему ударил верхний стрелок. Наш лётчик снова изменил курс, уйдя в сторону.

Вторую атаку он начал с небольшим смещением влево. На этот раз подобрался ближе и открыл огонь. Я увидел короткую очередь, однако трассы прошли мимо бомбардировщика. Немец продолжал лететь прежним курсом, а его стрелки не прекращали огня.

«Як» отошёл в сторону, затем снова начал сближаться. Я ждал, что он откроет огонь, когда расстояние сократится, но очереди не последовало.

Истребитель продолжал преследование, хотя немецкие пулемёты по-прежнему стреляли. Похоже, у нашего лётчика возникли проблемы с вооружением: или заклинило автоматику, или патроны кончились.

Наши, из колонны, с недоумением смотрели на то, как «Як» так и продолжал преследовать «Хейнкель», то приближаясь к нему, то уклоняясь от пулемётных очередей немецких стрелков. Он уже несколько раз выходил на удобную дистанцию, но больше не стрелял.

— Да чего же он ждёт? — не выдержал Фомич. — Немец-то вон он, совсем рядом!

— Похоже, стрелять нечем.

— Как это — нечем?

— Боеприпасы у него кончились, — пояснил я, не спуская взгляда с картины воздушного боя. — После «мессера» он всего одну очередь дал, больше ни разу не выстрелил.

— Вот беда-то…

Тем временем «Хейнкель» начал разворачиваться влево. Сначала я подумал, что немец пытается уйти от преследования, но бомбардировщик завершил широкий разворот и взял курс обратно, на восток.

Прямо на нашу колонну.

Восемь машин стояли вдоль опушки под голыми деревьями. Особенно хорошо сверху должна была просматриваться полуторка, так и оставшаяся посреди открытого луга. Её водитель, наконец, бросил попытки завести мотор и спрятался в лесу. Из-за полуторки нас всех и заметили. Бомбардировщик понял, что наш самолет «пустой», и теперь он — хозяин в небе.

— Фомич, — позвал я. — Кажется, теперь наша очередь.

Он посмотрел на приближавшийся самолет и выругался.

До сих пор «Хейнкель» не сбросил ни одной бомбы. И теперь, вместо того чтобы уходить к своим, шёл прямо на нас. Заметили ли немцы, что советский истребитель перестал стрелять, или ещё раньше присмотрели колонну, я не знал. Но намерения экипажа становились всё понятнее.

«Як» тоже пошёл за ним, сокращая расстояние. А немец продолжал разворот, готовясь к бомбовому заходу на автоколонну.

— Идёт на нас, — совсем хрипло проговорил Фомич.

— Ложись! Голову ниже, а когда бомбы начнут рваться, рот приоткрой.

— Чего?

— Рот открой, говорю! И не высовывайся!

Фомич пригнулся за корнями дуба, а я продолжал наблюдать за бомбардировщиком. Впрочем, сделать я всё равно ничего не мог. Даже если бы я расстрелял по нему весь магазин «Светки», толку было бы мало. Попробуй попади в самолёт, который несётся на такой высоте и скорости!

На опушке кто-то из автоматчиков не выдержал и выпустил длинную очередь в небо. Немец уже закончил разворот и лёг на боевой курс, направляясь прямо к нашей колонне. Высоту он держал приличную, метров шестьсот-семьсот. Сброса бомб приходилось ждать с минуты на минуту.

«Як» не отставал. Пока «Хейнкель» выполнял широкий разворот, наш лётчик повернул по меньшему радиусу и оказался позади него, немного ниже. Немецкий стрелок снова открыл огонь из нижней гондолы. Трассы потянулись навстречу истребителю, заставляя его отворачивать в сторону.

Но «Як» упорно возвращался. Он то приближался к хвосту бомбардировщика, то уходил в сторону от пулемётных очередей, снова набирая удобное положение для атаки. Только сам почему-то так и не стрелял.

Я смотрел и никак не мог понять, чего же добивается пилот «Яка». Если боеприпасы действительно закончились, почему не ушёл, что он собирается делать? Одним своим присутствием немца уже не напугаешь, особенно теперь, когда тот начал заходить на колонну.

— Чего он всё крутится? — прокричал тут же Фомич. — Патронов же нет…

Но тут «Як» перестал уклоняться от немецких очередей. Пристроившись сзади и немного ниже бомбардировщика, он начал быстро сокращать расстояние. Из нижней гондолы «Хейнкеля» по-прежнему били пулемёты, трассы тянулись навстречу нашему истребителю, но тот уже не сворачивал.

— Да что же он делает? — Фомич даже приподнялся за своим деревом.

Я не сразу понял, зачем лётчик с пустыми стволами так упорно лезет под немецкие пулемёты. Но когда между самолётами остались считаные метры, до меня, наконец, дошло.

— Таранить будет!

— Что?!

«Як» подошёл к бомбардировщику почти вплотную, чуть ниже хвоста. Наш лётчик немного приподнял нос, и вращающийся винт ударил по хвостовому оперению «Хейнкеля».

От немецкого самолёта полетели обломки. Я увидел, как оторвало часть горизонтального стабилизатора, следом посыпались куски обшивки. Среди них мелькнуло что-то тёмное, быстро вращающееся.

«Як» резко тряхнуло. Он провалился вниз, накренился, но почти сразу начал выравниваться без работающего двигателя, который похоже заклинило. А немецкий бомбардировщик попал в переплёт куда хуже. Его вдруг задрало носом, затем он резко клюнул вниз, заваливаясь на крыло.

Почти сразу из-под фюзеляжа посыпались бомбы. Похоже, кто-то из экипажа успел произвести аварийный сброс, пока машина ещё слушалась управления.

Бомбы падали на луг, а повреждённый бомбардировщик продолжал снижаться. Его бросало из стороны в сторону, хвостовое оперение было разбито, и немцам никак не удавалось выровнять самолёт.

Вдруг от «Хейнкеля» отделилась тёмная фигурка. Через несколько секунд над ней раскрылся парашют. Потом выпрыгнул второй, следом третий.

Я взял их на прицел. Но расстояние было слишком большое, цели двигались. Не достану…

В этот момент на лугу одна за другой разорвались бомбы. В нескольких сотнях метров от нашей колонны взметнулись огромные фонтаны земли. От грохота заложило уши, с деревьев посыпались снег и сухие ветки.

Когда я снова посмотрел вверх, три парашюта уже опускались за дальнюю дубраву. Сам «Хейнкель» ещё держался в воздухе, но падал всё быстрее, сильно завалившись на крыло. Наконец, он перевернулся и скрылся за лесом. А потом оттуда раздался взрыв и поднялся черный столб дыма.

— Ну ни хрена себе… — выдохнул Фомич.

«Як» тем временем снижался над лугом. Винт у него больше не вращался, а двигатель, похоже, заглох после тарана. Самолёт планировал с небольшим наклоном носа, постепенно теряя высоту. Впереди тянулась дубрава, за которой только что скрылся немецкий бомбардировщик. Я прикинул расстояние и невольно выругался. Судя по всему, нашему лётчику не хватало высоты, чтобы перелететь через деревья.

— Давай, родной, — шептал рядом Фомич. — Держись. Ну, ещё маленько…

Я не сводил глаз с истребителя. Лётчик не пытался прыгать с парашютом, да и поздно уже было, высоты для раскрытия нет. Он продолжал планировать, стараясь сохранить скорость.

Когда до дубравы оставалось совсем немного, «Як» плавно приподнял нос. Лётчик использовал последние метры высоты и запас скорости, чтобы проскочить над деревьями. Самолёт приблизился к голым верхушкам, и мне показалось, что он вот-вот зацепит их крылом. Но «Як» всё-таки перемахнул через первые деревья, едва не задев ветви.

А дальше его уже не было видно.

Через секунду истребитель скрылся за дубравой. Сжав плечи, все ждали, но нового взрыва слышно не было.

Мы ещё некоторое время смотрели туда, где скрылся «Як». Справа, за дубравой, поднимался густой чёрный дым от упавшего «Хейнкеля». А левее, куда ушёл наш истребитель, не было ни огня, ни дыма. Может, лётчику всё-таки удалось посадить повреждённую машину?

— Сел! — вдруг объявил Фомич. Он опустился на снег, широко перекрестился и радостно выругался: — Сел ведь, сукин сын! Ну ни хрена себе!

Я тоже хотел в это верить. Но то, что не видно дыма, ещё ничего не доказывало. «Як» мог, например, разбиться и не загореться. Самолёт скрылся за деревьями, примерно, в километре от нас, что там произошло, мы не видели.

Впрочем, кое-что меня беспокоило гораздо сильнее. Три немецких парашютиста, успевших покинуть «Хейнкель». Ветер сносил их примерно туда, где упал бомбардировщик, неподалёку от предполагаемого места посадки нашего истребителя.

Если немцы благополучно приземлились, они наверняка заинтересуются нашим лётчиком. И если наш пилот уцелел, но получил ранение, встреча с тремя вооружёнными немцами ничем хорошим для него не закончится.

Старший лейтенант торопливо шёл вдоль колонны, подгоняя водителей.

— По машинам! Живо! Чего встали?! Сейчас ещё налетят, тогда всем достанется! Заводи! Полуторку на буксир! Головная, выезжай на дорогу!

Он торопился не зря. В колонне было восемь машин, шесть из них везли боеприпасы и продовольствие для армии. После налёта оставаться на месте было опасно, а потому старший лейтенант спешил вывести машины к переправе.

Я подошёл к нему.

— Товарищ старший лейтенант! Наш лётчик за лесом сел. Во всяком случае, дыма там нет. Возможно, живой.

— Видел, сержант. В Слободе доложу, оттуда людей пришлют. Там комендатура, охрана переправы. Найдут лётчика.

— А если не успеют? С «Хейнкеля» трое выпрыгнули, и ветер унёс их туда же, за дубраву.

Старший лейтенант остановился.

— Трое?

— Три парашюта видел собственными глазами. Четвертый похоже погиб в самолете. Если немцы целыми приземлились, они сейчас где-то рядом с нашим лётчиком.

Командир посмотрел в сторону леса, потом снова на меня.

— Товарищ сержант, у меня приказ доставить грузы к переправе. Колонну задерживать не могу.

— Я и не прошу. Пусть машины идут. А я останусь и попробую найти лётчика.

— Один? Против троих вооружённых немцев?

— Дадите двух автоматчиков из охраны — пойдём втроём. Не дадите — пойду один.

Старший лейтенант нахмурился. За его спиной уже заводились грузовики, водители перекрикивались, готовясь выехать на дорогу.

— Из четырёх автоматчиков двоих забрать хотите? А кто колонну охранять будет? Извини, сержант, не могу… у меня приказ сохранить доставить груз в сохранности.

— Ясно. Один пойду.

— Вы хоть понимаете, как рискуете, товарищ сержант?

— Понимаю. Этот парень нам всем только что жизни спас. Не могу я его там бросить.

Старший лейтенант ещё раз посмотрел в сторону дубравы, выругался сквозь зубы и махнул рукой.

— Чёрт с вами! Двоих выделю. Но после возвращения немедленно явитесь в комендатуру на переправе. Я там о вас доложу.

— Есть.

Он повернулся к головной машине и крикнул:

— Джангильдин! Кочетков! Ко мне!

Из кузова спрыгнули двое автоматчиков. Первый, коренастый, лет тридцати, с широким обветренным лицом, ловко соскочил на землю и поправил ППШ на груди. Второй, совсем молодой, при спуске зацепился диском автомата за борт и едва не растянулся.

— Пойдёте с сержантом Сотниковым, — приказал старший лейтенант. — За лесом, возможно, сел наш истребитель. В том же районе приземлились трое немецких парашютистов с «Хейнкеля». Старший в группе — сержант Сотников, его приказы выполнять. После задания вернуться к переправе и доложить коменданту. Боеприпасов сколько?

— По два диска, товарищ старший лейтенант, — ответил старший из автоматчиков. — И по гранате.

— Кочетков, в бою бывал?

— Не довелось. Только колонны сопровождал.

— Ну, теперь побываешь. — Старший лейтенант повернулся ко мне. — Больше никого выделить не могу.

— Хватит, — кивнул я и повернулся к шоферу, крикнул. — Фомич!

Шофёр подошёл, вытирая о ватник руки.

— Мешки мои довезёшь до переправы и сдашь в комендатуру на имя сержанта Сотникова. Под расписку, а расписку сохрани, я потом заберу.

— Сделаю, товарищ сержант. Не беспокойтесь.

— Только продукты мои по дороге не съешь! — усмехнулся я. — Это для ребят на том берегу. Из самой Москвы везу.

— Обижаешь, сынок! — Фомич даже руками развёл. — Да я их в целости доставлю, как родных!

— Давай, счастливого пути.

Фомич хотел ещё что-то сказать, но только махнул рукой и поспешил к машине.

Вскоре колонна выбралась на дорогу. Заглохшую полуторку взяла на буксир пустая санитарная машина. Когда второй грузовик поравнялся с нами, Фомич высунулся из окна и помахал на прощание:

— Удачи, сынки! Найдите нашего героя!

Через несколько минут машины скрылись за поворотом. Мы остались втроём на опушке. Над лугом ещё стояла пыль от недавних разрывов, в воздухе чувствовался едкий запах гари и взрывчатки. Метрах в трёхстах чернели четыре свежие воронки. Ещё немного, и немецкие бомбы могли угодить прямо в нашу колонну.

— Слушайте внимательно, — сказал я. — По открытому лугу не пойдём, нас там издалека заметят. Держимся леса, обогнём луг, а дальше через дубраву выйдем как раз к месту посадки «Яка». Я иду первым, Джангильдин за мной, шагов через двадцать. Кочетков замыкает, следит за тылом и флангами. Без разговоров. Подниму руку — остановились. Присяду — залегли. Если по нам откроют огонь, сразу ищите укрытие и смотрите, откуда стреляют. Понятно?

— Ясно, товарищ сержант, — ответил Джангильдин.

— Ясно! — повторил Кочетков и шмыгнул носом.

— И ещё. У «Хейнкеля» экипаж четыре человека. Я видел три раскрывшихся парашюта. Что стало с четвертым, неизвестно. Считайте, что как минимум трое приземлились живыми и вооружены. Так что глядите в оба.

Я поправил ремень «Светки» на плече и уже собирался двинуться к деревьям, когда из-за дальней дубравы донёсся одиночный выстрел.

Мы переглянулись.

Через несколько секунд прозвучали ещё два, один за другим.

— Товарищ сержант… — начал Кочетков. — Это наш стреляет?

— А может, уже немцы, — ответил Джангильдин.

Я посмотрел на лес, за которым исчез советский истребитель. Кто бы там ни стрелял, ждать больше нельзя.

— За мной!