Глава 9

Руки лётчика были связаны, спиной он тяжело опирался о дуб. Совсем молодой парень, лет двадцати. Лицо в крови, бровь рассечена. Он настороженно смотрел на меня, пытаясь разглядеть в сумерках, кто к нему подошёл.

— Свои, — сказал я. — Сейчас освобожу.

Перерезал парашютную стропу. Лётчик охнул, опустил затёкшие руки и медленно, собирая силы, принялся растирать запястья.

Первым делом я осмотрел его ногу. На правом бедре комбинезон был разрезан, а повязка, наложенная поверх, насквозь пропиталась кровью. Правда, бинты подсохли, задубев, свежего кровотечения я не заметил.

— Ногой пошевелить можешь?

— Могу. Только шибко больно.

— Где тебя зацепило?

— Ещё в воздухе. Стрелок с «Хейнкеля» угодил. Сперва даже не почувствовал, а после посадки смотрю — ёк-макарёк, а вся штанина в крови. Перевязался кое-как. Кость, вроде, цела, я ведь до леса сам дошёл.

— Хорошо. Пока не двигайся, надо тебя нормально перевязать.

Лётчик посмотрел на меня и вдруг спросил:

— Товарищ сержант, а второго «Яка» вы видели? Серёжка на нём был, ведомый мой. Я видел, как его подбили, а потом уже не до него стало. Он хоть выпрыгнуть успел?

Я помолчал. Но ответить всё-таки надо было.

— Нет, брат. Мы с земли наблюдали за вами. Тот самолёт упал в лес и взорвался. Парашюта не было.

Лётчик опустил голову.

— Эх, Серёжка… — тихо проговорил он. — Ведь предупреждал его, чтобы от меня не отставал.

Некоторое время он молчал, потом снова посмотрел на меня.

— А «Хейнкелю» я всё-таки хвост разворотил. Видел, как он на крыло завалился и вниз пошёл. Уже после посадки дым за лесом заметил. Значит, не зря винт угробил.

— Не зря. Немец разбился, а ты нашу колонну спас. Если бы не твой таран, автоколонну бы разбомбили.

— А эти трое — с него, значит? — Лётчик кивнул в сторону убитых немцев.

— С него. Самолёт твой нашли, потом тебя. А ты хоть представься, герой.

— Командир звена 434-го истребительного авиаполка, младший лейтенант Макар Кошелев. — Он попытался подняться, но поморщился от боли и снова опустился на снег. — А ты?

— Алексей Сотников. Сержант. Ехал в той колонне.

— Они со своими связались? — тут же спросил Макар. — Немец в кабине всё кого-то вызывал по радио. А потом как обрадовался! Я хоть и не понимаю по-немецки, а по голосу слышал.

— Похоже, связался. Только что именно успел передать, не знаю. Теперь это не так важно.

— Вот ведь сволочи… Я же специально самолёт не трогал. Думал, раз на своей территории сел, наши потом приедут, заберут.

— Разберёмся. Ты пока лежи, помощь скоро будет.

— А если немцы за этими прилетят?

— А мы сейчас предупредим командование. Пусть встречают.

Я вернулся к самолёту, забрался на левое крыло и заглянул в кабину. На сиденье всё ещё лежал фонарик, оставленный немецким радистом. Нет, быстро передать точно ничего не получится: радиостанция уже не работала, питание не включалось. Теперь предстояло осмотреть убитых и забрать документы, прежде чем окончательно стемнеет.

Немецкий пилот лежал возле дуба, в нескольких шагах от Кошелева. Моя пуля попала ему в голову. Я обыскал немца, забрал документы и планшет с полётной картой. Во внутреннем кармане лежала серебряная фляжка грамм на сто, в которой что-то булькало. С шеи снял очки со светофильтрами. Под прозрачной накладкой на карте карандашом был обведён квадрат, рядом стояли две буквы и три цифры. Судя по всему, координаты запасной площадки, которые радист успел передать на аэродром. Пусть там наши их и встречают.

Кочетков всё ещё сидел возле Аскара. То и дело он отворачивался и моргал, пряча слёзы, но отойти никак не мог.

— Володя, иди сюда, — приказал я.

Услышав приказ, он поднялся и подошёл ко мне. Я взял у него ППШ, отсоединил диск и заменил запасным. Кочетков попытался помочь, но пальцы у него так дрожали, что он никак не мог справиться с защёлкой. Я сделал вид, что не замечаю ничего такого, давая ему время собраться.

— Теперь слушай внимательно. Вдвоём нам отсюда ни лётчика, ни Аскара не вынести. Макар идти не может, а товарища мы здесь не оставим. Так что вот тебе срочная задача. Доберёшься до дороги, остановишь наших и приведёшь людей, лучше с носилками.

— Мне одному идти?

— Одному, Володя. Я останусь с раненым. Ориентиры помнишь, которые Аскар тебе показывал?

— Помню, товарищ сержант.

— Вот и хорошо. Иди по нашим следам. На дороге ищи машину. Старший лейтенант обещал доложить о нас в комендатуру, там уже должны знать, где нас искать. Понял?

— Понял.

— Тогда иди. Только осторожнее в темноте.

Кочетков посмотрел на лежавший возле Аскара автомат.

— А его ППШ?

— Оставь мне. Может пригодиться, пока вас не будет.

Я подобрал автомат Джангильдина, проверил магазин и положил рядом со «Светкой».

Кочетков ещё раз взглянул на погибшего товарища, поправил ремень и направился к лесу.

Я же вернулся к убитым немцам и, повозившись, снял с двоих меховые лётные куртки. Ночь обещала быть морозной, а Макар и без того потерял немало крови. До утра на холоде ему было бы совсем худо.

— Ну что, лейтенант, попробуем перебраться в укрытие? — предложил я, вернувшись к нему.

— Попробуем, — согласился Макар. — Только нога, зараза, совсем не слушается.

Я помог ему подняться. Он опёрся на моё плечо, попробовал сделать несколько шагов, но чуть не упал. Пришлось обхватить его за пояс и почти тащить на себе. До поваленного дерева было каких-то семьдесят шагов, однако добрались мы туда изрядно вспотевшими.

За толстым стволом дерева имелась небольшая ложбина, прикрытая от поляны кустарником. Там я и решил устроиться до прихода помощи. Снег разгрёб, набросал на землю сухих веток, расстелил одну из немецких курток, а поверх неё парашютную ткань. Помог Макару усесться поудобнее, укрыл второй курткой.

— Ну как, жить можно?

— Ещё как, — отозвался он, устраиваясь. — Как посидел связанным на мушке у фашиста, так мне тут прямо санаторий.

— Тогда отдыхай. А я пока дровишек соберу.

В пролеске нашлось достаточно сушняка. Я наломал мелких веток, выгреб из-под поваленного ствола сухую кору и развёл небольшой костёр. От самолёта мы отошли достаточно далеко, чтобы не опасаться разлитого бензина. Пламя прикрывал толстый ствол вяза, а подбрасывать много дров я не собирался. Лишнее внимание нам сейчас было ни к чему.

Когда костерок разгорелся, я придвинулся ближе и с удовольствием протянул к нему замёрзшие руки. Макар тоже вытянул ладони из-под куртки.

— Эх, хорошо-то как! — проговорил он. — А я уж думал, всё, замёрзну, или фрицы добьют. Сидел, ног не чуял.

— Ничего, скоро наши придут. Володька доберётся до дороги, обязательно кого-нибудь приведёт.

Он помолчал, потом посмотрел на меня.

— А тот, который погиб… Как его звали?

— Аскар Джангильдин.

— Он ведь тоже меня спасать пришёл?

— Все мы за тобой пришли.

— Жалко парня. Я его даже поблагодарить не успел. Спасибо тебе, Алексей, если бы не вы, не знаю, что эти сволочи со мной, сделали бы.

— Не за что пока. Вот выберемся отсюда, отблагодаришь, а пока давай по биш грамм с тобой выпьем для здоровья и сугрева.

— Откуда?

- Трофей!

Я достал свою фляжку, открутил колпачок и плеснул туда из немецкой. Летчик осторожно взял емкость, глубоко вдохнул и отправил эликсир в рот.

Потом крякнул, и восхищенно сказал:

— Ароматный какой, как господь по душе прошелся! Это что?

Я налил себе, глотнул и покатал напиток по небу:

— Коньяк, французский похоже!

— Ну давай еще по одной, за Победу и назло врагу!

Макар некоторое время смотрел на огонь, потом полез рукой за пазуху. Достал фотокарточку:

— Гляди.

На снимке была молоденькая девушка с волнистыми волосами, в светлой кофточке с оборками.

— Жена? — спросил я.

— Да нет ещё. Валя. Мы с ней с одного двора. До войны всё вместе бегали, потом я в лётное училище поступил. Теперь вот пишет, ждёт.

Он осторожно взял снимок, поднёс поближе к огню, чтобы неровные сполохи освещали его.

— Я ей обещал, что после войны поженимся. Она только смеётся, говорит: сначала вернись, герой, а потом обещай. А то еще забудешь меня. Летчиков, говорит, девушки любят. А я знаю: мне другие не нужны. К ней вернусь. И тебя на свадьбу позову, приедешь?

— Конечно. Пиши адрес.

— Сейчас. Я из Куйбышева.

Макар написал мне свой адрес. Ещё немного полюбовался снимком, потом бережно спрятал его обратно.

— А ведь не дождалась бы меня Валюшка, если бы не ты, Алексей… Я ей про тебя расскажу, когда встретимся.

Время от времени я прислушивался к лесу. Кочетков ушёл уже давно, и теперь всё зависело от того, сумеет ли он найти дорогу и привести помощь. Но даже если не получится, за одну ночь мы с Кошелевым тут не замерзнем. Хвороста полно, рана у летчика не кровит. Жить будем.

***

Часа через два со стороны опушки послышались голоса. Между деревьями мелькнул свет фонаря, и кто-то негромко позвал меня по фамилии.

— Здесь! — отозвался я. — Левее берите!

И подбросил веток в костер. Первым из лесу вышел Кочетков. За ним появился старшина с фонарём, следом несколько автоматчиков, санитар с носилками и Фомич.

— Ну, слава богу, товарищ сержант! — обрадовался шофёр. — Живой! Мы уж тут всякого передумали.

— А чего мне сделается, Фомич?

— Комендант людей выделил, как только старший лейтенант доложил. Мы груз сгрузили, обратно поехали, а тут Володька на дорогу выходит. Хорошо, что встретились, а то искали бы вас до утра.

— Он молодец, не заблудился. Санитар, сюда! У нас раненый лётчик. И один убитый.

Шофёр снял шапку, помолчал, потом спросил:

— Где он?

Я показал в сторону самолёта.

Санитар тем временем занялся Макаром, осмотрел повязку на ноге, расспросил о ранении. Кошелев ещё пытался уверять, что ничего страшного с ним нет, но подняться самостоятельно не смог. Вдвоём с Фомичом осторожно переложили на носилки.

Кочетков отправился с бойцами к самолёту. Когда принесли Аскара, он подошёл первым, помог расправить плащ-палатку и укрыть тело. Старшина приказал приготовить вторые носилки из жердей. Потом распределил людей: четверо понесут Макара и тело Аскара, остальные будут сменять их по дороге.

— А немцы? — спросил я. — Трое убитых возле самолёта. Документы я забрал. Они успели связаться по радио со своим аэродромом, так что коменданту нужно будет доложить немедленно. Они там квадратик на карте обвели, думаю, с рассветом за ними именно туда придет самолет.

— Доложим и встретим, как полагается, — крякнул старшина.

***

Комендант переправы, майор с покрасневшими от недосыпа глазами, принял у меня немецкие документы, записную книжку радиста и полётную карту. Развернул её под лампой, внимательно рассмотрел обведённый карандашом квадрат.

— Значит, немцы собирались вызвать за собой самолёт?

— Похоже на то, товарищ майор. Радист немецкий долго возился с передатчиком, потом, судя по всему, сумел связаться со своими. А вот здесь, недалеко от места посадки нашего «Яка», у них отмечена площадка.

Я показал нужный участок карты.

— Проверим. — Майор придвинул телефон. — Зенитчиков предупрежу, координаты передам в штаб ПВО. Пусть будут готовы.

Он записал что-то на листке и снова посмотрел на меня.

— Лётчика вашего уже отправили в госпиталь. Младший лейтенант Кошелев из 434-го иап. Из полка-то уж звонили, разыскивали его. Сообщили мы им теперь, что жив. Просили передать вам благодарность за спасение товарища.

— Надеюсь, скоро поправится, — кивнул я. — Смелый парень.

А про себя подумал, что за такой таран Кошелева вполне могли представить и к званию Героя Советского Союза.

— Мешки ваши у дежурного, под расписку приняты, — продолжил майор. — Идите отдыхайте, сержант. Если катер станут отправлять, так вас разбудят.

Но спать я не пошел, всё стоял у причала с кружкой кипятка, когда из комендатуры вышел дежурный и направился ко мне.

— Товарищ сержант, похоже, ваши немцы всё-таки вызвали самолёт.

Я тут же повернулся к нему.

— Откуда известно?

— С наблюдательного поста сообщили. Над поймой, в районе вчерашней посадки «Яка», появился одиночный немецкий самолёт. Небольшой, одномоторный. Его уже обстреляли зенитчики, а истребители пошли на перехват.

— «Шторх», наверное, — предположил я.

— Может, и он. Пока больше ничего не передавали.

— Сержант! — донеслось с причала. — Катер подходит! На посадку готовьтесь!

Я отдал кружку, подхватил мешки с гостинцами и направился к причалу.

Сталинград ждет.

***

Из-под обрушенной кровли русского вытаскивали за ноги.

По-другому было не подобраться. Снаряд обрушил крышу, но одна из толстых балок удержалась концом на капитальной стене и легла наискось, оставив под собой небольшое пространство среди обломков стропил, досок и кирпича. Лукас с Эбертом расширили щель возле стены, легли на животы и, дотянувшись хотя бы до сапог красноармейца, осторожно потянули его наружу. Тот не шевелился и даже не стонал. И уже когда его, наконец, выволокли из-под завала и перевернули на спину, Ростовцев с облегчением увидел, что парень жив и в сознании. Просто напуган.

На вид ему было лет чуть за двадцать. Рыжий, грязный и худой. В красноармейской шинели, а на носу каким-то чудом уцелели круглые очки в металлической оправе. Из рассечённой брови тянулась по щеке засохшая полоска крови. Парень несколько раз моргнул, поправил съехавшие очки и, наконец, разглядел склонившихся над ним людей. Увидел троих в немецкой форме.

Тут же зашарил рукой по кирпичам. Винтовка его осталась под завалом, и вместо неё он нащупал обломок кирпича, сжал его в кулаке и попробовал замахнуться.

— Лежи, — сказал ему по-немецки Лукас и несильно придавил сапогом руку с кирпичом.

Кирпич рыжий, однако, не выпускал, только оскалился.

— Ничего я вам не скажу, — просипел он. — Ничего. Хотите, режьте. Хотите, стреляйте.

Лукас вопросительно посмотрел на Ростовцева:

— Что он говорит?

— Говорит, что в плен не сдаётся.

— С кирпичом? — не поверил Лукас, хохотнув. — Против всех нас?

Фрике, сидевший на груде кирпича с перевязанным плечом, засмеялся было, но тут же охнул и замолчал. Рыжий переводил взгляд с одного на другого и злился всё сильнее, потому что не понимал ни слова.

Ростовцев присел перед ним на корточки.

— Положи кирпич, — сказал он по-русски, суховато выговаривая согласные. — Никто тебя резать не будет.

Веник замер с открытым ртом. Он переводил взгляд с Ростовцева на его немецкую шинель, погоны унтер-офицера, потом снова на лицо. Услышать русскую речь от человека в немецкой форме он явно не ожидал.

— Вы… русский? — наконец, выговорил он.

— Русский.

— Перебежчик, к немцам подался? — Веник сглотнул и с ненавистью добавил: — Предатель…

— Нет. Хотя… Потом объясню. Положи кирпич, солдат. Нам здесь задерживаться нельзя.

Веник медленно разжал пальцы. Кирпич выпал, и Лукас убрал сапог с его руки. Парень попытался сесть, но его тут же повело в сторону. Эберт подхватил его за плечо, и Веник испуганно отшатнулся.

— Да не тронет он тебя, — успокоил Ростовцев. — Давай посмотрим, что с тобой.

Он придержал Веника за подбородок, повернул его лицо к свету, заглянул в глаза. Зрачки были одинаковыми. Осторожно ощупал затылок, шею, провёл руками по бокам. Когда дошёл до рёбер справа, Веник поморщился и охнул.

— Здесь больно?

— Ещё как!

— А глубоко вдохнуть можешь?

Веник попробовал, поморщился, но вдохнул.

— Голова кружится? — спросил Ростовцев.

— Угу. И гудит, будто колокол на голову надели.

— Тошнит?

— Нет. Пить очень хочется.

Эберт по знаку Ростовцева протянул красноармейцу флягу. Тот недоверчиво покосился на немца, даже понюхал воздух, но пить хотелось сильнее. Он схватил флягу и сделал несколько жадных глотков, пролив воду на подбородок.

— Пушка… — проговорил он, отдышавшись. — Она по мне ударила, и крыша обвалилась. А потом я слышал, как из автоматов стреляли. Где пушка?

— Нет ее больше…

Парень посмотрел в сторону тех самых развалин, за которыми находилось орудие.

— Так это вы их? А я думал, наши появились…

— Ваши отошли.

— Откуда знаете?

— Слышал, как работали два ваших снайпера. Потом стихло. Скажи лучше, с Призраком знаком?

— С каким ещё Призраком? — слишком поспешно переспросил Веник.

— Со Сталинградским. Которого немцы очень боятся.

— Слышал про такого.

— Только слышал? — Ростовцев улыбался.

Веник поправил очки.

— Я вам своих товарищей выдавать не собираюсь. Даже если вы действительно против немцев.

— И правильно делаешь, — согласился Ростовцев. — Имена мне не нужны.

— Тогда зачем спрашиваете?

— Это Призрак здесь был?

— Нет… Но группа его. Больше ничего не скажу. И я в группе Призрака, получается. Ой! Всё! Молчу! Не имею права разглашать военную тайну.

— Что он говорит? — спросил Лукас.

— Что знает Призрака. И что стрелки были из его людей.

Лукас присвистнул и посмотрел на рыжего совсем другими глазами.

— Встать можешь? — спросил Дмитрий.

Куницын попробовал подняться. Эберт подхватил его под локоть, и на этот раз Веник не стал вырываться. Покачнулся, сделал несколько шагов, но правая нога подогнулась, и пришлось снова ухватиться за немца.

Веник сам себя за это отругал, но держался всё-таки крепко.

— Ламмерс! — окликнул Ростовцев. — Что на перекрёстке?

— Пока спокойно, — ответил немец с биноклем.

Ростовцев повернулся к Куницыну.

— Слушай внимательно. Мы воюем против Гитлера. Как оказались по эту сторону фронта, расскажу потом. Сейчас главное — выбраться отсюда. До ваших позиций далеко, ты в таком состоянии не доберешься.

— И что мне делать? — спросил Веник.

— Пойдёшь с нами. Доберёмся до нашего укрытия, там отлежишься. А потом будем искать возможность переправить тебя к своим.

— А когда? А вы не обманете? А вы точно против Гитлера?

— Точно…

Куницын посмотрел на немцев, стоявших неподалёку.

— А если вообще не получится? Ну, к своим меня…

— Тогда с нами будешь.

— Ха! — Веник расплылся в улыбке. — Выходит, мне теперь с немцами против немцев воевать?

Ростовцев усмехнулся.

— Получается, так.

— Вот как крутит война-то… — покачал головой Вениамин. — Никогда бы не подумал, что такое бывает.