Глава 10

Деревня Тишовка.

24 июля 1812 года.

— Младший унтер-офицер Линар, доставить полковое трофейное знамя к нашему санитарному обозу! — выкрикнул я приказ, передавая древко.

Карл Иероним поморщился. Явно не хотел выполнять приказ, не хотел покидать свою позицию. Он уже успел сделать два или три выстрела из старых штуцеров — вернее, штуцеры были не старые, а вот пули к ним точно устаревшие.

Возможно, Линар наконец почуял кровь, собственную полезность, снова ощутил себя воином, а тут его отсылают в сторону. Но французское полковое знамя — это такой трофей, за который стоило бы и драться. Это поднятие боевого духа. Показатель не просто боеспособности, а того, что непобедимая французская армия может быть бита, как и любая другая. Хотелось бы здесь добавить: кроме русской. Но время покажет.

— Карл?

— Будет сделано, — пробурчал он, тут же с силой перехватывая у меня знамя.

Обиженки... Ну как дети порой. Правильно говорят, что первые шестьдесят лет детства — самые сложные для мужчины. Благо, что я, с учётом прошлой жизни, уже почти преодолел этот порог. Дальше, видимо, легче будет.

Французы действительно сделали паузу, подтягивая свою артиллерию. И празднование победы, локальной, промежуточной, но такой важной для поднятия боевого духа, сейчас могло выйти очень кровавым боком, затянись оно ещё минут на шесть-семь.

Офицеры далеко не сразу стали отводить колонны солдат, возвращая их за русскую артиллерию. Не сразу вернулись в относительный тыл и гусары.

Я ожидал, что всё же будет не пальба по лесу, а французы откроют артиллерийский огонь по нашим артиллерийским позициям. Бить в лес по нам, егерям, казалось неумно.

Но нет. Возможно, правильно рассчитали. Достать наши пушки можно только в том случае, если нарваться на артиллерийский удар русских орудий, ничем не уступающих, а то и превосходящих французские, и при этом постараться хоть кому-то выжить.

Пушки разворачивали в сторону леса.

— Укрыться всем! За деревья прячьтесь! — кричал уже не только Потапыч. Другие егеря тоже поняли замысел французов.

По цепи пошло движение, люди прижимались к толстым стволам пуще прежнего, кто-то падал за корнями, кто-то торопливо отползал глубже.

И теперь задумка мне отнюдь не казалась глупой. Им достаточно сделать один хороший залп, чтобы мы не высовывались и не имели возможности хотя бы некоторое время открыть ответный огонь, потому спрячемся за деревья, которые сами же будут мешать нам прицельно стрелять по вольтижёрам.

А это время французские стрелки могут использовать для того, чтобы максимально приблизиться к лесу, войти в него и там уже навязать не просто бой на дальних дистанциях, а устроить мясорубку. Более того, не менее одного французского полка линейной пехоты тоже выстраивалось сзади, наверняка рассчитывая на то, что на спинах своих вольтижёров они войдут в лес и они.

И вот тогда сложится ситуация, когда у противника будет куда как большее превосходство в численности и нас просто выдавят отсюда. А значит, смогут впоследствии выйти в тыл русской артиллерии.

Удивительно, что французы готовы на такую кровь, понимают же, что для них бойня в лесу не станет лёгкой прогулкой по грибы или ягоды.

Не глуп противник и думает нелинейно. До меня самого не сразу дошла эта задумка. Надеюсь, генерал Раевский, который сейчас должен наблюдать за всем происходящим, тоже разгадал французскую хитрость и уже посылает кого-нибудь в помощь, чтобы укрепить наш левый фланг.

Пока французы не могут использовать своё подавляющее преимущество в численности, Раевский ещё обладает и резервами, и возможностями как можно сильнее пустить кровь врагу.

— Работаем! — выкрикнул я и тут же приложил уже заряженный штуцер к плечу, стал выцеливать прислугу ближайшей к нам пушки. Простые егеря с их пулями не смогли бы даже помыслить о таком выстреле. — Два на одного! Выбивайте офицеров! — успел я отдать приказ и сам выжал спусковой крючок.

Вновь винтовка лягнула. Больно, но не настолько, чтобы я передумал дальше воевать. Облако дыма закрыло глаза, но поднялся небольшой ветерок, который прогонял остатки утреннего тумана, а вместе с ним и дым от сгоревшего пороха.

Я уже перезаряжался. Все движения происходили автоматически. Не было никакой необходимости смотреть на дуло штуцера — руки работали самостоятельно, голова в это время думала, глаза смотрели. Я увидел, что офицера, на которого направил мушку своего самодельного прицела, уже нет в строю. Он лежал в траве неподвижно, вокруг него тут же появились несколько солдат.

— Бах! Бах! — прозвучали ещё выстрелы.

Стреляли мои снайперы. Двое из тех французов, которые склонились над офицером, завалились прямо на своего командира. Ещё один солдат, по всей видимости, получил ранение в ногу, подкосился, упал, но тут же, наверное, на адреналине, вскочил и сделал несколько шагов в сторону, уже потом споткнувшись и упав основательно.

Французские артиллеристы замешкались, стали смотреть по сторонам. Расстояние они рассчитали правильно. Прицельно бить так далеко пока в этом времени не мог никто. Никто, кроме нас! Может, позаимствовать эти, обагрённые кровью, слова русских морских пехотинцев?

Несколько десятков вольтижёров тут же побежали к небольшому кустарнику, который, по их мнению, был единственным возможным укрытием, где могли спрятаться те меткие русские стрелки, что сейчас сразили французского офицера.

А я уже был готов продолжать бой. Приложил штуцер, стал выцеливать ещё одного офицера. Он находился более чем в четырёхстах шагах, как бы не во всех пятистах. Далеко. Очень далеко.

Его очертания я поймал на мушку своего прицела, но никак не решался выжать спусковой крючок. Знаю, что даже в это время где-то там, в Испании, какой-то английский стрелок произвёл свой знаменитый выстрел почти на восемьсот шагов и попал во француза. Как у него это получилось с круглой пулей — ума не приложу. Наверное, играла роль лишь удача. А может, и откровенно наврали.

Тут и пятьсот шагов оказывались таким расстоянием, когда определить цель почти невозможно даже с моим, казалось бы, идеальным зрением. Но этот офицер мне был нужен. Никто из французских артиллеристов не должен ощущать себя свободным. Они должны оглядываться, нервничать, ошибаться, спешить. Они должны лишиться командования, чтобы замешкаться, растеряться.

— Бах! — я выстрелил.

Силуэт дёрнулся, обернулся в мою сторону, но тут же шагнул дальше и словно спрятался за прислугой одного из артиллерийских орудий.

Промазал. Так было жалко, обидно, так заскрипели мои сжатые зубы... Но можно сколько угодно переживать — главное перезаряжаться и успокоиться перед следующим выстрелом.

Тем временем, используя замешательство французов и то, что у одного близкого орудия была выбита уже большая часть прислуги, Захар Усач и ещё десяток егерей, видимо, из его плутонга новобранцев, рванули вперёд, держа перед собой укороченные егерские штуцеры.

Наверное, я всё же погорячился, считая себя таким великим спринтером, который мог бы побеждать на Олимпиаде, случись она завтра. Эти егеря бежали как бы не быстрее меня. Или, по крайней мере, это так казалось.

Я заметил вольтижёра, который находился ближе всего к русским смельчакам и который первым среагировал на вылазку русских егерей. Он стал размахивать руками, указывая в сторону опасности, которую представляли мои побратимы.

И вот этот француз, вставший в полный рост и забывший о том, что у русских уже есть стрелки, способные бить на очень дальнее расстояние, за это поплатился. Пуля вошла ему в живот. Вольтижёр рухнул на примятую траву, так, видимо, и не докричавшись до своих побратимов, которые вновь уставились в мою сторону, уже понимая, откуда ведётся огонь, и явно недоумевая, как можно с такого расстояния стрелять и попадать.

Тем временем Захар остановил своих бойцов. Они присели на одно колено, выставили вперёд штуцеры. Прогремел почти слаженный залп, который как минимум уполовинил прислугу ещё одного французского орудия.

— Так мы их всех выбьем, — продержавшись недолгое время тихим, всё же выкрикнул Игнат и тут же стал молиться.

Плутонгу Захара не дали вернуться в полном составе. Трое бойцов были настигнуты французскими пулями. Двое, по всей видимости, уже никогда не поднимутся. Одного сам Захар взял под руки и потащил в укрытие, тяжело пятясь и едва не падая вместе с раненым. Неожиданно мимо меня не пробежал, а словно пролетел Ефим.

— Стой, дурень! На поле не выходи! — выкрикнул я ему вслед, но при этом продолжал свою боевую работу, выцеливая нового француза.

Вопреки моему приказу, Ефим выскочил на поле, пригнулся, тут же посмотрел сначала на одного упавшего русского егеря, потом на второго. Выбрал одного, перевернул, подхватил и потащил, почти укладываясь спиной на траву и подтаскивая под себя бойца.

Я заметил, что тот дёрнул рукой. Значит, жив. Значит, правильно Ефим его определил. Я выжидал, кто же из французов сейчас попробует открыть огонь, хотел ударить именно по этому вольтижёру. Но, к моему удивлению, человеку в гражданской мещанской одежде и раненому русскому солдату французы давали возможность уйти, сосредоточившись на артиллерийской подготовке.

— Бах! — я выстрелил, попав, скорее всего, в плечо французскому солдату, который подносил пальник к пушке.

— Бабах! Бах! — почти сразу прозвучали ответные выстрелы, но уже из двух французских пушек.

Картечь устремилась в лес, выкашивая ветки, с воем и свистом пролетая над головами. Я вжался в настил настолько, насколько только мог. Что-то с сухим треском ударило в дерево над головой, посыпалась кора, ветки зашелестели, падая на спину.

— Ай! Ногу задело! Мясо вырвало! — послышалось от Игната.

Он лежал в нескольких шагах, вцепившись обеими руками в ногу. Лицо моментально стало белым, но голос пока держался.

— Если сам можешь идти, то отправляйся к санитарным повозкам, — нехотя сказал я, не отрывая взгляда от опушки.

— Могу, — процедил Игнат, попробовал подняться и тут же опустился обратно. — Сейчас только... Господи... — Он перекрестился грязными пальцами, я быстро затянул ему ремень выше раны.

Игнат всё-таки пополз.

А лес впереди уже двигался. Сначала я не понял, что именно вижу. Между деревьями мелькали отдельные тёмные фигуры, потом их стало больше. Вольтижёры шли не строем, не красивой цепью с картинки, а маленькими группами, перебегая от дерева к дереву. Кто-то падал на колено, стрелял, тут же исчезал за стволом. Другой обходил сбоку. Третий полз через кустарник. И всё это происходило одновременно.

— Идут! — крикнул кто-то справа.

Первый выстрел прогремел совсем близко. Ванька дёрнулся и присел.

— Цел? — крикнул я, повернувшись к нему.

— Мимо, курва! Мимо! — выдохнул он и нервно рассмеялся, ощупывая себя свободной рукой.

— Тогда не радуйся, а стреляй! — рявкнул я, и почти одновременно лес взорвался ружейной пальбой.

Вот теперь начался настоящий бой. Никаких красивых линий, никаких барабанов и команд, разносящихся над полем. В двадцати шагах уже можно было не увидеть человека, если тот правильно спрятался за деревом.

Приказы не доходили. Все, по крайней мере в нашем отряде, разделились на пары и тройки. В такой свалке, что начиналась, именно тройками или, если бойцы опытные, двойками удобнее всего работать. А ещё... была надежда, что наличие у каждого из наших бойцов, а у основы так и по два, пистолетов сыграет роль.

Пороховой дым висел клочьями между стволами. Пули били по древесине, свистели, рикошетили, срезали тонкие ветки. Кто-то орал по-французски, кто-то по-русски, кто-то звал товарища или просто матерился от страха и боли. И самое страшное — я перестал понимать, где находится половина моих людей.

— Не отходить! Держать лес! За деревьями держаться, братцы! Не кучковаться! — ревел Потапыч, перемещаясь вдоль нашей цепи и каким-то чудом умудряясь перекрывать голосом даже выстрелы.

— Бах! — я произвёл выстрел, сперва сместившись на край помоста.

Тут же отполз на его середину. А в то место, откуда я стрелял, прилетели сразу три пули. И я был рад этому. Ещё трое французских вольтижёров разрядили свои штуцеры, и теперь они только с тесаками наперевес могут драться.

Я и уже двое моих бойцов словно бы нависали над всем, что происходило внизу. Многое было видно, если приползти на край, многих французов, которых не пускали мои побратимы.

Ефим с четырьмя «санитарами» тут же был. Уже троих из нашего отряда они отправили за полторы версты для спасения их жизней от ранений.

Сзади закричали. Я обернулся и увидел двух французов уже внутри нашей позиции. Откуда они взялись — чёрт знает. Один вскинул ружьё, но выстрелить не успел: Захар Усач налетел сбоку и ударил его прикладом в висок. Второго ткнул штыком. Но вольтижёры пёрли сюда, оценив, видимо, опасность от наших выстрелов.

Захар ушёл корпусом, перехватил ствол у третьего француза и рванул того на себя. Они словно бы обнялись, но тут же к Усачу пришёл на помощь один молодой егерь из его плутонга. Он стал иступлённо наносить удары ножом тому французу, что уже продавливал Захара, стремясь скинуть его с конструкции.

— Усач! Слева! — заорал я, увидев ещё одного француза, но было уже поздно.

Поздно, чтобы Захар отреагировал, но не я.

— Бах! — выстрелил я из пистолета, снимая одного из французов, который рвался на мою позицию, но был остановлен Захаром.

Тут же Усач, потеряв штуцер, извлёк клинок и рубанул тесаком ещё одного, который свалился вниз, с возвышенности, увлекая за собой ещё кого-то, кто пёр ко мне.

«Нельзя... нельзя, чтобы пули попали в руки врагу!» — думал я именно об этом в такую минуту, возможно, и последнюю для себя.

— Бах! — я ещё раз выстрелил во французского вольтижёра, который уже приноравливался рубануть Захара или молодого егеря рядом с ним со спины, оказавшись спиной уже ко мне.

Тут же в схватку вступил Ванька, разряжая свои пистолеты, Тихон... а вот этот словно бы и не слышал и не чувствовал, как конструкция ходуном ходит, выцеливал кого-то из штуцера.

Грохнул выстрел.

— Курва! Попал! — воскликнул Тихон и только сейчас обернулся.

Его глаза быстро затягивало страхом. На конструкции было уже четверо французов, с которыми схватились на холодном оружии.

— Бах! — выстрелил Тихон в одного из врагов, что был ближе всего ко мне и с кем у нас случилась короткая дуэль.

Но я не собирался соблюдать дуэльный кодекс. И моментально, как только мой противник упал, корчась от боли, и стал заливаться кровью, рубанул сзади ещё одного врага. Тот наседал на Ваньку.

Но к нам лезли и...

— Бах! — среди криков, звона металла я отчётливо различил выстрел из французского штуцера.

Стреляли в Захара, который уже скинул очередного француза вниз, с конструкции.

Усатого егеря развернуло, и я увидел, как на его рубахе почти мгновенно расплылось тёмное пятно. Но он не упал.

— Ах ты ж... — хрипло произнёс Усач, словно француз не прострелил ему грудь, а просто толкнул.

Он шагнул вперёд и всё-таки ударил противника прикладом. Один раз. Второй. Француз рухнул, а Захар ещё несколько секунд стоял над ним, тяжело дыша.

— Захар! Назад! — крикнул я, при этом начиная с неистовством драться, напирая сразу на двоих французов.

Казалось, что я беспорядочно махаю тесаком, но это был... нет, не кураж, что-то иное, что перехватило моё тело и сделало его машиной для убийств. Я рубанул одному французу по кисти, отправляя её в полёт вместе с тесаком. Я сделал рывок и ударился о второго француза, опрокидывая его, и, пока он падал, успел нанести по его лицу рассекающий удар тесаком.

— Захар! — выкрикнул я, когда вдруг на конструкции стало не так людно, а последнего француза вдвоём добивали Ванька с молодым егерем.

Он посмотрел на меня и улыбнулся. Совершенно не к месту.

— Щас, ага... — выдохнул Усач, сделал два шага, упал на колено и снова поднялся.

Чёртов Усач. Ещё успел выстрелить куда-то между деревьями. Там вскрикнули. А потом в Захара попала вторая пуля. Стреляли издали, а вон стоял на краю... Теперь он упал.

— Усач! — заорал Ефим и тут же рванул к нему.

— Не сметь! Ефим, не лезь! — крикнул я, уже понимая, что бесполезно.

Сумасшедший. Совершенно безумный человек. Ефим добежал до Захара, толкнув в плечи подранка-француза так, что тот кубарем полетел в соседнюю сосну.

Главный санитар упал на колени рядом с Захаром, схватил за ворот и потащил. Французы были уже совсем близко. Один показался между деревьями, но Ванька выстрелил раньше, и француз согнулся. Другой успел поднять ружьё, и я почти не целился. Выстрелил. Попал или нет — не знаю.

— Прикройте Ефима! Все, кто видит, прикройте! — кричал я, и лес снова загрохотал выстрелами.

Ефим тащил Захара. Усач ещё был жив. Я видел, как он пытался помогать ногами, потом одна рука поднялась и легла Ефиму на плечо.

Выживет? Нет... Такие ранения тут не лечат. Рваная рана живота и ещё прострел в районе лёгкого.

«Не понял я тебя, недооценил!» — сказал я, провожая взглядом уходящего Ефима, тянувшего на себе Захара.

Но бой продолжался. И ещё терять кого-то из своих я не намерен. А Тихон уже даёт в руки заряженный штуцер, хотя, наверное, сейчас больше нужны пистолеты.