Глава 11

Деревня Тишовка.

24 июля 1812 года.

Сколько же времени прошло? Почему у меня нет часов? Все отдам за механизм измерения времени. А то ощущение, что сражаемся уже больше двух часов. Вряд ли.

Впрочем такие мысли пролетали в голове со скоростью гоночного болида, оставляя место только размышлениям о смерти... врагов. Хотя, что размышлять, когда действовать нужно, а инстинктов и отработанных действий, как оказывается, с учетом и опыта прошлой жизни, у меня хватает.

— Бах! – снова мой выстрел, снова попал.

Ранил ли, убил сразу – уже не так важно, как взять новый штуцер и выбрать новую цель. Как же хорошо, что я оказался запасливым и придержал у себя несколько штуцеров. Нужно еще больше!

— Платон, держи! – винтовка тут же оказалась у меня в руках.

Тут же рядом выстрелил Ванька.

Тихон сам стал моим заряжающим и теперь подавал мне штуцеры один за другим. Я ему этого не приказывал, даже не просил и уж тем более не намекал — намёки во время боя вообще одна из самых нелепых вещей, какие только можно придумать.

Или командуй прямо, или потом не удивляйся, что тебя поняли не так. Возле нашей деревянной конструкции тем временем образовался своеобразный живой щит из тех молодых бойцов, что ещё недавно входили в десяток Захара. Это позволяло хоть как-то объяснить организму, что не стоит тут избыточно включать инстинкт самосохранения и, как следствие, тремор рук. Мы защищены.

Полностью обманываться в этом не получалось.

После смерти Захара, а я уверен, что с такими ранениями его не вытянут, эти ребята словно осиротели разом, стали похожи на слепых котят, которых выбросили из корзины прямо посреди боя, и потому я просто принял командование на себя. Потребовал быстрее перезаряжать пистолеты, помогать друг другу и всеми силами не подпускать французов к настилу.

Лучшим оружием прямо здесь и сейчас мне казались бы даже не ружья, а самые обыкновенные длинные копья. Выставить несколько рядов остриём вперёд, не дать французам сблизиться, а из-за спин копейщиков бить пистолетами и штуцерами. Копья могли быть заменены штыками, но егерские винтовки короткие, так что эффект сильно уменьшен.

Но и этот заслон из вчерашних новобранцев позволяет эффективно работать. Наша тройка за минуту поразила не менее шести врагов, сильно помогая побратимам. Особенно эффективно работать штуцерами с нашими новыми пулями — обычные же в этой свалке уже почти потеряли преимущество. На дальности они хороши, а когда до противника пять шагов и тот уже прёт на тебя с тесаком, долгая перезарядка превращает отличное нарезное оружие почти в дорогую дубину. Так что выстрелов звучало все меньше, а вот звон металла заполнял все пространство сплошным лязганьем.

Французские вольтижёры сражались крепко, и как бы мне ни хотелось думать иначе, приходилось смотреть правде в глаза: нашим егерям они мало в чём уступали. Только что у нас, в нашем отряде, благодаря трофеям, которые отнюдь не все продали и разобрали на запчасти, было немало пистолетов.

Главная беда была общей для обеих сторон — оружие слишком медленно перезаряжалось. Выстрелил, а дальше либо хватайся за тесак, либо отступай за спины товарищей и судорожно кусай патрон, сыпь порох, забивай пулю, пока возле уха кто-то орёт, матерится и умирает. Полторы минуты при удачном заряжании и две, может и чуть больше, если начнутся какие-то сложности, а это часто, – подобное не подразумевает быстрый бой.

В такой схватке уже решало не качество ружья, а то, кто лучше владеет саблей, тесаком, штыком и собственными нервами. И тут, к сожалению, французы выглядели если не лучше, то по крайней мере опытнее многих наших молодых бойцов. Их вольтижёры не метались по лесу толпой: даже среди деревьев и кустов старались держаться друг за друга, поддерживали товарищей и цеплялись за каждый десяток шагов.

Наши тоже старались и тут опытные егеря выступали в роли офицеров, но численно французы давили. А наши соседи – рота егерей из Третьего полка – уже почти сточилось. Потому натиск на наш отряд усиливался. Ну и все больше врагов входило в лес.

— Бах! Бах! — почти одновременно ударили два выстрела где-то справа, а следом ещё один прозвучал совсем рядом.

Я уже привычно вжал приклад штуцера в плечо. На мгновение поймал между стволами деревьев французского офицера, который размахивал клинком, собирая вокруг себя людей, и плавно дожал спуск. Штуцер лягнул в плечо, пороховой дым мгновенно полез в глаза, но до того, как серое облако закрыло мне обзор, я успел увидеть, как офицер дёрнулся и исчез среди людей.

Почти сразу, словно только этого и ждали, загрохотали пистолеты десятка Захара. Молодые поняли главное: если видишь человека, который командует остальными, — бей прежде всего его. Это им вбивали в головы на тренировках и учениях, я сам приложил свою руку и свою глотку, вдалбливая и тумаками и словами нужную науку. Главное же, что они не струсили.

Французы тоже поняли, откуда им прилетает больше всего неприятностей, и снова обратили внимание на нашу конструкцию. Хотя дело, конечно, было не в досках и брёвнах, а в людях, которые вокруг неё собрались и методично уничтожали противника.

Основной натиск пока приходился на егерей, сплотившихся вокруг Потапыча. Там дрались уже всем, что попадалось под руку: тесаком, штыком, прикладом, а два егеря в паре вообще орудовали длинными жердинами, не подпуская французов ближе, пока товарищи выжидал момент, чтобы полоснуть врага ножом или выстрелить из перезаряженного пистолета. На земле под ногами хрустели ветки, скользили сапоги, дым висел между стволами клочьями, и временами казалось, что лес сам горит, хотя огня пока не было.

На месте французов я бы подумал, чтобы поджечь лес. Это точно выкурило бы нас с обороны левого фланга. Вопрос только в том, как такое аукнулось самим французам.

“Вот сейчас бы сюда многозарядные арбалеты”, – неожиданно мелькнуло у меня.

Те самые китайские, простые, лёгкие, почти игрушечные на вид. На нормальной дистанции против ружья смешно, но здесь, в нескольких шагах, где всё смешалось, десяток таких машинок, созданных еще до нашей эры, выстреливающие за двадцать секунд восемь болтов, могло бы многое решить. Не обязательно убить — ранить, заставить прикрыться, дать несколько секунд на перезарядку.

Мысли вообще лезли в голову самые странные, словно мозг пытался спрятаться от происходящего в знакомые технические задачки. Но одна мысль возвращалась снова и снова: когда же придут наши? Две русские роты здесь, в лесу, дрались уже как минимум с двумя батальонами французских вольтижёров, а противника становилось всё больше. Несмотря на то, что полсотни, даже и больше, французов мы уже убили.

Уходить можно было, и есть позиции позади, но... Там же остальной Третий егерский полк. Чего ждут? Нас не жалко? Так их побратимов, уже целую роту почти уничтожили, с тех позиций все меньше звуков борьбы, а французов к нам направляется больше.

За деревьями мелькали новые фигуры, слышались команды, треск веток, и оттуда всё время выплёвывало очередные группы французов. Потом ударили пушки. Неужели и по своим бьют?

Я невольно пригнулся, хотя картечь в нашу сторону не полетела. Видимо, Раевский всё-таки выдвинул к кромке леса дополнительные подразделения, прикрывая артиллерию и одновременно не позволяя французам свободно выходить из чащи, как и входить в нее. Судя по грохоту, часть французских батарей теперь работала уже не по лесу, а по фронту.

— От гоняют нашу помощь, скоты, – прошептал я, привставая, словно бы в кинофильме: эффектно, с двумя пистолетами в руках.

— Бах! Бах!

Я разрядил сразу два пистолета в небольшую группу французов, пробиравшихся к нам между кустами. Один согнулся и рухнул, второго завертело, остальные на секунду остановились.

Всё, Тихон уже не успевал перезаряжать. Я отошел чуть в глубину настила, оказался вне поле зрения противника. Вовремя. Пуля просвистела рядом, ударяясь выше, в ствол высокой сосны, одной из опор для настила. Я присел за толстым бревном и сам начал перезаряжать один из пистолетов. Руки делали всё почти автоматически: патрон, зубами бумагу, порох, пыж, пуля, шомпол. На всё — какие-то жалкие полминуты, но сейчас эти секунды казались вечностью.

Наша молодёжь должна была вот-вот встретиться лицом к лицу с опытными французскими солдатами. Впрочем, новобранцами этих ребят уже не назовёшь, салагами язык не поворачивался окрестить. Пороху они нанюхались достаточно, кровь видели и свою, и чужую, а главное — сейчас никто не побежал. Стояли. У кого-то дрожали ноги, у кого-то глаза были совершенно шальные от страха, один непрерывно облизывал пересохшие губы, но все оставались на месте и держали оружие перед собой.

А я всё ещё торчал наверху и вдруг понял, насколько мерзко это выглядит. Конструкция уже не давала того преимущества, что ещё несколько минут назад. Если останусь здесь, получится, что молодые егеря должны класть свои жизни только ради того, чтобы не позволить французам добраться до меня. Нет уж.

Я оглядел настил, заметил лежавший сбоку тяжёлый обломок бревна, которому не нашлось места в конструкции, а он служил и как лавка и опора для перезарядки. Ухватился обеими руками и поднял бревно сначала к груди, словно безумную деревянную штангу. Спина сразу отозвалась болью, мышцы задрожали, но адреналин сейчас делал с телом такие вещи, за которые завтра оно наверняка предъявит мне отдельный счёт.

Французы были уже совсем рядом. Между их тесаком и грудью ближайшего молодого егеря оставалось, наверное, четыре шага. Я поднял бревно над головой, подался вперёд и, увидев, как один из французов уже заносит тесак для удара, швырнул тяжёлый обломок прямо в наступавшую группу.

— Получайте! — выдохнул я, сам едва не полетев следом за бревном от собственного рывка.

Один француз успел отскочить, двое попадали от полученного удара, ещё один запнулся о товарища, и этого короткого мгновения оказалось достаточно. Наши молодые словно сорвались с цепи. Только что стоявшие с белыми от страха лицами, они бросились на поваленных врагов с такой яростью, будто пытались отомстить им за собственный страх, за Захара, за тех, кто уже лежал вокруг и больше никогда не поднимется.

Я перехватил саблю убитого француза и полез вниз. Эти парни должны были видеть, что рядом с ними кто-то из той самой егерской элиты, к костру которой они ещё недавно мечтали получить право подсесть. Отдельный костёр нужно заслужить. Причём всем. Мне тоже. И если я хочу командовать этими людьми, принимать решения, после которых они могут умереть, то право это придётся доказывать в каждом бою, а не только красивыми словами перед строем.

Сабля легла в руку неожиданно удобно и показалась легче нашего тесака. С момента попадания сюда я понемногу вспоминал то, чему когда-то учился на реконструкциях: стойки, простейшие финты, работу кистью.

Тогда всё это было игрой, пусть иногда болезненной, с синяками и разбитыми пальцами, со смешками реконструкторов, истинных мастеров фехтования, кое-кто был и спортсменом в этом виде спорта.

Здесь противник не остановится после удачного касания и не снимет маску, матерясь на слишком сильный удар. Здесь ошибка означала, что тебе вспорют живот или раскроят голову. Но если одной из моих целей оставался офицерский чин, саблей владеть я обязан. Какая-нибудь курва вызовет меня на дуэль — и что, становиться бараном на заклание? Нет уж. Не для того я столько раз выкарабкивался.

Я оказался внизу и сразу увидел, что молодые егеря потеряли голову. Французы, которых свалило бревном, уже почти не сопротивлялись, были мертвы, но ребята продолжали рубить, колоть, бить прикладами. В них вырвалось всё сразу — страх, смерть Захара, напряжение последних минут.

— Отставить! Прекратить! — заорал я, проталкиваясь к ним, и схватил ближайшего егеря за плечо, разворачивая от уже неподвижного француза. — Хватит мёртвых рубить! Живые ещё впереди, на них силы берегите!

Мой голос всё-таки пробился сквозь этот звериный угар. Один егерь замер с поднятым тесаком, тяжело дыша, другой отступил на шаг и вдруг посмотрел на собственные руки так, словно впервые увидел кровь на пальцах.

— Ванька! Тихон! — крикнул я, оглядываясь и уже слыша треск веток за спиной. — Где моя поддержка? Не глазеть на нас! Не идти сюда! Заряжайте и стреляйте! Если они сейчас ещё десяток сюда подтянут, нам всем этим мертвецам компанию составлять!

За спиной почти сразу зашевелились. По тому, как рядом хлопнули пистолеты, я понял, что оба моих побратима не собирались оставлять меня одного. Французы теперь уже не перли вперёд бездумно. Пистолетов у них было заметно меньше, чем у нашего отряда, зато в холодном оружии они чувствовали себя уверенно.

Соседнюю роту егерей из Третьего полка почти добили, и, похоже, вольтижёры решили, что теперь вопрос только в том, чтобы задавить остатки русских тесаком и штыком. Несколько человек впереди замедлились, ожидая подходящих товарищей. Ещё пятеро или шестеро ломились через кусты им на помощь.

У нас были другие планы. Не дать им собрать такие силы против моей группы, чтобы оставить нас без шансов выжить. Сверху ударили два пистолета, французский унтер-офицер, только что собиравший возле себя людей, дёрнулся и упал, а второй солдат осел рядом, прижав руку к груди.

— Вперёд! — прокричал я и первым двинулся на оставшийся без командира десяток. — Пока они одни! Сейчас дадим им собраться — потом сами себя проклянём!

Нельзя было позволить им дождаться остальных. Сейчас перед нами десять человек, через полминуты будет двадцать. А двадцать опытных вольтижёров в тесной лесной драке — это уже не неприятность, а вполне возможная могила для всех нас.

Первый француз встретил меня тесаком. Я рубанул сверху, он привычно поднял клинок на защиту, но я довернул кисть, и сабля вместо ожидаемого вертикального удара ушла сбоку. Лезвие полоснуло его по лицу. Француз вскрикнул, отшатнулся, выронив тесак, а я уже шагнул дальше. Второй оказался слишком близко, почти грудь в грудь, и нормально размахнуться саблей было невозможно.

— На! — выдохнул я и ударил его головой в переносицу.

Сам едва не ослеп от боли, зато француз отшатнулся. Этого хватило. Сабля пошла сверху и тяжело вошла возле плеча вражины. Я выдернул её, даже не проверяя результат, потому что справа уже мелькнул другой клинок.

Рядом рубились мои люди. Всё происходило слишком быстро, чтобы считать своих и чужих. Я только почувствовал — именно почувствовал, а не увидел, — что одного из наших уже нет. Первый бешеный натиск почти сразу сократил французский десяток вдвое, а те, кто спешил к ним через кусты, не успевали помочь.

Французы же обезумили, они перли на нас, а нам приходилось пятиться, выставляя тесаки и саблю.

И вдруг за нашими спинами поднялся крик. Не «ура» — пока ещё нет. Просто множество голосов, слившихся в один тяжёлый рёв. Хрустели ветки, кто-то ломился через кусты, раздвигая их плечами. Один француз посмотрел мне за спину, и выражение его лица изменилось мгновенно. Страх, который до этого жил где-то глубоко, вдруг вылез у него наружу.

Такую заминку не использовать было бы преступлением, ценой которого могла стать моя жизнь. Я шагнул вперёд и снизу вверх рубанул саблей. Француз отшатнулся, выронил оружие и рухнул на землю. Рядом товарищи, выстрел сверху, с конструкции. Всё. Этот десяток закончился. Следующая группа остановилась, не спеша лезть вперёд, и только тогда я наконец понял почему.

— Пришли, братцы, — выдохнул я, опуская саблю и впервые за несколько минут позволяя себе нормально вдохнуть. — Всё-таки пришли. Значит, не зря мы тут зубами за этот лес держались.

Я стоял и смотрел на французов, остановившихся шагах в десяти. Сверху нашей конструкции почти одновременно грянули ещё два пистолетных выстрела. Один вольтижёр упал, второй отшатнулся, схватившись за плечо. А потом случилось то, за что я, наверное, никогда в жизни не буду так благодарен другому человеку: кто-то со всей силы толкнул меня в плечо. Тут бы в ответ... но я только улыбнулся.

Меня развернуло и бросило на одно колено. Я уже хотел заорать, но мимо слева и справа понеслись зелёные мундиры. Егерь, сбивший меня, даже не заметил этого — перед ним были французы, а я просто оказался препятствием на дороге. Через мгновение вокруг загремели выстрелы, сверкнули тесаки и штыки, кто-то протрубил команду. Свежие силы пришли как раз тогда, когда следом за вольтижёрами в лес начали заходить французские линейные пехотинцы.

Вольтижёры побежали. Они наткнулись на нас злых, измотанных, безжалостных к себе и уже поэтому беспощадных к врагу и несколько минут, может и сильно больше, разбивались об эту стену. Ещё немного — и стена дала бы трещину.

Потерь было слишком много, люди устали, патроны уходили, руки слабели. Но этого «ещё немного» французы не получили. Подмога успела, и мне даже в голову не приходило упрекать своих, Третий егерский, за то, что пришли поздно. Сколько длилась эта рукопашная? Для меня — вечность. Я словно прожил здесь несколько часов, успел состариться, умереть и снова родиться. Но разум подсказывал: пять минут. Может, семь. В бою время вообще издевается над человеком как хочет.

Я всё ещё стоял на одном колене, когда из глаз сами потекли слёзы. Сначала даже не понял, что происходит. Просто лицо стало мокрым. Я, нормальный мужик, тут же попытался сморгнуть их, будто можно приказать слёзным железам заткнуться и не позорить хозяина. Не получилось. Адреналиновый откат накрыл так, что дрожали пальцы, ноги стали ватными, а сердце продолжало молотить, словно бой ещё не закончился.

Впервые я вот так, до последнего внутреннего резерва, преодолевая собственный страх и боль, сделал всё, что мог. И победил. Нет, не французов — слишком громко было бы присваивать себе общую победу. Я победил самого себя. Не сбежал, не спрятался наверху за спинами молодых, не дал страху решить за меня. И, может быть, кого-то из своих всё-таки спас.

А кто знает, что такое рукопашный бой, на клинках, штыках, поймет мое состояние.

— А кто-то спас меня, мою жизнь... Захар, — прошептал я, посмотрев на бегущих мимо егерей и уже не пытаясь спрятать слёзы. — Вот ведь какая штука... один другого тащит, а потом уже и не разберёшь, кто кого из могилы вытащил.

Так и стоял на одном колене среди дыма, криков и топота, будто отдавал честь тем русским мужикам, которые выдержали эту мясорубку. Живым и мёртвым. Те, кто уже никогда не встанет, всё равно победили вместе с нами. Только радость от этого получалась какая-то неправильная, горькая: победа была наша, а Захар от неё уже ничего не получит.

Но бой не закончился. Эта мысль пришла первой, когда я наконец заставил себя подняться. Наверху, на самом краю настила, стоял Тихон. Лицо чёрное от пороха, губы сжаты, в руках очередной штуцер.

— Штуцер мне! И пистолеты давай! — прокричал я, протягивая руку. — Нечего на меня смотреть, будто я уже покойник. Не дождались они, значит, ещё поработаем!

Кто вложил мне в руки оружие, я даже не заметил. Тихон или Ванька. Один подал штуцер, второй сунул два заряженных пистолета. Я засунул их за пояс и посмотрел туда, где между деревьями отступали французы. У меня были личные счёты с теми, кто только что едва не уничтожил наш отряд. Слишком много зелёных мундиров, моих братьев, лежало на земле. Слишком много молодых лиц, которые ещё утром смеялись, смаковали мясо, ругались из-за какой-то ерунды и наверняка считали себя бессмертными.

— Вперёд! — сказал я уже тише, глядя на отходивших французов. — Не знаю, братцы, кому из вас уже хватило, а мне, похоже, сегодня всё мало. Только своих не терять. За мёртвыми французами не гоняться — живых впереди хватает.

Наверное, говорил не столько им, сколько себе. Сделал несколько шагов и перешёл на бег.

— Стой, дурень! Это уже не наша война! — донёсся сзади хриплый голос Потапыча. Он выскочил из-за дерева, попытался схватить меня за ремень, но промахнулся и только выругался. — Платон! Своё сделали! Дай людям хоть дух перевести!

Я обернулся на ходу и увидел его лицо — злое не на меня, а от страха за нас. Потапыч уже потерял Захара и теперь прекрасно понимал, что ещё десяток горячих голов может погибнуть просто потому, что вовремя не остановились.

— Если остановимся здесь, они отойдут и снова соберутся! — крикнул я ему, пятясь несколько шагов. — Мы их сейчас сломали, Потапыч! Такие минуты дважды не дают!

— Да чтоб тебя черти жрали! — прорычал он и тут же развернулся к остальным. — Стоять я сказал! Куда все попёрлись?! Платон один дурень — вам обязательно за ним очередь занимать?!

Но за моей спиной уже бежали те, кто ещё не до конца сказал своё слово в этой битве. Мои братья, егеря. И пусть француз ужаснется.