Глава 3

Западнее Могилева.

23 июля 1812 год.

Мы шли вперёд. С каждым шагом тревожность возрастала, заставляя замедляться и чаще смотреть под ноги, чтобы не ступить на сухую ветку, потом обращать внимание на те ветви, что так и норовили хлестнуть по глазам. На паутину и жаждущих крупной добычи, но вряд ли настолько крупной, как я, пауков не обращал внимания.

Я сделал ещё несколько шагов, посмотрел вперёд. Открывалась словно лесная проторенная тропа. Перешёл на лёгкий бег. Метров через сто пятьдесят снова пошёл шагом. Все движения за мной повторяли Тихон, Игнат и Ванька.

Отчасти так и было задумано: рывок, потом восстановить дыхание, снова рывок. Но главным командиром всё равно оставался лес. Скоро тропа оборвалась, словно приведя нас в тупик.

Заросли становились всё гуще. Идти тихо, не ломясь сквозь кусты, было почти невозможно. Молодой орешник цеплялся за ремни, сухие ветки трещали под сапогами, паутина липла к лицу. Жара здесь стала ещё хуже. Воздух не двигался вообще. Пот стекал по спине и груди, попадал в глаза, ладони становились скользкими. В какой-то момент забылись и война, и французы, и даже причина, по которой мы идём вперёд. Осталась только борьба с природой и с самим собой.

— Леший-батюшка, пропусти, — шептал Игнат, возможно, думая, что его никто не слышит, и осторожно отводил ветку от лица.

Он вообще был человеком крайне суеверным. И уж на что другие люди этого времени тоже не отличались научным материализмом, но даже ему периодически указывали, что он перебарщивает. Странное сочетание сидело в одном человеке: вполне искренний христианин и такой же искренний язычник.

— Ты кому там молишься? — тихо спросил Ванька, отводя от лица ветку, и покосился на товарища.

— Никому я не молюсь, — обиженно ответил Игнат и осторожно перешагнул корень. — Прошу по-хорошему.

— Кого? — не отставал Ванька и уже откровенно усмехался.

— Лес, — серьёзно ответил Игнат и нахмурился. — И неча тут зубоскалить! Не умаслишь Лешего — закружит. То и дитю понятно.

Я чуть не засмеялся.

— Если лес ответит, — сказал я, оборачиваясь, — сразу сообщи. Только громко не разговаривайте, — добавил я и приложил палец к губам.

Игнат насупился.

Уже замечал, что этот егерь уж слишком верит во все небылицы. С чего бы он повязывал ленты на высокие деревья весь последний день, утверждая, что вызывает дождь и просит у батюшки воды? Правда, пока без результата, отсутствие которого, как я уверен, Игнат мог бы объяснить тем, что плохо попросил.

Кто такой батюшка, у меня имелось смутное подозрение. Наверное, так завуалированно к Перуну обращается. Хотя с него станется и Лешего с Перуном одновременно просить, чтобы наверняка никто не обиделся.

Ну да ладно. А вдруг и правда Леший нас услышит и перестанет чинить препятствия славным русским егерям, которые пытаются добраться до французского лагеря и выполнить, а может, даже несколько перевыполнить поставленную задачу.

Как в сказке говорится: долго ли, коротко ли...

Солнце уже явно показывало, что наступил полдень. Даже под деревьями свет стал почти белым, резким. И вдруг заросли расступились, уступив место мощной старой дубраве.

Картина изменилась буквально за несколько шагов. Вместо тесного кустарника, где ветви царапали лицо, появились огромные вековые дубы. Сильные, красивые, с раскидистыми кронами, они стояли так, будто их когда-то высаживали по линейке. Расстояния между стволами казались почти одинаковыми, солнечный свет падал пятнами, а земля была покрыта сухой прошлогодней листвой.

И под этими дубами расположились французы. Много. Точно не какое-то разведывательное подразделение, и точно стоянка была не временной.

— Твою же... — прошипел Ванька, я обернулся в его сторону. — Да вступил... нехристи, нужника доброго справить не могут, ходят тут, леса наши обгаживают.

Я не стал говорить, что недавно нечто подобное было и в нашем подразделении, пока не научились быстро и качественно, перевозя на телеге часть конструкции, устанавливать туалеты. А то таких «мин» раньше предостаточно было. И вступить в них не считалось чем-то противным. А тут, гляди-ка, неженка-чистюля. Привыкли егеря к относительной чистоте, ну и хорошо, меньше болеть будут.

Я погрозил Ваньке кулаком, а сам вновь уставился в сторону дубравы. Уже не стоял в полный рост, пригнулся, спрятался.

Тут была не армия целиком, конечно, но достаточно, чтобы мы мгновенно прижались к зелени и перестали даже нормально дышать. Кто-то из вражин сидел возле деревьев, кто-то лежал прямо на плащах, несколько кавалеристов держали коней в тени. Но это было пехотное подразделение. Дальше, там, где дубрава выходила к полю, виднелись палатки, телеги, движение людей. Время от времени блестело оружие.

Они были безмятежны.

На наш первый шорох несколько человек всё же посмотрели в сторону зарослей, всматриваясь в непролазную тень. Подходить не стали. Может, французы были чуть более просвещёнными людьми, всё же во время революции они даже от Бога пытались отказаться, но на русской земле суеверие у них появиться обязано. А вера в Бога? Так пусть не верят, чтобы Всевышний был всецело на нашей стороне.

Ближайший пост располагался метрах в пятидесяти от того места, где мы могли неожиданно и для себя, и для врага вынырнуть из кустов. Я, укрываясь листвой и стараясь не то чтобы не шелохнуться, а даже дышать через раз, всё равно позволил себе улыбку. Представил, как мы вылетаем из зарослей и кричим что-нибудь вроде «Бабайка!», а французские солдаты в панике начинают убегать.

Между прочим, я бы не удивился такой реакции.

И будь со мной не трое человек, а пусть неполная рота, но хотя бы близко к этому числу, обязательно похулиганил бы. Жаль ещё, что так и не пошили добротные маскхалаты, а то точно можно было пугать в таком наряде.

Я жестом показал, что следует немного оттянуться назад. Медленно выверяя каждое, даже кажущееся незначительным движение, сделал первый шаг, удаляясь от последних кустов и молодых деревьев, которые отделяли нас от французских солдат, нашедших замечательное место для отдыха. Я им прямо завидовал. Не только потому, что место красивое. Тень. Вот она, настоящая военная роскошь июля 1812 года. Дубы справлялись с задачей защиты от солнца лучше иных деревьев.

Мы отошли метров на сорок, прежде чем я решился нормально вдохнуть. Жару никто не отменял. Пот щипал глаза, рубаха прилипла к спине, а сердце всё ещё колотилось слишком быстро после того, как пришлось буквально в десяти шагах от французских часовых пятиться обратно в заросли.

— Видели? — шёпотом спросил я, присев за деревом и переводя взгляд с одного человека на другого.

Все были сосредоточены, словно бы обученные псы, заглядывали мне в глаза и ждали команды «фас». Наконец, не сборище дружков-шутников, а правильное подразделение.

— Видели, — так же тихо ответил Ванька и вытер рукавом лоб. — Много, Платон, их. Очень много, — добавил он и теперь уже не улыбался.

— Слишком, — согласился Игнат, перекрестился и тревожно посмотрел назад, в сторону дубравы.

Тихон ничего не сказал. Он продолжал смотреть туда же, куда смотрел я. И именно это мне не понравилось, потому что собственную мысль я уже успел прочитать на его лице.

— Слишком для чего? — шёпотом поинтересовался я. — Вы думали повоевать с ними? Может, и трофеев пожелали?

— Да нет, мы что ль без понятия, — ответил Ванька.

А я вот сомневался, что этого «понятия» у них предостаточно, чтобы не думать о войнушке. По крайней мере той, где можно было бы разжиться трофеями. Ведь для этого нужно победить. А как это сделать с полком целым? А тут полк пехотный точно был.

— Возвращаемся, — сказал я после небольшой паузы, хотя сам ещё не сдвинулся с места. — Ванька, Игнат, вы идёте первыми. Не бегом. Тихо. Доберётесь до коней и Карпа с молодыми — ждать не будете. Если услышите стрельбу, скажете Карпу отходить ещё глубже, — добавил я и посмотрел на обоих по очереди.

Ванька прищурился.

— А вы? — спросил он и перевёл взгляд с меня на Тихона.

— Мы с Тихоном посмотрим ещё немного, — ответил я нарочито спокойно и поправил ремень штуцера.

— Платон Афанасьевич... — начал Ванька и недовольно поджал губы.

— Приказ, — сказал я, посмотрев ему прямо в глаза.

Ваньке это не понравилось. По лицу было видно. Но спорить не стал.

— Понял, — ответил он и поправил ремень пистолета. Потом ещё раз посмотрел на нас и добавил уже тише: — Только вы там не геройствуйте. Понятно же, что не выйдет. И чтобы стрелять... Ну разве что только по караулу рядом. Но это же солдаты, офицеров там нет. Так что не нужно ентого...

— Я? Никогда, — совершенно серьёзно ответил я и даже удивлённо поднял брови.

Ванька посмотрел на меня с таким выражением, что Игнат не удержался и коротко усмехнулся. А после перекрестил нас, и они пошли.

Через несколько минут мы с Тихоном остались вдвоём. И вот тогда я окончательно понял, что сделал глупость. Нет, не потому, что остался. Это ещё можно было объяснить разведкой. Глупость заключалась в том, что я уже знал, зачем остался.

Мы вернулись к краю зарослей другим путём, заметно медленнее и осторожнее. Где можно — пригибались, где нужно — ползли.

Тихон двигался хорошо, значительно лучше, чем ещё несколько недель назад. Вот где он должен был понять, зачем я его постоянно муштрую, заставляя ползать по-пластунски.

Он почти не цеплялся за ветви, ставил ноги аккуратно, штуцер держал так, чтобы не ударить стволом по дереву. Только один раз сухая ветка хрустнула под его сапогом, и он застыл, виновато посмотрев на меня. Я лишь поднял ладонь и подождал, пока снова стихнут все звуки.

Добрались до места, откуда дубрава просматривалась уже под другим углом. И вот там увидели офицеров. Их было несколько. Один особенно выделялся: высокий, плотный, на хорошем сером коне, окружённый адъютантами или просто подчинёнными офицерами.

Он то снимал шляпу, вытирая лоб, то снова надевал её, отдавал распоряжения, к нему подъезжали люди. Один раз принесли карту, которую развернули прямо на седле другого офицера.

Полковник? Может. Генерал? Вряд ли. Не были отчётливо видны знаки отличия, да и мундир его, верхняя часть, был снят. Он оставался в жилетке.

«Жарко тебе, гад?» — подумал я.

Но точно кто-то немаленький. В смысле чином. Ибо рост у офицера был непонятным, учитывая, что он в седле, но точно невысоким.

Я достал небольшую подзорную трубу, осторожно разложил её и долго смотрел. Расстояние было большое. Очень большое для обычного ружья. Для штуцера тоже немаленькое, чтобы рассчитывать на точный выстрел. Но у нас были не обычные ружья. И, что куда важнее, не совсем обычные пули.

— Видишь того на серой лошади? — шёпотом спросил я, не отрывая глаз от трубы.

Тихон прищурился и чуть подался вперёд.

— Что шляпу снял? — так же тихо спросил он.

— Он, в жилетке, — ответил я и сложил трубу.

Тихон ещё несколько секунд смотрел в сторону офицеров.

— Далеко, — сказал он наконец и недоверчиво качнул головой.

— Именно поэтому мы и нужны, — ответил я и невольно усмехнулся.

Тихон повернул голову ко мне. В глазах мелькнуло понимание.

— Стрелять будем? Новыми пулями? — спросил он, и голос стал заметно тише.

Я несколько секунд молчал. Вот теперь уже отступить было сложно.

— Вдвоём, — ответил я и начал медленно укладываться, выбирая положение. — По одному человеку. Чтобы наверняка, — добавил я и ладонью показал, где лучше лечь.

Нашли две небольшие развилки между корнями старого дерева. Почва здесь была сухой, твёрдой, запах прошлогодней листвы смешивался с потом и порохом из патронной сумки. Я уложил штуцер, проверил кремень, снова посмотрел на цель. Ветра почти не было. Это хорошо. Не для того, чтобы облако дыма после выстрела демаскировало нас долго и чтобы сквозь него было не видно, а для полёта пули и прицеливания.

Но расстояние всё равно оставалось огромным. Метров триста? Может, чуть меньше. Может, больше. Сейчас не измеришь.

— Целься в грудь, — шепнул я Тихону и слегка коснулся его локтя. — Не в голову. Не геройствуй.

Тихон тихо хмыкнул.

— Это ты мне говоришь? — спросил он и покосился на меня. — Сам, небось, в голову и будешь целить.

— Тебе. И я тоже в грудь или в живот, — ответил я с совершенно серьёзным лицом.

Замерли. Я тяжело дышал, чтобы в один момент подольше задержать дыхание для выстрела. Потребовалось немного времени, чтобы унять руки, которые немного, но явно же во вред выстрелу, потрясывало.

— По моей команде, — сказал я и прижал приклад плотнее к плечу.

Тихон замер. Я медленно выдохнул, мушка легла чуть выше.

— Раз... — тихо сказал я, стараясь не дёргать дыхание.

Тихон почти перестал двигаться.

— Два...

Я ещё раз проверил мушку.

— Огонь, — приказал я.

Два штуцера ударили почти одновременно. Грохот в лесу показался чудовищным, а пороховой дым мгновенно полез перед глазами густой серой стеной. Ничего разглядеть после выстрела уже было невозможно.

— Уходим! — резко сказал я, уже поднимаясь и хватая штуцер.

Тихон машинально попытался ещё раз посмотреть в сторону французов, но я толкнул его в плечо.

— Сейчас не узнаем, попали или нет. Дым нас выдаёт лучше флага, — сказал я и первым нырнул в кусты.

Мы отскочили назад метров на сорок, потом ушли ещё вправо, укрывшись за небольшой складкой местности и густым кустарником. За спиной уже слышались крики. Французы что-то поняли, пусть пока и не знали точно что.

— Заряжай, — приказал я и сразу полез в патронную сумку.

Новая пуля легла в пальцы. Наша. Минье-Белявин, мать её. Порох, пуля, шомпол. Всё быстрее, чем привычная возня с тугой пулей для штуцера. Тихон работал рядом, торопясь, но без паники. Я заметил, как дрожат у него пальцы, но движения оставались правильными.

Достал ещё одну новую пулю и протянул ему.

— Эту бери, — сказал я и вложил свинец ему в ладонь.

Тихон посмотрел на пулю, потом на меня.

— Из новых? Образцовых? — спросил он и даже слегка приподнял брови.

— Да, — ответил я, уже заканчивая заряжание.

— Жалко, — пробормотал Тихон, рассматривая пулю.

Не ответил ему. Полностью поглотился процессом. Быстрым, за менее чем двадцать секунд управились. Для штуцера — это как сравнить винтовку с пулемётом.

Французы уже суетились. Раздались вскоре выстрелы в ту сторону, где мы ещё недавно были. Солдаты, сонные, не понимающие, что происходит, стали подниматься и хвататься за свои карабины, которые стояли горками. Но суета — это вредная штука. Толкались, было шумно, и сложно вычленялись из поднятого гвалта приказы офицеров.

На это я и рассчитывал, решаясь на ещё один выстрел.

Мы переместились ещё метров на двадцать, причём теперь уже не просто ради расстояния. Нужно было, чтобы следующий дым возник совершенно в другом месте. Французы могли сколько угодно смотреть туда, откуда прогремели первые два выстрела. Нас там уже не было.

Полковника я сначала не увидел, и внутри неприятно кольнуло: может, промазали. Потом заметил серую лошадь. Без всадника. Рядом несколько человек склонились над кем-то на земле. Попали. Или один из нас. Но попали.

— Есть, — едва слышно сказал Тихон и расплылся в довольной улыбке.

— Тихо, — прошептал я и слегка ткнул его локтем, хотя сам чувствовал то же самое.

Двое конных офицеров выехали вперёд. Один размахивал саблей, второй показывал рукой на лес. Оба явно пытались организовать прочёсывание. Вот тут появился соблазн. Сильный. Очень сильный. Ещё один выстрел. Потом ещё. И ещё. Можно же. Они далеко. У нас хорошие штуцеры. Новые пули.

Но именно так обычно и погибают люди, которые после первого успеха начинают считать себя бессмертными.

— Берём по одному, — сказал я, уже медленно укладываясь. — И всё. После выстрела сразу уходим.

Тихон повернул голову.

— По кому? — спросил он и снова посмотрел в сторону французов.

— Левый твой. Правый мой, — ответил я и показал пальцем на цели.

Офицеры продолжали махать руками, представляя собой почти идеальные мишени. Я снова уложил штуцер, плотнее прижал приклад к плечу, выдохнул и чуть поднял мушку.

— Готов? — спросил я, не сводя глаз с цели.

— Готов, — ответил Тихон и перестал шевелиться.

— Огонь, — сказал я.

Выстрелили почти одновременно. Дым снова рванул перед глазами, но в этот раз я успел заметить больше. Мой офицер дёрнулся всем корпусом, качнулся назад, попытался удержаться в седле, но рука сорвалась с поводьев. Через мгновение он начал валиться на бок, а лошадь рванула в сторону, едва не сбив другого всадника. Что произошло с целью Тихона, я уже не увидел.

Французские солдаты бежали к лесу.

— Всё! Уходим! — резко приказал я и поднялся.

Тихон задержался на долю секунды, ещё всматриваясь сквозь дым.

— Ещё можно! — горячо сказал он и даже начал снова тянуться к патронной сумке.

Вот оно. То же самое, что чувствовал я.

— Нельзя! — рявкнул я, схватил его за ремень и рванул назад. — Жить хочешь — пошёл!

Тихон недовольно оскалился, но подчинился. Мне не хватало, чтобы он ещё стал адреналиновым наркоманом.

Побежали. Да так, как я в этом мире ещё никогда не бегал, как лоси, которым преграда из кустов — и не преграда вовсе. Ветки хлестали по щекам, словно бы Лес давал пощёчины за то, что потревожили его покой своими выстрелами и навели суету.

Но Лес... Пусть он и злится и, как родитель, может наказать, но он — наш лес. Потому я был уверен, что французы, которые бежали за нашими спинами, получат пощёчин куда как больше.