Глава 4

Квартирмейстертво Второй армии.

Под Могилёвом.

Июль 1812 года.

Пётр Иванович Багратион навис над картой и только водил глазами по тонким линиям дорог, чуть слышно произнося названия населённых пунктов. Время от времени палец генерала задерживался возле нарисованной речушки, переправы или небольшой деревни, затем двигался дальше.

Вид командующий имел не просто задумчивый, он целиком ушел даже не в себя... Орел – как часто называли Багратиона, кто за выдающийся нос, другие за его хищный и лихой характер – словно бы парил над всей местностью. Петр Иванович прикидывал, что может сделать враг, как он пойдет, вероятен ли обхват его армии.

Ситуация складывалась паршивым образом, нужно принимать сложные решения, которые обязательно скажутся в дальнейшем.

На карте стояли маленькие деревянные солдатики, наспех выкрашенные в красное и синее, лежали разноцветные костяные фишки, а позиции некоторых частей обозначали сложенные вдвое бумажки с написанными на них номерами полков.

Если бы на эту картину посмотрел сторонний человек, совершенно незнакомый с военным делом, допустим маленький мальчик, любящий расставлять на полу игрушечных солдатиков, у него могло бы закрасться подозрение, не впал ли этот хмурый дядя в золотых генеральских эполетах в детство.

Только игра была такая, что за каждым деревянным солдатиком стояли сотни живых людей, а неосторожно передвинутая фишка могла означать несколько тысяч трупов.

Командный шатёр Второй армии был большим, почти походной палатой, но просторным его сейчас не назвал бы никто. Стены из плотного выбеленного полотна удерживали внутри июльскую духоту, хотя обе полы у входа были откинуты и ветер временами пытался добраться до сидевших и стоявших внутри штабных офицеров.

Не особенно получалось. Снаружи солнце жарило так, что над вытоптанной возле штаба землёй дрожал воздух, а лошади у коновязи лениво били хвостами, отгоняя мух. Внутри пахло нагретым полотном, табаком, воском, потом, кожей портупей и картографической краской. По углам лежали свёрнутые карты и дорожные сумы, у дальней стенки стоял походный сундук, служивший одновременно столом для бумаг, а возле него на табурете остывал почти нетронутый стакан чая.

День был в самом разгаре, но над картой всё равно горели четыре толстые восковые свечи. Их поставили на высоких медных подсвечниках по углам стола не для света как такового, а чтобы убрать тени и лучше различать мелкие обозначения дорог, высот, ручьёв и лесных массивов. От пламени становилось только жарче.

Сам Багратион словно не замечал ни жары, ни духоты. Он стоял, слегка опираясь обеими ладонями о край стола, наклонившись так низко, что золотые эполеты почти касались карты. Невысокий, крепко сложенный, с тёмным, загоревшим лицом и большим выразительным носом, князь производил странное впечатление человека одновременно тяжёлого и удивительно подвижного.

Чёрные волосы возле висков отсырели от пота, высокий ворот мундира наверняка мучил не меньше остальных, но Пётр Иванович лишь изредка проводил пальцем под ним, будто раздражался не на жару, а на сам факт того, что какая-то мелочь смеет ему мешать. Больше всего в нём сейчас выделялись глаза — тёмные, беспокойные, горячие. Они почти никогда не останавливались.

Периодически капли пота падали на карту, выбивая командующего от его полета мыслей, заставляя раздражаться.

За спиной и по сторонам от Багратиона стояли генералы и полковники. Молчали. Кто-то сложил руки на груди, кто-то держался за эфес сабли, кто-то время от времени промокал лоб платком. Никто не хотел первым нарушать размышления командующего. Они только наблюдали, как Пётр Иванович изредка берёт очередного деревянного солдатика и передвигает его на карте, после чего долго смотрит на новое расположение, словно ожидая, что фигурка сама подскажет ответ.

Багратион передвинул ещё одну фишку к лесной дороге, прищурился, затем кончиком пальца провёл по обозначению Днепра.

— Здесь бы они не прошли, — негромко сказал князь и постучал ногтем по карте. Потом наконец поднял голову, медленно распрямился и оглядел присутствующих. — Господа, судя по всему, нам уже не следует ожидать пользы от одних казачьих разъездов. Я полагаю, армия главнокомандующего Барклая-де-Толли миновала Могилёв и прочно стала на Старосмоленскую дорогу. Вероятно, уже и Оршу прошла либо проходит нынче.

Последние слова он произнёс без раздражения, хотя почти все в шатре знали: положение дел князю не нравилось настолько, что от него ждали даже и безрассудных поступков.

Нессмотря на то, что он был прославленным суворовским “генералом авангарда”, а, как известно, передовые части не всегда могут обладать полнотой информации, но первыми встречают врага и должны его бить, Багратион терпеть не мог воевать вслепую. А ещё сильнее не любил отступать, даже когда разум прямо говорил, что именно отступление сейчас спасает армию.

Один из генералов, стоявший ближе к открытому пологу, несколько раз переступил с ноги на ногу и всё-таки решился заговорить.

— Господин командующий, однако же сие не совсем правильно со стороны Барклая-де-Толли. Словно бы вредительство, — сказал он, Михаил Михайлович Бороздин, осторожно расправляя ладонью влажный от жары ворот мундира. — Коли ведал он, что мы идём к Могилёву, мог бы...

Огненный, полный едва сдерживаемой страсти взгляд Багратиона оборвал его быстрее окрика. Было в этом взгляде что-то от грузинских царей, изображения которых князь видел ещё в детстве: такая же резкость, гордость и почти болезненная нетерпимость к тому, что считал несправедливым или глупым.

Пётр Иванович прекрасно понимал, что в его окружении ругать Барклая-де-Толли стало временами почти удобной привычкой. Особенно теперь, когда обе армии отступали и всякому человеку хотелось найти того, на кого можно повесить ответственность за неприятное происходящее.

Все, или многие, знали, что князь не приемлет принципов войны, которые продвигает Барклай-де-Толли. Выжидать, отступать, чтобы растягивать коммуникации врага, – все это было понятно и логично, но неприемлемо для огненного характера Багратиона.

Он привык бить врага, как увидит, гнать француза, как делал это более чем дюжину лет назад, с Суворовым, в Северной Италии. Французов можно и нужно бить! – такая уверенность была внутри князя.

И пусть конфликт между Багратионом и Барклай-де-Толли усугублялся с каждой верстой отступления, это только его конфликт – князя Багратиона. И никто не смеет спекулировать на этом, тем более, чтобы получить чуть больше расположения от командующего Второй армией.

— Осуждение действий главнокомандующего сейчас неуместно, — жёстко сказал Багратион и медленно выпрямился. — Отставить подобные речи на время, когда мы будем пить вино, а французы станут от нас достаточно далеко, чтобы дозволить себе праздные разговоры. Нет... вовсе отставить эти речи, которые не касаются чинов ниже командующих армиями.

Бороздин немедленно склонил голову, чуть покраснев. Он был достойным офицером, командовал 8-м пехотным корпусом и хорошо командовал. А тут... как паркетный генерал повел себя.

Одно дело — за бокалом вина, слегка охмелев и в относительно дружеской обстановке, обсуждать действия Барклая, ворчать, сочинять каламбуры и припоминать его немецко-шотландское происхождение. Другое дело — боевая работа. Здесь Пётр Иванович становился другим. И хотя внутри у него тоже жила обида на Барклая — почему тот всё-таки не подождал у Могилёва хотя бы день, хотя бы полтора, — князь слишком хорошо понимал: вина здесь была общей.

Не столько Барклай недоработал, или ошибся в своих расчетах, сколько Вторая армия не успела. Более того, армия Барклай-де-Толли смогла оторваться от врага на более приличное расстояние, чем это сделал сам Багратион.

Не хватало буквально полутора-двух дней. Всего двух. И именно это бесило сильнее всего.

Если бы расстояние составляло ещё сотню вёрст, можно было бы принять неизбежность. Но когда соединение двух русских армий почти состоялось, когда они прошли огромный путь, вывернулись из расставленных французами сетей, отбились от попыток отрезать дорогу и теперь разминулись буквально на несколько переходов, хотелось найти виноватого хотя бы для того, чтобы от души на него накричать.

Багратион медленно провёл ладонью по лицу и снова посмотрел на карту.

— Возможность упущена, господа, — сказал он уже спокойнее, но по тому, как его пальцы легли на край стола, было видно, чего стоило это спокойствие. — Искать виновного нынче не будем. Будем искать решение. Единственное, что считаю разумным сейчас, — продолжать движение на Смоленск и ускориться настолько, чтобы попытаться оторваться от французского авангарда.

Князь замолчал и неожиданно постучал пальцем по пустому месту на карте западнее Могилёва. Потом очертил большой круг от этого белорусского города, чуть больше забирая на Восток, в сторону Смоленска.

— Где он? Кто может мне ответить на этот вопрос? — спросил Багратион и поднял голову. — Вот вопрос, который я задаю вам второй день. Где неприятель? Где сведения о французских силах рядом с нами? Мы послали почитай всех казаков искать Барклая, но мы не удосужились... Вы понимаете, господа, что это...

Он не стал говорить об ошибке, между тем наружу рвалось даже слово “преступление”. Если так и есть, то Багратион – преступник. А он просто не учел, что поиск Первой армии займет столько времени и придется стоять и ждать результатов, вернее отсутствие оных, что уже само по себе информация.

Дряную услугу оказала, сказанная в с этом же шатре фраза: “Хоть все силы используйте, но найдите мне Барклая!” Исполнители все поняли буквально и навались на поиски, забирая разъезды и с других участков.

— Думаю, что понимаете, но молчите...

Присутствующие переглянулись. Это был тот самый неприятный момент, когда каждый вроде бы лично не виноват, но отвечать всё равно кому-то придётся.

Казачьи разъезды работали. Пленные попадались. От местных жителей приходили слухи. Но точных сведений о крупном скоплении французских сил пока не было. Где-то шла кавалерия, где-то замечали пыль от колонн, кто-то уверял, что видел артиллерию, но всё это оставалось кусками картины, которую никак не удавалось сложить целиком.

Генерал-майор Михаил Степанович Вистицкий стоял немного в стороне от главного стола и уже начал подозревать, что очередной взгляд командующего сейчас остановится именно на нём. Что было бы вполне справедливо. Генерал-квартирмейстер для того и существует, чтобы знать дороги, местность и, насколько возможно, расположение неприятеля. Он медленно провёл пальцем по подбородку, заранее собираясь объяснить, почему казачьи разъезды пока не дали нужных сведений.

А еще от французских шпионов привалило немало сведений. Так что он был как бы не самым информированным из присутствующих. Человеком тщеславным не был, корыстным – в меру. Но своим оружием – информацией распоряжался и в угоду карьеры.

Вот только и он не знал... Французы совершили, ведь явно же, хотя доказательств не было, ускоренные переходы, чтобы нагнать Вторую армию. Там всех вперед гонит Мюрат, раненый и озлобленный. Ну и сам Наполеон, поняв, что в целом задержка в движении случилась дня на два, требует быстроты и ускорения.

Такие сведения приходили от пленных и перебежчиков. Последних было не много, но были. И в рядах польских уланов попадались литвины, которые не горели желанием сражаться за Наполеона, а больше были преданы русскому императору.

Сейчас же не хватало сведений. И Багратион прав – в любой момент могут обрушиться французы, а армия будет на марше.

Но в этот момент произошло нечто почти театральное. Как в доброй пьесе, когда поселяется безысходность, вдруг появляется кто-то, или происходит что-то, что позволяет героям действовать. К Вистицкому сзади совершенно бесшумно подошёл капитан.

Сделал это настолько тихо, что Михаил Степанович заметил его только тогда, когда почувствовал движение воздуха возле плеча. Капитан вообще оказался человеком удивительно незаметным, особенно для офицера, который носил форму и должен был вроде бы выделяться среди рядовых. Он чуть наклонился и сказал несколько слов на ухо своему начальнику.

Вистицкий сначала нахмурился. Довернул голову, чтобы видеть глаза капитана, своего адъютанта. Потом между ними состоялся диалог: генерал спрашивал шепотом, капитан или кивал головой, или, что реже отвевал немногословно.

Скоро лицо генерал-майора медленно расплылось в улыбке.

— Как же вы вовремя подоспели, как за шатром выжидали самого выгодного часа, – прошептал генерал Вистицкий.

После он выпрямился, демонстрируя уверенный и лихой вид, начиная сильно отличаться этим от других генералов в шатре. И тем привлекая к себе внимание еще до того, как обратился к Багратиону.

— Господин командующий, позвольте! — сказал Вистицкий и шагнул ближе к столу, почти впервые за всё совещание повышая голос.

Багратион тут же повернулся.

— Что у вас, Михаил Степанович? — спросил князь и прищурился. — Между прочим, именно в ваши обязанности входит знать, где находится неприятель. Не дело штабу армии работать чуть ли не вслепую.

Вистицкий выдержал выговор спокойно. Сейчас он уже знал, что через минуту настроение князя изменится.

— У меня есть сведения о том, где находятся французы, господин командующий, — ответил генерал-майор и даже позволил себе едва заметно улыбнуться.

Багратион словно подобрался.

— Так к чему молчите? Проверить мое терпение желаете? – жестко сказал князь и кулаком ударил по столу.

— Нисколько, господин командующий. Сведения поступили меньше минуты назад. Посланный мной разъезд, особый отряд, прислал вестового, – Вистицкий не стушевался и говорил ровно и четко.

Только что стоял усталый человек, которому надоело смотреть на пустые дороги карты. Теперь перед столом оказался хищный зверь, услышавший в кустах движение добычи. Пётр Иванович упёрся ладонями в карту и чуть подался вперёд.

— Ну и где же они? — спросил он быстро. — Сколько? Кто видел?

Вистицкий на мгновение задумался. И вспомнил одну историю, которая уже несколько дней не давала ему покоя. Разжалованный корнет. Тот самый.

Генерал терпеть не мог таких обстоятельств, когда он обещает с чем-то разобраться, а на проверку выходит, что его влияния на ситуацию не достаточно, чтобы решить ее в свою пользу.

Так вышло и тут. Единственное, что получилось сделать – это перевести бывшего корнета в отдельный егерский, при картирмейстерстве, отряд.

А ведь генералу не было чуждо чувство благодарности даже к нижним чинам. И он благодарил и их и судьбу, что получилось взять тех шпионов. Хотя больше информации предоставил французский офицер. Вот где перспектива!

Когда странный отдельный егерский отряд выполнил невероятно трудную работу и захватил католических монахов, оказавшихся настолько ценными французскими агентами, что даже Вистицкий не сразу поверил первым результатам допроса, пришлось внимательнее разобраться и в делах самого отряда.

Информация оказалась такой, что до сих пор переваривала полученное. Выяснились имена французских агентов, связи, маршруты передачи донесений. Какие-то ниточки тянулись настолько далеко, что доходили едва ли не до Петербурга.

И вот тогда Михаил Степанович решил всё же узнать, за что именно разжаловали того самого корнета Линара. Чем больше разбирался, тем сильнее становилось ощущение, что в деле слишком много нестыковок.

Князь Васильчиков, человек, которого Вистицкий уважал и вовсе не считал интриганом, явно несколько погорячился, защищая честь своего клиента — а может, приятеля.

История с переодеванием во французскую форму выглядела дурно и преступно, только до тех пор, пока не узнаешь, зачем именно это было сделано. История с освобождением пленного товарища выглядела ещё хуже, если читать только протокол. А если выслушать людей, которые там находились, получалось совсем иное. А Вистицкий поручил своим людям, и они выслушали... Только лестное и благодарности были от бывших пленных, с указанием личного героизма, особенно некоего... Блавина... Белявина.

Так что ничего плохого не случится, если бывший корнет наконец окажется в хорошем свете. Именно он ожидал у шатра возможности сказать свое слово. Волновался до безумия, ноги молодого рядового, но благородного, подкашивались.

Может, получит прощение. Может, хотя бы чин вернут частично.

— Ваше превосходительство, — обратился Вистицкий к Багратиону с непривычной для себя настойчивостью и сделал ещё один шаг к столу. — Полагаю, будет правильнее, ежели солдат, который привёз сведения, сам расскажет, что видел.

Багратион нахмурился.

— Михаил Степанович, с каких пор мы на военном совете стали слушать рядовых? — спросил князь и недоверчиво посмотрел на генерал-квартирмейстера. — Что такого расскажет нам солдат, который от вида генеральских эполет забудет, как мать родную зовут?

Вопрос был вполне закономерным.

Большинство солдат русской армии не умели и никто их даже не помышлял обучать такому – докладывать. Еще какой фельдфебель на опыте мог, но не рядовой.

Многие были неграмотны, терялись перед начальством и даже простейший рассказ начинали с такого количества «так точно» и «не могу знать», что через минуту становилось невозможно понять, о чём речь. А здесь находился штаб армии, несколько генералов и сам Багратион. Не самое подходящее место для экспериментов с солдатским красноречием.

Но Вистицкий продолжал смотреть на командующего. Багратион выдержал взгляд. Потом махнул рукой.

— Давайте своего солдата, — сказал князь и раздражённо поправил карту, угол которой начал заворачиваться от жары.

Вистицкий улыбнулся.

— Ваше превосходительство, он бывший корнет, — пояснил генерал-майор и оглянулся на капитана. — Полагаю, доклад состоится.

Капитан кивнул и мгновенно выскользнул из шатра. Багратион проводил его взглядом.

— Бывший корнет? — переспросил князь и чуть поднял бровь. — Вот даже как. Не за злостное преступление? Уточнить нужно... загрузился я вельми делами, уже и не отслеживаю суды. Не превратились ли они в судилища? Ну об этом после. Давайте своего бывшего корнета!

Ждать пришлось меньше минуты.

Снаружи послышались быстрые шаги, полог шатра откинулся, впуская внутрь полоску ослепительно белого дневного света. Вслед за капитаном вошёл молодой рядовой.

Первое, что отметил Багратион, — тот действительно умел держаться.

Молодой, чернявый, с правильными чертами лица, запылённый после дороги, в простом солдатском мундире, который сидел на нём несколько непривычно. Не плохо — именно непривычно. Видно было, что этот человек совсем недавно носил другую одежду и привык к иному положению. Спину он держал ровно, голову не задирал, но и не втягивал в плечи. Взгляд имел спокойный, умный, внимательный.

Карл Иероним Линар входил в командный шатёр так, словно сам когда-то не раз бывал в помещениях, где собирались генералы и вельможи.

Что, собственно, было правдой. Внутри его всё же кольнуло. Генеральские мундиры. Золотые эполеты. Карты. Разговоры людей, которые распоряжаются полками. Не так давно он считал подобную среду своей. Теперь стоял перед ними рядовым.

Обида на мгновение поднялась горячей волной, и Линар едва не позволил ей отразиться на лице. Но удержался. Не для того он столько пережил, чтобы сейчас испортить всё одним высокомерным взглядом.

Он подошёл на положенное расстояние, вытянулся.

— Ваше превосходительство, рядовой Линар по вашему приказанию прибыл, — отчётливо отрапортовал бывший корнет и замер.

Багратион посмотрел на него внимательнее. Вистицкий оказался прав. Этот докладывать сможет.

Корнет же понял – его шанс!

И... только сейчас он осознал, как же ему во всем помогает старший унтер-офицер Белявин. Насколько он...

Тут мысли Линара уходили в такое свободное плавание, что собрать их в бушующем море догадок и домыслов, предположений, было сложно. Вероятно, потому что личность Белявина была столь не простой, порой необъяснимой, что дать ей характеристику невозможно.