Глава 6

Под Могилевом.

23 июля 1812 года.

— Бах!

Прозвучал сперва мой выстрел, почти тут же следом ещё два. Игнат и Тихон также разрядили свои штуцеры, и три облачка белёсого порохового дыма одновременно повисли между кустами, медленно расползаясь в неподвижном жарком воздухе.

Ждать результата никто не собирался. Нет возможности что либо рассмотреть и как следствие нет смысла.

Мы тут же вскочили в сёдла, и тяжесть в боку, и укол в заду были мною благополучно проигнорированы — организм в очередной раз решил, что сейчас есть куда более важные неприятности.

Уже оказавшись в седле, я всё же обернулся и всмотрелся сквозь ветви в ту сторону, куда мы только что стреляли. Быстро, вскользь. Я понял, что попадание было, но... Игнат задержался чуть дольше и увидел больше.

— Двоих подстрелили! — восхищённо бросил Игнат и тут же ударил своего коня по бокам, устремляясь вслед за нами. — Ну ладно, двоих, да только так далеко я ещё никогда не попадал! — добавил он почти счастливо, перекрикивая топот копыт, конское фырканье и ругань остальных бойцов.

Пуля била дальше, точнее. Это уже успех. И расстояние выбрали большое, и успели перезарядиться. И теперь главное – не получить головокружение от успеха.

— Давай же, едреная твоя грива, быстрее, – погонял свою лошадь Ванька.

Лошади действительно шли тяжело, устали. Люди одновременно уговаривали животных двигаться быстрее и без всякой жалости хлестали их плетьми либо колотили сапогами по бокам. Под копытами летели комья сухой земли, ветви хлестали всадников по плечам, а запах порохового дыма ещё держался в носу и смешивался с конским потом. Однако главное было понятно: неприятеля мы обманули. Вряд ли сейчас за нами могла начаться погоня, имеющая хоть сколько-нибудь серьёзный шанс на успех.

Последние три выстрела — мой, Тихона и Игната — мы сделали именно затем, чтобы оставить французам ложный след, уводящий глубже в лес.

Нашли место, где троим вполне можно было пробраться через небольшую просеку, потом через кусты и такие заросли, где два коня рядом уже не пройдут, да и одному дороги нет. Дороги поблизости больше не было вообще. Чтобы хотя бы десяток французских кавалеристов двинулся следом одновременно, им пришлось бы сначала самим проложить себе путь.

— Эх, растяжечку бы здесь поставить, — сказал Игнат, когда мы наконец вынырнули из леса на открытое пространство и вышли к дороге, где уже часто отбивали копытами остальные кони нашей группы.

И слово же мое быстро подхватили. Но главнее не слово, а мышление, которое начало проявляться в некоторых бойцах.

Игнат оглянулся назад, словно всерьёз сожалел, что нельзя прямо сейчас вернуться и сделать французам ещё одну неприятность.

Действительно, узкая лесная тропа была очень соблазнительным местом для какой-нибудь пакости. Растяжка, мина или иной сюрприз настолько хорошо вписывались в эту местность, что даже мне стало немного жаль упущенной возможности. Подобные фокусы французам сильно остудили бы пыл, а уж после первого взрыва никакой кавалерийской погони через такой лес точно не получилось бы. Но возвращаться было глупо. Мы и так сделали больше, чем требовалось, а судьба любит бить по голове тех, кто после удачи начинает считать себя бессмертным.

Вообще мы подгадали очень хорошо. Хотя почему подгадали? Всё-таки сумели достаточно точно рассчитать расстояние, складки местности, скорость движения и время, необходимое французам, чтобы понять, куда мы исчезли. Где-то, конечно, повезло.

Без удачи на войне совсем нельзя. Но всё же я предпочитал связывать нынешний успех с ростом нашего профессионализма. Несколько недель назад мы бы просто ломанулись прочь, а теперь ещё и оставили ложный след, заранее прикрыли отход и сумели воспользоваться местностью.

Когда мы вышли на открытое пространство, часть французских конных, всё ещё пытавшихся преследовать нас, только пробиралась через лес. Или не пробиралась. Никто не выходил из леса.

Им сначала нужно было найти тропу, а мы ведь заранее подрубили несколько молодых мохнатых ёлок и завалили ими проход. Издали вообще могло показаться, что никакой тропы там нет. А коли всё же найдут, придётся спешиваться, доставать сабли или тесаки — чем там вооружены наши погонщики, — рубить ветви, растаскивать стволы. Мы тем временем спокойненько уйдём.

— А давай ещё! — уже в третий раз попросил, почти умолял, Игнат и подъехал почти вплотную ко мне.

В глазах у него горел такой азарт, какой, наверное, бывает у заядлых игроков, впервые сорвавших хороший куш.

— Они сейчас из леса выйдут, мы их ещё разок издалека... – повторял он, благо хоть скорость не терял и успевал за остальными, за нами, прочь от врага, ближе к своим.

Вот ведь человек. Вроде исключительно верующий, причём временами выходящий за привычные пределы христианства и почитающий всех духов разом, а теперь я начал понимать причину. Игнат просто был чрезвычайно увлекающейся и впечатлительной натурой. Один удачный выстрел на двести с лишним шагов теперь не даст ему спокойно жить неделю. Этот адреналиновый наркоман обязательно захочет снова и снова стрелять новой пулей с расширяющейся юбкой и каждый раз проверять, где заканчиваются возможности штуцера и начинаются чудеса.

Первые два раза я его просьбу просто проигнорировал. Третья прозвучала уже настолько громко и близко, что притворяться глухим стало невозможно.

— Мы с судьбой не играем, Игнат, — ответил я и бросил на него строгий взгляд. — Не путай отважную дурость с неожиданными для врага действиями. Мы своё сделали, теперь надо унести отсюда ноги и сведения, а не показать французам, насколько удачно умеем сами себя губить.

Не уверен, что хотя бы половину моих слов он расслышал сквозь топот, тяжёлое дыхание лошадей и шум ветра в ушах, но смысл, кажется, понял. Недовольно сморщился, ещё раз посмотрел назад и всё-таки оставил штуцер висеть за плечом.

Хотя чего греха таить — у меня самого азарт бурлил не слабее. Очень хотелось ещё раз проверить новую пулю. Очень – выбрать далёкую цель, спокойно приложиться и доказать самому себе, что первые удачные выстрелы не случайность. Именно поэтому я и отказал. Когда командир начинает хотеть выстрелить только потому, что ему интересно, это уже не война, а охота. А мы были не на охоте.

Вышли французы из леса или нет, я уже не увидел. Дорога завернула, деревья закрыли обзор, и неприятель окончательно остался за спиной. Сами французы, насколько я понимал, тоже не особенно торопились демонстрировать своё присутствие. Хотя теперь должны были прекрасно понимать: раз русские разведчики нашли их лагерь, значит, очень скоро об этом узнает и командование Второй армии.

Поняв, что мы оставлены в покое, сбавили ход. Какие бы кони наши не было умницами и выносливыми, перенапрягать животных нельзя. Могут сдохнуть очень быстро. Конь – не человек, коню чаще отдых нужен. Как оказывается. Признаться, думал раньше иначе.

— А это значит, — продолжал я умничать, уже чуть придерживая коня, когда необходимость нестись сломя голову исчезла, — ежели французы надумали атаковать в ближайшее время, теперь они обязательно ускорятся. И как бы завтра не пришлось нам снова держать оборону, как уже случилось в Бобруйске.

Тихон повернул ко мне голову, Игнат тоже прислушался. Остальные ехали неподалёку, так что мои рассуждения волей-неволей слышали все. Впервые я уже почти не стеснялся казаться умным. В конце концов, рассчитывал же на то, что не являюсь полным профаном и дураком даже в вопросах стратегического планирования. Хотя сколько в истории было горе-стратегов, каждый из которых считал себя гением до первой катастрофы? К сожалению, и в России таких хватало.

Но говорить вслух всё равно было полезно. Когда проговариваешь мысли, словно смотришь на них со стороны, ещё раз смакуешь, прокатываешь через нейронные связи собственного мозга и через ту самую чуйку, которую никаким образованием не заменишь. И всё говорило в пользу одного: завтра будет бой. Ну или у французов там сидит кто-то совсем нерасторопный.

Ходили слухи, что с Мюратом что-то случилось, но я им особо не верил. Вычленить из огромного количества армейских сплетен хоть крупицу истины было задачей сложнее иной разведки. Хотелось бы... Мне этот павлин, пусть его никогда в живую и не видел, заочно противен.

А один вчера слышал, от того, кто слышал, как третий допрашивал пленного, что Наполеона убили, второй сегодня уверял, что французский император лично въехал в Могилёв, третий к вечеру сообщит, что Бонапарт вообще оказался переодетой женщиной. Возможно, что все три, а то и пять, версий появятся у одного и того же человека.

Но если у французов нет серьёзных проблем с командованием, то уже завтра они должны начать боевые действия.

В расположение арьергарда Второй армии мы прискакали примерно часа в три пополудни. Время определяли по солнцу и длине тени. Один шаг тени — примерно час в ту или иную сторону от полудня.

Между прочим, люди этого времени вполне сносно умели так ориентироваться. Говорят, по-настоящему жить по часам приучает только армия. Большинство вчерашних крестьян-рекрутов до службы существовали скорее не в часах и даже не в днях, а в большом годовом круге: посевная, сенокос, жатва, холодная зима, когда можно плести лапти, строгать ложки и ждать весны.

Лагерь встретил нас привычным шумом. Где-то рубили дрова, возле телег ругались возницы, в стороне чистили лошадей, из нескольких котлов тянуло уже начинавшей вариться кашей. Люди оборачивались на нашу запылённую группу, но особого любопытства не проявляли: здесь ежедневно кто-нибудь приезжал, уезжал, приносил донесения или возвращался после разведки. Только наши, конечно, заметили сразу.

— Где корнет? — не спешиваясь, первым делом спросил я, увидев небольшую встречающую делегацию из Потапыча, Захара и нескольких егерей второго круга, которых, судя по всему, старшие постепенно подтягивали к первому.

— Так всё ещё у командования с докладом, — сказал Захар и почесал ладонью ус, глядя на нас снизу вверх.

В его голосе мне почудилась какая-то зависть. Может, конечно, показалось. Человек он вроде бы неплохой, но чужой успех явно начинал его раздражать. Пока терпимо. Пока из этого проблем не возникает. Но если я вдруг действительно пойду вверх, получу офицерский чин, то внутренний зверёк Захара, боюсь, начнёт пожирать хозяина куда активнее.

— Располагаться здесь, — приказал я, наконец спрыгивая с коня и тут же пожалев об этом, потому что больной бок напомнил о себе. — Игнат, Тихон, сперва прочистить штуцеры. Внимательно посмотреть, что с ними после новых пуль: нагар, стволы, нарезы — всё. Потом берёте Ефимку и начинаете делать ещё такие же. Запас нужно не просто восполнить. Думаю, пригодятся они нам очень скоро и в большом числе.

Тихон согласно кивнул, Игнат даже обрадовался. Конечно, ещё бы. Для него изготовление новых пуль теперь почти священное таинство.

Сам я почти сразу направился к штабному шатру Раевского, чтобы доложить новые сведения. Когда отправляли Линара, мы ещё не успели рассмотреть, какие именно французские части стоят в лесу. А это было важно.

Я не знал всех частей и соединений французской армии, зато в штабе, а особенно в квартирмейстерстве, подобную информацию должны были собирать постоянно. Что-то подсказывало: корпус Мюрата либо отстал, либо ушёл другой дорогой, а здесь находился кто-то иной. Может быть, именно эта рокировка и стала одной из причин, почему битва под Салтановкой в этой реальности пока не состоялась.

Ни самого генерала Раевского, ни кого-нибудь внятного из его штаба на месте не оказалось. Идёт серьёзное совещание у Багратиона — об этом, как выяснилось, знал даже проходивший мимо рядовой. Солдат не преминул блеснуть своей осведомлённостью и сообщил мне, что «все баре-офицеры ушли гутарить».

Вот так просто ворваться к Багратиону было бы, наверное, не совсем правильно. Но ещё менее правильным казалось промолчать и не попытаться хотя бы через кого-нибудь передать информацию, способную серьёзно помочь командованию. Пусть дальше сами решают, насколько она ценна.

Возле огромного штабного шатра — даже больше того, что использовал Раевский, — я неожиданно увидел Карла Иеронима. Нетрудно было догадаться, что это либо главное квартирмейстерство всей армии Петра Ивановича Багратиона, либо вообще шатёр самого командующего. Линар сидел на простой лавке неподалёку от входа и выглядел так, словно последние полчаса пережил не меньше, чем мы во время погони.

— Господин... — начал он, увидев меня, и тут же запнулся.

Карл явно растерялся, как именно теперь ко мне обращаться. Это самое «господин» так и повисло в воздухе. Несколько офицеров, находившихся поблизости, с интересом посмотрели сперва на него, потом на меня.

В их глазах мелькало узнавание личности бывшего корнета, а вот меня начали рассматривать ещё внимательнее, словно пытались просканировать насквозь. Вдруг перед ними не простой унтер-офицер, а какой-нибудь разжалованный дворянин, с которым всё-таки желательно вести себя осторожнее?

Ведь тут нужно решить, как относится ко мне и стоит ли, например, шутить обидно. А то и на дуэль вызову. Воинского чина лишили, а дворянства – нет. Можно сослаться на устав воинский, отказаться от вызова, но это – трусость.

Вот... сидят, гадают. А я еще и решил немного похулиганить.

— Месье Линар, выполнили ли вы в точности моё поручение? — спросил я на французском языке и придал лицу настолько важное выражение, насколько сумел.

Вот это уже было интереснее.

Не просто старший унтер-офицер разговаривает с бывшим корнетом как начальник. Он ещё и говорит на языке врага. В глазах окружавших офицеров это автоматически становилось почти доказательством благородного происхождения.

Конечно, наверное, неуместно шутить, когда французский авангард находится всего в четырёх-пяти часах от русского арьергарда. Но я считал иначе. Улыбке и хорошему настроению место есть почти в любой ситуации. Иногда только смехом и можно прикрыть настоящую, жгучую рану внутри.

— Да, господин старший унтер-офицер, я исполнил всё в точности, — ответил мне тоже на французском Карл Иероним и едва заметно улыбнулся. — Меня принимал сам командующий, генерал Багратион.

Теперь уже ни у кого из сидевших рядом не оставалось сомнений: я тоже, вероятно, из разжалованных. Может быть, в их взглядах и появилось лёгкое презрение, но лишь лёгкое. Каждый военный прекрасно понимал, что при постоянной нехватке офицерских кадров разжалованный дворянин сегодня таскает солдатский ранец, а завтра снова получает чин. А там, глядишь, через несколько лет окажется майором. Стоит ли издеваться над человеком, который потом сможет вернуть каждую усмешку с процентами?

— Есть новые сведения, и мне хотелось бы передать их командованию. Или это сделаете вы? — спросил я уже по-русски, обращаясь к Линару.

На самом деле вопрос предназначался не столько ему, сколько людям, сидевшим поблизости и постоянно входившим и выходившим из шатра. Расчёт сработал. Не прошло и минуты, как из-за приоткрытого полога показалась знакомая физиономия. Правда, я привык, что это, с позволения сказать, начальствующее лицо обычно орёт так, что и грыжу заработать может, а сейчас капитан выглядел необычно молчаливым и задумчивым.

— Давай, братец, рассказывай мне, что там и как, — вполне по-человечески сказал капитан, выйдя наружу, и устало провёл ладонью по лицу.

Я рассказал всё как есть, подробно описав мундиры тех французских солдат, которых мы успели рассмотреть, их штандарты, число палаток, расположение людей. А потом, конечно, не удержался.

— В двух верстах от них есть очень удобное место, — продолжил я, присев на корточки и прямо пальцем проведя линию по пыльной земле. — Не поле даже, а большая поляна с дорогой. Француз мимо неё пройти почти не может. Может обойти, конечно, но это такой крюк, как бы не девяносто-сто вёрст севернее. Мы в любом случае выигрываем время.

Капитан посмотрел на меня уже заметно тяжелее.

— Да ты, Белявин, уже и в стратеги заделался? — жёстко спросил он и скривился. — Может, тебе генеральский чин потребовать?

В другое время я бы, наверное, начал юлить, смеяться, доказывать, что просто высказал мысль. Но сейчас было не то время и не те обстоятельства. Спорить не хотелось. Однако донести идею я был обязан, поэтому, невзирая на удивлённые и перекошенные от недоумения лица офицеров, всё-таки договорил.

— Полагаю, двадцати-двадцати пяти орудий достаточно, чтобы простреливать всю дорогу, — сказал я, уже не обращая внимания на капитанское выражение лица. — Там природное возвышение. Если ещё укрепить позицию, французы умоются кровью, коли полезут прямо. Или им придётся лезть через лес вольтижёрами, малыми группами. Но в корпусе Раевского есть егеря, они смогут встретить французских стрелков в лесу.

Вывалив всё это, я уже ждал бури. Сейчас капитан наверняка объяснит, какое именно место в военной иерархии занимает старший унтер-офицер и где заканчивается его право на стратегическое мышление. Может, ещё и кары небесные призовёт на мою голову за то, что лезу не в своё дело.

Но лучше так. Лучше даже рискнуть чином, чем промолчать и потом узнать, что именно на этом месте можно было выиграть часы или целый день. Они не видели той местности. Я видел. И если бы был Багратионом, Раевским или хотя бы полковником с одним полком под началом, обязательно попробовал бы там организовать оборону.

Но я – не они, чином не вышел. Так что любую возможность проявить себя нужно использовать. Сражение впереди? Есть у меня чем удивлять.