Глава 7

Западнее Могилева.

Деревня Тишовка.

24 июля 1812 года.

Капитан меня удивил.

— Ты услышан, Белявин, — сказал он после короткой паузы и очень внимательно посмотрел мне в глаза.

Потом закатил их, словно прямо сейчас ему предстояло нырнуть в котёл с кипятком и попробовать не свариться, откинул полог и шагнул обратно в шатёр. Внутри кому-то быстро заговорил, но слов я уже не различал.

Может, всё же не совсем справедливо мы относились к этому капитану. По крайней мере, фамилию мою он знал. А это уже о чём-то говорило. Не каждый офицер помнит по именам даже собственных унтер-офицеров, а этот появлялся у нас один раз в день, устраивал пятиминутный ураган крика и исчезал, но фамилию запомнил.

— Белявин, или это?.. — услышал я за спиной низкий голос и обернулся.

Сразу даже не узнал подошедшего.

— Кто разговоры разговаривать дозволял? — пробасил казачий есаул, но в голосе почти не было прежней задиристости.

Я только мотнул головой. Было по всему видно: казаки тоже без дела не сидели и праздно времени не проводили. Троица, среди которой находился и мой знакомый — тот самый, с которым мы всё никак не подерёмся, хотя уже почти обещали это друг другу, — молча стояла у дороги. Лица в пыли, губы сухие, кони покрыты пеной. Глаза у людей выглядели такими усталыми, что все претензии, которые я ещё секунду назад собирался предъявить за отсутствие разведывательных сведений, мгновенно показались неуместными.

Да, мы сделали часть их работы.

Но, судя по виду, они выполняли какую-то другую. Возможно, куда более тяжёлую.

— Наконец-то! Хоть кто-то пришёл! Где вас черти носят?! — вдруг раздался голос, и из шатра почти выбежал генерал Вистицкий.

По лицу есаула было видно, что сейчас он готов высказать генералу многое. Очень многое. Но тот успел закрыть глаза, сжал кулаки, шумно вдохнул. Мне даже показалось, что я слышу скрип его зубов. Сдержался.

— Чего молчишь? Нашли? — резко спросил Вистицкий, уже не обращая внимания ни на усталость людей, ни на их вид. Ему нужна была информация, и в этом генерала вполне можно было понять.

— Следы нашли, ваше превосходительство, — ответил есаул, вытирая ладонью губы. — А ещё французы с севера заходят. Видели издалека. Дня два им идти, не больше. На Могилёв нацелены.

— Merde, — по-французски выругался генерал и скривился так, будто одновременно жевал кислый лимон и злую луковицу.

Некоторое время он просто смотрел на казаков. Есаул взгляд выдержал и, кажется, даже ждал продолжения разноса. Но Вистицкий неожиданно выдохнул.

— Спаси Христос, братцы, — уже совершенно по-человечески сказал генерал и слегка кивнул. – Вижу, что вымотались.

— Двух лошадей загнали, ваше превосходительство. Кто нам восполнит? – сказал есаул.

— С этим разберемся, – отмахнулся генерал.

После чего заметил меня.

— А это ты, старший унтер-офицер... — произнёс он и прищурился. — Как-то слишком часто ты мне на глаза попадаешься.

— Постараюсь реже, ваше превосходительство, — ответил я, вытянувшись. — Тоже привёз дополнение к сведениям, которые предоставил господин рядовой Линар.

Вистицкий поморщился.

— Господин рядовой... Напомни мне потом, чтобы я лично научил тебя уставу, — пробурчал генерал и уже шагнул к шатру. Потом остановился и бросил через плечо: — И не рядовой он более. Младший унтер-офицер.

Сказал — и скрылся внутри. Вот так. Все на нервах. Я повернулся к Карлу Иерониму и усмехнулся.

— Ну что же, господин младший унтер-офицер, — сказал я по-французски и слегка поклонился. — Того и гляди быстро меня в чинах обойдёте и вновь станете офицером. Того вам и желаю.

Недоумение окружавших нас офицеров достигло уже какого-то совершенно нового уровня. Они только что перешёптывались, обсуждая, что увидели казаки и как теперь изменится обстановка, а теперь снова уставились на меня. И всё же господин я или не господин?

К слову, этот вопрос следовало прежде всего задать самому себе. И постараться сделать всё, чтобы как можно быстрее им действительно стать. Нынешняя ситуация, когда генералы внезапно прислушиваются к старшему унтер-офицеру, была настолько необычной, что долго продолжаться просто не могла.

— Я думаю, нам пора возвращаться в своё расположение, — сказал я уже по-русски, обращаясь к Карлу. — Ибо от нас с вами, к сожалению, больше ничего не зависит.

Один из офицеров, судя по эполетам капитан, который до этого внимательно слушал наш разговор, усмехнулся.

— А то от вас что-либо зависело раньше? — спросил он и с лёгким презрением поднял бровь. – Но на то дозволения не было. Подождать нужно.

Мы оставались. Как дети, брошенные нерадивыми родителями. Не стоит такие образы применять на войне, где каждое решение должно руководствоваться целесообразностью, но никак не эмоциями. И всё же... Без обид каких-либо, без претензий, тем более что и на первое, и на второе всем глубоко безразлично. Констатация факта: одни остаются, чтобы дать другим уйти.

Но хоть в этот раз остаётся куда как больше людей. Сейчас не словно бы штрафной полк сдерживает француза. Весь арьергард готов не сдержать даже, а нанести врагу ощутимый урон.

И чем дольше я смотрел на уходящие колонны, тем сильнее становилось ощущение, что завтра все мои рассуждения о французах, дефиле и грядущем бое придётся проверять уже не словами. Оказался ли я прав — утро покажет.

НО!!! Меня услышали. Как это произошло, до сих пор не особо понятно. Не должно. Я ведь соображения свои высказал Линару, да и сам их везде, где только можно, повторял, скорее всего, для того, чтобы психологически себя очистить. Мол, я старался, сделал что мог. Не услышали? Что ж...

Бойтесь своих желаний — они способны свершаться.

Из шатра то и дело выходили офицеры. Из обрывков их фраз и по озабоченному, нервному виду было понятно...

— Раевскому не позавидуешь, — говорил какой-то полковник другому, генерал-майору.

— Но он покроет себя славой, — парировал генерал.

— Как знать... Весьма сие риск.

Говорили в основном на французском языке, мол, речь элиты, и мы, я, Линар, одетые в солдатские мундиры, не должны были понять, что два офицера перемалывают косточки Раевскому, то ли завидуя ему, что командующий арьергардом имеет шанс проявить себя, то ли сочувствуя, не веря в лучший исход предстоящего сражения.

— Хм... — неожиданно сбоку, когда мы с Линаром вынужденно стояли по стойке смирно и не отсвечивали по причине присутствия высоких чинов, кашлянул некто... — Вот вы, братцы... Говорят, снова навели сумятицы?

— Ваше превосходительство, рады стараться, — гаркнул я.

— Да ты чего кричишь? Уши болят... А ещё и это стояние... Вино... Впрочем... — Денис Васильевич Давыдов посмотрел на нас с улыбкой. — Нешта вы, братцы, часто тут. Заберу я вас себе.

Он усмехнулся и пошёл в шатёр.

Я прислушался.

— А, вот мой былой адъютант! — громко и задорно говорил Багратион, так что его голос разнёсся далеко за пределы шатра. — И на чьём носу неприятель в этот раз? На моём, и мы отобедаем, или на вашем — и нам впору бить в набат?

Все заулыбались, и те полковники с генералами, что стояли неподалёку.

Мне тут вспомнился анекдот, вот ровным счётом как сейчас и прозвучало.

Долго предаваться философии мне, впрочем, не дали. Скоро показался тот самый капитан, которого я всё чаще начинал воспринимать не как стихийное бедствие в офицерском мундире, а всё-таки как непосредственного начальника.

Шёл он быстро, почти бежал, придерживая одной рукой саблю, чтобы та не колотила по ноге, другой на ходу вытирая платком пот со лба. Вид у него был такой, словно минут десять назад он присутствовал при рождении новой войны и теперь торопился сообщить остальным, что ребёнок получился крепкий, злой и уже умеет кусаться.

Французы — не отнять — кусачие. Но ничего, в иной реальности клыки у них оборвали, уверен, что нынче получится не хуже, как бы не лучше. Очень хочется, чтобы моё присутствие в этом времени сыграло свою, исключительно положительную, роль.

— Унтеры! Ко мне! Старших сюда! — гаркнул капитан ещё издали. — В расположение!

Сказав это, он ускакал вперёд, оставляя нас.

— По коням! — усмехнулся я и направился к привязи, где под надсмотром солдат-конюхов находились и наши с Линаром кони, и генеральские.

Так, чтобы наши сильно отличались в худшую сторону, — нет. Напротив, мой Буян мне казался красавчиком.

Кастрировать только его нужно. Чуть пустил меня в седло. Почуял кобылку рядом. За такое ещё прилетит от какого генерала.

— Должным тебе буду! — сказал я конюху, когда тот посетовал, что чуть справился и не допустил «покрытия генеральской кобылки».

Поспешили в своё расположение, неизменно в самый хвост арьергарда. В какой-то момент капитан свернул, словно бы вспомнил что-то так что мы успели раньше его в расположение.

— Снова нами латают дырки, — задумчиво сказал Потапыч, разглаживая ладонью раненую ногу. — Был бы ещё толк в том, что особым отрядом стали. А то воюем больше иных, а как были егерями, так егерями и остались.

— Харчи бы сперва особые дали, — проворчал Захар и пнул сапогом пустую щепку возле костра. — Последнее, что нам привезли, — гнильё одно.

Сказать, что я увидел у егерей особый энтузиазм и желание немедленно броситься в бой, — нет. Но и апатии, страха или нежелания сражаться тоже не было. Настроение было простым: надо — значит, будем. Не надо — тоже неплохо. Зато у некоторых новобранцев я увидел настоящий огонь в глазах. Те ждали первой серьёзной драки почти с нетерпением, ещё не понимая, насколько быстро подобный огонь бывает залит кровью.

Вопрос оставался только один: насколько «стоящее» дело нас действительно ждёт.

— Так, давайте проведём ревизию, — сказал я, поднимаясь и оглядывая людей. — Какие лопаты есть, сколько кирок. Думаю, придётся окапываться. Емельян, ты ещё порох закупал? Сколько у нас его — в бочонках или ещё в чём?

Наш завхоз, до этого спокойно сидевший возле телеги и что-то перебирающий в своём бесконечном хозяйстве, поднял голову.

— Есть в бочонках, — ответил Емельян и почесал бороду. — Только нынче опять станете эти свои... как их... растяжки ставить?

— Тебя никто к этой работе пока не привлекает, — уже заметно раздражаясь, ответил я. — Твоё дело снабжать нас. Порох нужен — значит, даёшь порох.

Емельян насупился, но спорить не стал.

— Будет вам, братцы! — вдруг громко сказал Потапыч, поднялся и обвёл всех таким взглядом, что даже самые недовольные притихли. Старый фельдфебель умел смотреть сразу на десяток людей и каждому создавать ощущение, будто гневается именно на него. — Чего разнылись, словно бабы у пустого корыта?

Захар недовольно повёл усом.

— Да разве ж мы воевать отказываемся? — спросил он и развёл руками. — Да с радостью. Ну харчи последние что нам поставили... Гнильё всё.

Он тут же поймал несколько осуждающих взглядов.

— А чего зыркаете, братцы? — уже раздражённее спросил Захар. — Разве что-то я не так сказал?

— Так не до них к месту, — неожиданно раздался голос Тихона.

Захар повернулся к нему так резко, словно молодой егерь только что плюнул ему под ноги. Медленно поднялся, шагнул вперёд, и стало понятно: ещё немного — начнёт воспитывать того, кто раньше предпочитал помалкивать и делать, что старшие велят.

Наверное, это было и моё воспитание. Тихон вдруг начал иметь собственное мнение.

— Сел! — жёстко приказал я, тоже поднимаясь и невольно оказавшись между ним и Захаром.

Усатый егерь посмотрел на меня тем же тяжёлым взглядом. Потом перевёл глаза на Потапыча, явно надеясь увидеть поддержку старого фельдфебеля.

Не увидел.

— Всё, прекращай болтать, — сказал Потапыч, медленно нахмурившись. — Воевать завтра, может, всем придётся. Вот после боя, коли живы будем, тогда и выясните, кто тут самый обиженный.

Захар ещё пару секунд стоял, тяжело дыша через нос. Потом всё-таки сел и сердито отвернулся к костру.

Напряжение не исчезло.

Просто спряталось.

А над лагерем тем временем уже тянулись вечерние команды. Скрипели телеги, снимались с мест полки, вдоль дороги поднималась пыль. Основная армия уходила.

Мы оставались.

И чем дольше я смотрел на уходящие колонны, тем сильнее становилось ощущение, что завтра все мои рассуждения о французах, дефиле и грядущем бое придётся проверять уже не словами.

- Гляди, пожаловали, - пробурчал Захар, указывая на капитана.

— Старшие ко мне! Остальным не толпиться, не на ярмарке! — орал капитан.

Манера у него такая — орать. Нужно всё же свыкнуться, может, после этого и другое отношение появится к капитану.

Мы подошли. Тихон с Игнатом отложили производство пуль. Молодцы, всё правильно — они нам очень пригодятся. Ефим уже улепётывал, так что пятки сверкали. Знаю, что Потапыч требует, дабы парень не отсвечивал, пока мы относительно вольные птицы, перед командованием.

Понятно — старый фельдфебель даёт возможность парню одуматься и в любой момент покинуть армию. А если он станет уже точно официальным вольноопределяющимся, то тут никуда не деться, выбор закончится.

— Бой будет, — сказал капитан без всяких предисловий и посмотрел на нас по очереди. — Вероятнее всего, уже поутру. Французы близко, силы подходят. Да вы сами разведку и наладили, знаете, и разумны, раз не разбежались да не поупивались, а учения ладите да оружие в чистоте держите и без моих указаний на то.

Пусть кричал, но как-то по-человечески в этот раз. А ещё, оказывается, он не только обозначился и ускакал, в курсе наших дел. В целом, не в частности, но в курсе.

— Генерал Раевский получил задачу задержать неприятеля, дать армии время уйти дальше. Позицию выбрали ту самую, о которой ты, Белявин, сегодня язык чесал, — добавил он и недовольно дёрнул щекой, будто ему всё ещё было неприятно признавать, что старший унтер-офицер оказался полезен. — Ещё раз за моей спиной — и ничего тебя не спасёт, даже Устав Ордена, что тебе вручили. Сперва найти меня, опосля... Надо же! Что ты, что Линар... Самому князю докладывали.

Все егеря посмотрели на меня и Линара с уважением, даже с завистью. Может, подумали, что мы ещё в виде благодарности получили какие плюшки? Деньги там, ордена.

— Всё! Это иное. Нынче о бое... — капитан махнул рукой, привлекая к себе, всё ещё гарцующему на коне, внимание.

Весь интерес и ко мне, и к Линару испарился. Бой! Это и радость, и страх. Солдат живёт для боя, он порой как для студента сессия. От сессии до сессии живут солдаты... студенты весело. В нашем случае, нашего отряда с его некоторой вольницей, — почти так. Тренировки изнурительные ведь не в счёт. Главное, что нет гнева и глумления со стороны офицеров.

И вот — экзамен. Сдадим ли его? Ну, чтобы и оставаться с некоторой вольницей. Ведь то, что работает, умные не трогают. А что ломается, то обязательно чинят. И нас могут «починить» так, что мало не покажется.

— Наш отряд будет здесь, на левом краю, — сказал он и ткнул пальцем в грубо нанесённую линию леса. — Перед нами и частично правее станет Третий егерский. В лесу. Их задача — не позволить французам пройти через деревья и выйти на батареи сбоку. Наша задача — помогать, наблюдать глубже и предупреждать всякую попытку обхода. Если начнут серьёзно давить — отходим по приказу вместе с егерями, не изображая из себя спартанцев.

— Кого? — спросил Ванька шёпотом, оказавшись рядом.

— Я тебе потом расскажу, — одними губами, не поворачиваясь и не теряя зрительного контакта с капитаном, сказал я.

— А ежели француз ночью полезет? — спросил Потапыч, медленно приглаживая седые усы.

Капитан посмотрел на него.

— Тогда проклянём французов за дурные манеры и будем драться ночью, — ответил он и устало усмехнулся. — Белявин? Сколь вёрст до неприятеля?

Неожиданно, я даже вздрогнул. Но тут же взял себя в руки и браво отрапортовал:

— От восьми до девяти до передовых позиций неприятеля, ваше высокоблагородие!

— Экий... лихой, — усмехнулся он. — Коли мыслить умеете, понимаете, что поутру. И то неприятель двигаться в ночи будет, иначе никак. Устанет.

— Так и мы не поспим, — пробормотал Захар и тяжело выдохнул.

— Спать будете, — неожиданно резко ответил капитан и ткнул в него пальцем. — По очереди. Кто ночью не поспит, тот утром станет французу подарком. Работы на два-три часа, после распределите караулы и половину людей уложите. Это приказ. И не гневите Бога тем, что вы не последуете ему. Я в ответе за отряд, но у меня и без того хлопот полон рот.

Вот за это я капитана даже мысленно похвалил. Перед боем геройствовать бессонной ночью было одной из тех глупостей, которые потом оплачиваются жизнями.

— Всё! Недосуг. Ваши позиции я показал. Там, если что, иные офицеры подвинут, и я прибуду посмотреть, что да как. Ни с кем в споры не вступать, — сказав это, капитан развернул коня и рванул с места в карьер.

— Шустёр, — пробормотал Потапыч, потом окинул всех взглядом, поднял палку, на которую опирался, и так, как только старики и могут, погрозил всем. — И чтобы мне дисциплина была!

Уже через десять минут лагерь словно перевернули. Ещё недавно егеря сидели возле костров, ругались из-за гнилых харчей и выясняли, кто кому неправильно посмотрел в глаза. Теперь все таскали ящики, проверяли ремни, собирали лопаты, кирки, верёвки, инструменты.

Даже Захар перестал ворчать и первым полез в телегу за шанцевым инструментом. Предстоящий бой удивительным образом вылечил половину внутренних конфликтов: стало ясно, что завтра сердиться друг на друга можно будет только в том случае, если оба доживут до вечера.

До позиции добрались уже ближе к сумеркам. Место я узнал сразу, хотя вечером оно выглядело иначе. Дорога, которую днём осматривали издалека, теперь казалась уже, лес — темнее, а невысокое возвышение за дефиле — неожиданно серьёзным препятствием.

На нём уже работали артиллеристы, выбирая места под батареи. В землю врезались лопаты, лошади тянули орудия, на тачках уже тягали земляные насыпи. Место превратилось в работящий муравейник. Ни добавить, ни убавить — как казалось, всё делалось споро и лучше, слаженнее, быстрее, чем я полагал можно работать таким дурным инвентарём. Лопаты в большинстве — деревянные, частью лишь с железными насадками.

Офицеры ругались, споря, где лучше поставить очередную пушку. По дороге непрерывно шли люди, проносились адъютанты, тянулись ящики с боеприпасами. Всё пространство постепенно превращалось из обычного участка местности в боевую позицию.

Раевский, надо отдать ему должное, времени не терял. Я его не видел, но словно дух командующего арьергардом присутствовал тут.

Мало того, а ведь полки были не только из авангарда. Привели сюда и других, которые уже заканчивали работать, предоставляя возможность непосредственно корпусу «хвоста» армии завершить возведение укреплений. А те, как я полагал, даже имели возможность пару часов поспать.

Главную артиллерию ставили не прямо на вершине, а немного позади гребня, чтобы французам было сложнее сразу определить количество орудий. Перед батареями пехота уже начинала устраивать неглубокие укрытия, насколько позволяла сухая земля. Левее дорога входила в самое узкое место между лесом и низиной. Справа начинался наш участок — густой смешанный лес, где нормальный строй сразу превращался в цепь отдельных людей.

— Вот тут и будем, — сказал Потапыч, остановившись возле первых деревьев и долго осматривая местность. — Весело.

— Почему весело? — спросил Тихон, поправляя штуцер.

— Потому что ежели француз полезет через лес, стрелять будем почти в упор, — ответил старик и почесал нос. — А если не полезет, будем смотреть, как другие воюют. В обоих случаях скучать не дадут.

— Потапыч, у меня своя позиция будет, — сказал я так, что приказал.

— Ты когда это в офицеры пробился? Как сказал я, так и быть, — неожиданно жёстко говорил крёстный.

Я промолчал, продолжая ожидающе смотреть на крёстного.

— Разумею я, что пули у тебя складные. О том уже и ты сам говаривал мне. Делай, как знаешь. Покамест ты токмо разумно себя вёл, вот и будь... После напомни мне, кабы я всё же поговорил с тобой о важном, — старик тут же помрачнел. — Если живы будем.

Что же такое сказать должен? Ну да ладно. Дел много, чтобы и таким свою голову озадачивать.

Третий егерский полк уже заходил в лес. Целые роты растворялись между деревьями, словно вода в песке. Сначала ещё можно было видеть офицеров, цепи людей, знаменосцев дальше в тылу, но через несколько десятков шагов всё распадалось на небольшие группы. Егеря выбирали деревья, кусты, небольшие овраги, намечали пути отхода и заранее присматривали места, откуда можно стрелять по открытой части перед дефиле.

Нам отвели самый крайний участок.

И тут я наконец почувствовал себя почти хозяином.

— Первое, — сказал я, собрав старших и присев возле небольшого холмика. — Здесь нужно поставить несколько «подарков». Не в самой дороге, там артиллерия и без нас французу жизнь испортит. А вот здесь, где лес чуть разрежен, он обязательно попробует пройти. Не близко, ибо понятно, что егеря станут выходить из леса, если неприятель станет оттягиваться к другой окраине, к болотам.

Несколько заранее подготовленных фугасов, которые ранее планировалось заложить по уходу с последнего бивака, расположили там, где наступающие неизбежно должны были сбиться плотнее: возле проходов, небольшой ложбинки и места, где кусты сами направляли человека в нужную сторону.

Я постоянно заставлял людей смотреть на местность глазами француза. Не «где удобнее нам поставить», а «куда удобнее ему пойти». Заряды маскировали землёй, листьями и тем лесным мусором, который и без нас лежал вокруг. Главное — не сделать участок подозрительно аккуратным. Если солдат видит посреди дикого леса слишком ровно разложенные веточки, даже самый тупой может задуматься.

На поле отправилась ставить фугасы часть егерей, другие же — в местах нашего отхода. Французов в этот раз будут ждать особенные сюрпризы. Благо, что соседние деревни были выселены, как и помещики, — все шли в Смоленск. Иначе им тяжко пришлось бы от моей задумки.

— Тут не трогать, — несколько раз повторил я, обозначая собственные безопасные проходы. — Вот эти две тропы наши. Запомнить всем. Потом ещё раз ночью проведём людей. Если начнём отходить, чтобы сами на своих подарках не подорвались.

Ефим всё время был рядом. Прямо в рот заглядывал, пытаясь рассмотреть, не извергнется ли оттуда что-то, что будет касаться его. И я обратил на него внимание. Вот только явно не такое, как он ждал:

— Завтра ты не воюешь, — сказал-припечатал я.

— Как это? — чуть было не плача, спросил он.

— Вот так. Не воюешь.

Ефим даже рот открыл.

— Платон Афанасьевич, да я...

— Нет, — перебил я его и поднял ладонь. — Мне нужны санитары. Нормальные, обученные хотя бы немного. Не так, чтобы раненого за руки схватили и волоком по корням потащили.

Ефим нахмурился ещё сильнее.

— А я-то тут при чём? Ну, было раз, да...

— И ты спас капитана Журавлевича. Он только благодаря тебе на поправку пошёл. Ещё неделя — и, может, нашим офицером станет. Не спорь или покидай расположение и беги с селянами и благородными, что дороги заполонили на Смоленск, — говорил я безапелляционно.

— Но...

— Потому что ты головой думаешь и по лесу ходишь лучше половины отряда. Возьмёшь десять человек из новобранцев. Самых слабых стрелков. Я укажу, на которых. Ты — у них главный!

Вот тут парень не просто просиял, преисполнился моментом. Глаза его зажгли фанатично преданный свет, а грудь выкатилась колесом.

— Отработаете переноску раненых, — продолжил я. — Где собирать, как вытаскивать из-под огня, куда нести. Сделаете две-три простейшие носилки. Воду держать рядом. Перевязочный материал. И самое главное — не полезете стрелять, даже если очень захочется. Аглая будет далеко, за полторы версты. Потому все наши повозки, окромя тех, что уже ушли далеко с основной армией, пользовать следует.

За следующий час мы устроили небольшую стрелковую площадку. Никакой крепости, конечно. Несколько толстых жердей легли между корнями и старым поваленным стволом, сверху настелили ветви и доски, которые удалось выпросить у артиллеристов. Получился широкий помост высотой чуть больше человеческого роста. Спереди его закрывали ветви и листва, с земли почти не видно, а с площадки открывался замечательный сектор над головами передней цепи.

Я заставил всех проверить направление. Егеря впереди находились ниже.

Стрелять можно было поверх них, не рискуя задеть своих, если, конечно, не начать палить куда попало.

— Вот здесь, — сказал я, устраиваясь на животе и примеряясь к будущему выстрелу. — Четыре человека. Друг другу не мешаем. После выстрела сразу назад, перезарядка ниже края.

К ночи позиция окончательно перестала напоминать обычный лес. В темноте тихо переговаривались люди, мелькали факелы, где-то артиллеристы всё ещё подтаскивали боеприпасы. Передовые егерские цепи уже заняли места. Третий полк растянулся среди деревьев, офицеры по нескольку раз прошли по участкам, показывая рубежи отхода. Дальше, на высоте, изредка звякало железо батарей. Лошади фыркали приглушённо, словно и они понимали, что шуметь не стоит.

Мы тоже закончили. Фугасы стояли. Лесные ловушки Ефима были готовы. Санитары знали, где собираться. Пули разделены.

Четыре штуцера лежали рядом на площадке.

— Спать, — сказал я и ткнул носком сапога Тихона. — Четыре часа твои.

— А если французы?

— Тогда разбудят.

— А если не разбудят?

— Значит, уже не понадобится.

Сон не шёл. Так казалось ещё минуты три, а потом я словно бы окутался туманом и уснул, чтобы проснуться к началу пока что самого грандиозного сражения за войну.

Такого, что частично должно состояться из-за меня. И очень хотел и успел перед тем, как уснуть, попросить о том Бога, чтобы я не ошибся.

От авторов:

Неудачная стычка с древней богиней перенесла меня в мир магии. Хм, а кто тут в герои последний? Никого? Тогда я первым буду! https://author.today/reader/559761/5299411