Глава 8

Западнее Могилева.

Деревня Тишовка.

24 июля 1812 года.

Ожидание боя для немалого числа русских воинов — я теперь уверен, что могу добавить сюда ещё и «всех времён», — это самое сложное. Уже когда закрутится круговерть бескомпромиссного противостояния, сознание срабатывает: никуда не деться, нужно биться.

Слишком много всего занимает голову, чтобы ещё рассуждать и переживать о неслучившемся. А пока сидишь, слушаешь, как рядом кто-то поправляет ремень, как поскрипывает под локтем доска, и невольно представляешь, что именно с тобой может произойти.

И тот человек, у которого абсолютно не срабатывает инстинкт самосохранения, который готов идти в бой в любую минуту и ожидание сражения его нисколько не беспокоит, — да простят меня героические бойцы, — психически нездоров.

Хотя бывают ли вообще психически здоровые люди? Где тот эталон человека с правильной психикой? Может быть, как раз у него нарушение, а у остальных всё не так уж и плохо.

Такие мысли держал я в голове и не мог от них отказаться, да и, признаться, не хотелось: хоть какое-то занятие, пока не началось.

Проснулся я, казалось, почти сразу же, как и уснул. Всё так же шумели вокруг, не прекращали строить оборону, егеря, кто не спал, в полный голос разговаривали, явно стараясь в беседах забыть о страхе, который неизменно сопровождает войну.

Мне же поговорить было не с кем, несмотря на то что я находился среди людей. Большинство занимало позиции впереди, шагах в пятидесяти от нашего помоста, на котором устроились я и ещё трое бойцов.

Я работал в паре с Тихоном, Ванька — с Игнатом, причём Игната я поставил первым номером, несмотря на явное недовольство Ваньки-балагура. Но тот очень хотел пострелять новой пулей, о которой ему Игнат столько напел в уши, что Ванька даже шутить и смеяться забыл как. Теперь лежал, вытянув шею, и смотрел на белеющую между деревьями низину.

Хотел взять с собой Линара. Уверен, что он быстро бы сообразил, что к чему. Да там и наука такая — несложная. Но Линару Потапыч придумал другое дело. Может, и важное.

Он уходил вперёд в лес, конно, чтобы сообщить нам, когда начнёт приближаться француз. В том, что это вот-вот случится, уже никто не сомневался. Егеря Третьего полка провели разведку. Французы выдвинулись и к утру, по всем расчётам, должны были быть тут, на месте.

Мы четверо словно бы прятались за спинами своих товарищей. Но мне было плевать, что подумают. Тут, на этой немудрёной конструкции, да ещё и на свежесобранной траве, которую подстелили себе, наша маленькая группа вполне способна заменить как бы не два десятка егерей, с учётом и перезарядки, и того опыта, который имели мои бойцы.

Были у меня подозрения, что возможность находиться на пятьдесят — сто шагов дальше от непосредственной линии соприкосновения, чем остальные, сыграет свою роль. Пуля и её тактико-технические характеристики позволяли. Вот и ещё один бонус, который будет привлекать многих, как только станет хоть что-то известно о таком изобретении. Нет, это не говорит о трусости. Я даже думаю, что тот же Иван и не осознавал, что ещё двигало им, когда он настаивал на работе в нашей команде.

А вот мне сейчас подумалось: с одной стороны, пуля — благо, с другой — может стать таким злом для России, что икаться будет даже в гробу. Или в другой жизни, если мне ещё её даруют, хотя в этом я очень сильно сомневаюсь.

Такие подарки наверняка эксклюзивные. Поэтому я уже поговорил с товарищами, чтобы меньше распространялись про наличие у меня чего-то такого, о чём большинство егерей пока даже не думает и не знает. Только слухи ходят и плодятся, а остановить их куда сложнее, чем запустить.

Тут ведь как? Или вообще не надо было ничего изобретать и работать с тем, что есть, только немного хитрее, с учётом военных действий будущего. Или изобретать, но настолько камерно, сохранять всё в такой тайне, чтобы иметь хоть какие-то гарантии: эта пуля не попадёт в руки французов.

Есть и третий вариант, на мой взгляд, самый правильный и перспективный. Вот только проблема заключалась в том, что я абсолютно не мог на него повлиять с учётом своего нынешнего статуса.

Этот вариант заключался в том, чтобы в России прямо сейчас началось массовое производство пуль, которые в иной реальности получили имя изобретателя Минье. И тогда война, в которой французов и без того побили, могла бы обернуться для Наполеона совсем другим боком.

Я патриот своей страны, будь она в будущем или в прошлом, управляемая большевиками или императором, может, и президентом. Но есть некоторые вещи, в которые даже мне, патриотично настроенному человеку, верится с трудом. Взять хотя бы скорость, с которой подобную затею можно протолкнуть через начальство.

Даже не представляю, чтобы в России в срочном порядке стали массово производить новые пули, собрали воедино много штуцеров, за несколько месяцев разработали и опробовали новую тактику ведения боя.

Нет, это невозможно, если только война не затягивается на годы. Вот тогда тяжёлый механизм русской промышленности со скрипом и скрежетом начинает набирать обороты, чтобы потом победить. Или почти всегда победить: тут, конечно, за скобки нужно убирать Первую мировую, или, как её называли большевики, империалистическую войну. А ведь в ней мы имели все шансы, и маховик промышленности уже был раскручен. Ну да ладно…

Утренняя дымка, или даже плотный туман, застилала поле, начинавшееся метрах в семидесяти от нашей позиции на пригорке. Подумалось: если бы мы прямо сейчас спустились в эту низину, если бы туман не рассеялся до того момента, как французы начнут подходить, какая славная была бы позиция у егерей. Нас ведь не видно будет, плюсом сюда рассредоточение.

А всё указывало, что неприятель появится даже не с часу на час — с минуты на минуту. Нас бы не было видно, и облака сгоревшего чёрного пороха терялись бы в белёсой пелене. О том, что и стрелять мы не знали бы куда, находясь в том самом тумане, почему-то подумалось во вторую очередь.

— Идут! — сообщил младший унтер-офицер Карл Иероним Линар, на полном скаку врезаясь в лес и придерживая коня возле первых деревьев. Он говорил громко, но не кричал, а лошадь под ним переступала, тяжело раздувая ноздри.

Могли бы нашему корнету и вернуть звание. Что-то командование на самом деле щедростью не страдает: ни на похвалы, ни на награды. Всего-то на чин повысили.

Линар провёл ладонью по шее коня, подождал, пока ближайшие егеря повернутся к нему, и повторил предупреждение уже тише. В лесу сразу перестали шуршать, кашлять и вполголоса переговариваться.

— Приняли! — поочерёдно отзывались командиры плутонгов нашего отдельного отряда, передавая известие дальше по цепи.

Правды ради следовало сказать, что не только мы здесь находились. Третий егерский полк выделил ещё одну роту, чтобы прикрыть больше пространства у опушки и ударить по французам с фланга массированнее.

Жаль, что единого непосредственного начальника у нас с ними не было. Если придётся отходить, команды получим порознь, а в дыму попробуй ещё разберись, кто уже ушёл, а кто остался. Правда, участки и секторы обстрела нам обозначили заранее, хотя бы здесь путаницы быть не должно.

Такой вот соревновательный момент получался, и, признаться, не хотелось ударить в грязь лицом. Всё же мы уже почти не надеялись, что в скором времени присоединимся к своему Пятому егерскому полку Ивана Фёдоровича Паскевича. Значит, необходимо подтверждать статус «особого».

И как-то эта вольница стала нам нравиться. Ну, мне-то не с чем особо сравнивать, а костяк наших егерей, наша элита, уже поговаривал, что так бы и дальше продолжалось. Этой относительной вольности явно завидовали коллеги из Третьего полка. Ну да ладно, соревнование так соревнование: если оно позволит на десять — двадцать французов больше упокоить, уже хорошая мотивация.

Линар отправился дальше — сообщить егерям за нашими спинами, где стояла основная часть Третьего полка и приданные ему два батальона линейной пехоты. Потом должен был оставить коня, передать его Ефиму и вернуться к нам.

Я хотел Линара тоже взять в свою команду, чтобы он имел возможность новыми пулями побаловаться, но навыки этого всё же больше кавалериста, чем егеря, оставляли желать лучшего. У него словно руки были не приспособлены для работы со штуцером. Или, скорее, дело не в руках, а в привычках: торопился там, где следовало действовать спокойно. Смог бы он — да. Но вот такое — разведка — ещё больше возвышало бывшего корнета над всеми. А я ему желал только лучшего.

Потапыч взял Линара под свою опеку. А в некотором смысле мы все опекали Потапыча, который тоже был оттянут назад и находился неподалёку от нашего помоста, но чуть ближе к основной цепи отряда. Старик выбрал толстое дерево и теперь поглядывал то на поле, то на своих людей. Не суетился, только пальцами время от времени трогал ус. По этому движению я уже научился понимать, что крёстный тоже волнуется.

Французы шли тихо. Вполне естественно, они решили использовать подарок природы, настелившей белое покрывало на пространство между болотами и лесом. Относительно большое: если бы здесь с каждой стороны дралось примерно по батальону, места хватило бы даже для некоторых манёвров. Но полоса шириной максимум в триста метров — совсем не то, где удобно разворачивать крупное сражение. Однако неприятелю нужно было пройти именно здесь, а нам — не позволить ему этого сделать.

Снизу, от передовой цепи, почти не было видно, кто идёт и сколько их. Только доносились шаги, позвякивание снаряжения и отрывистые негромкие команды, словно французы беспокоились о сохранности нашего сна и боялись шуметь.

А с помоста над туманом то и дело показывались высокие головные уборы разных мастей, порой и сами головы. Предрассветная дымка постепенно редела, вытягивалась полосами, открывая отдельные куски поля. Вот только французы, судя по всему, рассчитывали оказаться у наших позиций раньше, чем она сойдёт окончательно.

— Начинаю, — негромко предупредил я товарищей, устраивая штуцер и проверяя, не мешает ли локтю край доски. Тихон коротко кивнул и подвинул ко мне приготовленные патроны.

До ближайших французских колонн было четыреста шагов, даже больше. Уже удалось разобрать, что они идут плотными построениями, растянувшись в глубину и занимая большую часть свободного пространства. От леса предусмотрительно держались подальше, оставляя между собой и опушкой полосу примерно в сотню метров. Не дураки: понимали, что оттуда могут ударить. Но расстояние от нашего помоста до них пока было таким, что опытный офицер ещё задумался бы, стоит ли велеть егерям стрелять.

Пуля долетит, даже круглая, и вполне убойно. А вот о прицельной стрельбе на таком расстоянии, тем более в тумане, говорить сложно. Было бы сложно, если бы не плотные колонны.

Первый выстрел оставался за мной, но цели мы уже распределили. Остальные трое выбрали за благо бить в построения: в кого-то да попадут. Я же ориентировался на выступающую из тумана саблю и частично на руку, которая её держала.

Явно офицер, шагающий рядом со своей колонной. Он был мой.

Вдох, выдох… Унять волнение, чуть расслабить закостеневший указательный палец правой руки, чтобы выжать крючок плавно.

Когда собрался выжать спусковой крючок, вдруг накатило чувство ответственности: а ведь я начинаю это сражение. До первого выстрела ещё можно было представить, что всё обойдётся, хотя умом понимал — не обойдётся ничего.

Быстро подавил лишние эмоции, дождался, когда рука с саблей снова появилась в просвете, и нажал.

Бахнуло, сильно лягнув в плечо. Пуля отправилась вперёд, меня заволокло дымным облаком, и почти сразу прозвучали ещё три выстрела. Следом грянули десятки других — весь наш передний участок ожил. По колоннам бить можно: плотные, в кого-то да попадёшь. Опушку затянуло дымом, который смешался с туманом так тесно, будто встретил своего побратима.

Я уже перезаряжался, стараясь не смотреть туда, где исчезла сабля французского офицера. Привычные движения, бумажный патрон, надкусить, неприятный привкус на губах, шомпол в ладони. Новая пуля вошла спокойно, без той возни, к которой привыкли стрелки со штуцерами. Рядом сопел Тихон, Ванька что-то подвинул Игнату, и доски под нами едва заметно дрогнули. Готов.

Туман немного разошёлся. Суеты у французов пока не наблюдалось: всё шли вперёд, хотя начали смещаться дальше от леса. Никто из офицеров ещё не приказал повернуть и покарать нас. Они продолжали подставляться боком, а я уже выбирал следующую цель. Поднятой сабли больше не заметил — может, попал, а может, её владелец просто опустил руку.

Очередной выстрел отправил в построение врага. С некоторым замедлением отозвались ещё три наших штуцера, затем шесть или семь ниже, среди деревьев. Это явно работали Потапыч, Линар, Захар, Емельян и ещё небольшая горстка егерей. Товарищи из Третьего полка молчали. Хотя тоже могли по идее стрелять, но, по всей видимости, посчитали, что пока это не совсем мудро.

Скоро прозвучал мой третий выстрел. По прикидкам, перезаряжался меньше чем за двадцать секунд, что даже для гладкоствольного оружия было очень прилично, не говоря уже о нарезном.

Французы оттягивались от леса, прижимаясь к соседней колонне. В тумане происходящее было видно плохо, но я предполагал, что они уже мешают друг другу. Расстояние, несмотря на то что враг уходил от леса, но приближался к русским позициям по фронту, сократилось примерно до трёхсот шагов, и можно было работать по мере того, насколько быстро получалось заряжаться.

— Как есть попал! — радостно воскликнул Игнат после очередного выстрела и привстал на локтях, пытаясь разглядеть результат.

Никто ему не ответил. Он сам себя подбадривал, работал на одних эмоциях, тогда как мы старались сохранять хладнокровие. Я так и вовсе следил за дыханием, чтобы не сбиться и не начать дёргать спуск. Французы прошли ещё метров пятьдесят. В следующую секунду поле перед ними вздыбилось.

Неожиданно, почему-то не рассчитал я расстояние: они уже дошли до точки. Репера — густого куста — не было видно, чтобы определять, как далеко враг от фугасов-растяжек.

Бабахнуло так, что я невольно втянул голову в плечи. Первый выброс земли пробил туман, словно бы гейзер. За ним ударили ещё несколько, сливаясь в тяжёлый рваный грохот. Комья с травой, головные уборы, обрывки снаряжения взлетели над колоннами. Человека возле края построения бросило навзничь, и он исчез под ногами тех, кого толкнуло следом. Дымку разорвало, на мгновение открыв вместо ровных рядов беспорядочную мешанину.

Сработали заложенные фугасы. Не везде удачно: часть взрывов пришлась по пустым промежуткам между колоннами, только зря подняла землю и напугала неприятеля. Но там, где одна колонна почти соприкоснулась с другой, людей сбило особенно плотно. Оттуда донёсся крик — не команда, не ругань, а протяжный человеческий вой. Он прорезал даже звон в ушах и заставил Игната замолчать.

Когда земля начала оседать, я увидел француза, который стоял на коленях и пытался подняться, цепляясь за чужой ранец. Рядом другой полз прочь, волоча за собой неподвижную ногу. Кто-то лежал лицом вниз и больше не двигался, а над ним металась лошадь, дёргая оборванный повод. Ещё секунду назад там шли люди, уверенные, что самое страшное впереди. А может, и представляя прогулку по Елисейским полям, а не бой с русским солдатом. Теперь самые страшные вещи случились с ними прямо здесь, на мокрой от росы траве.

Сколько полегло — не сосчитать. Мне показалось, что убитых и серьёзно раненых могло быть под сотню, но из дыма надёжных подсчётов не сделаешь. Даже лёгкие ранения были нам в пользу, как и задержка наступления. Только радоваться этому ровно и спокойно не получалось. Я хотел остановить врага и остановил, а теперь видел, чем именно оплачена эта задержка.

Кроме того, они ведь тоже люди. Пускай враги, пускай пришли на нашу землю, но чувствовать должны. Теперь станут ступать неуверенно, предполагая, что дальше их ждут такие же ловушки. И, по всей видимости, так и случилось. Французские офицеры наводили порядок, вытаскивали уцелевших из сбившихся рядов, переступали через тяжелораненых и формировали новые построения.

Одновременно вперёд посылали отдельных бойцов, чтобы те осмотрели землю. Один остановился возле развороченной ямы, наклонился, но тут же выпрямился и отступил. Другой помог подняться товарищу, у которого вся нижняя часть мундира потемнела. Уже из-за них снова показывались штыки: задние ряды напирали, не вполне понимая, что произошло впереди. Команды становились громче и злее.

Наконец заговорил и участок, где засела рота Третьего егерского полка. Почти залп: несколько десятков выстрелов слились, потом остальные затрещали вразнобой. Признаться, на месте французов я бы откатился. Что именно ждёт впереди, непонятно, а узкое пространство, прозванное кем-то из офицеров Фермопилами, по аналогии с тем, как малочисленным грекам удалось победить в узком месте много персов, могло сулить ещё немало неприятностей. Только здесь малочисленные защитники собирались не погибать красиво, а по возможности отправить на тот свет побольше наступающих.

Но французы не уходили. Небольшая пауза для перегруппировки позволила мне ещё пять раз выстрелить, и как минимум трижды я увидел плоды своей работы. Ужасное изобретение сделал. На таком расстоянии не разглядишь самой раны, зато видно, как человек вдруг ломается в движении, падает, как бросаются к нему соседние. Один осел, прижав ладони к груди, и остался сидеть, пока колонна обходила его с двух сторон.

— Четыре! У меня четыре! — воскликнул Игнат, но уже без прежнего веселья, скорее убеждая самого себя, что работает хорошо.

Я начинал сомневаться в правильности решения взять его. Слишком эмоционально стреляет, слишком много сил тратит на каждый результат. С другой стороны, если у него четыре, то и у остальных должно быть примерно столько же. Сам мог быть уверен как минимум в пяти попаданиях, хотя думал, что почти каждый выстрел до кого-то дошёл. Во всяком случае, саблю вверх в ближайшем к лесу батальоне больше никто не поднимал.

Французы снова пошли вперёд. Русские орудия на возвышенности были замаскированы хвойными ветками, но враг наверняка понимал, что батареи там есть. Хотя очень хотелось ошибаться. Наступающие ускорились, насколько позволяло движение шагом и необходимость сохранять строй. Туман сходил ещё и потому, что они выбирались из низины, постепенно поднимаясь по складкам местности.

— Да почему они не бьют пушками? — не выдержал Игнат после очередного выстрела, поворачиваясь к высоте.

— Отставить разговоры! Работаем молча, — жёстко, почти рыча, сказал я, и он тут же снова пригнулся к штуцеру.

Поймал себя на мысли, что, если бой продолжится ещё час, мне просто не хватит пуль. Пусть наделали уже изрядное количество и у каждого было по пятьдесят, десять я расстрелял. А с первого выстрела прошло от силы минут пять, ну, может, самую малость больше. Руки уже работали сами, плечо начинало ныть, и запах пороха, кажется, въелся в язык. Следовало выбирать цели тщательнее, иначе самое нужное закончится в самый неподходящий момент.

Но где наша артиллерия? А ещё что французы придумают, чтобы выкурить нас из леса? Сражение вступало в необратимую фазу.

От автора:

Неудачная стычка с древней богиней перенесла меня в мир магии. Хм, а кто тут в герои последний? Никого? Тогда я первым буду! https://author.today/reader/559761/5299411