Глава 9

Деревня Тишовка.

24 июля 1812 года.

Наконец ударили русские пушки. Грохот прокатился над низиной, отозвался в лесу, и почти сразу в неприятельских построениях появились новые бреши. Били ядрами, картечь ещё берегли. Или она не достает? Нужно учить матчать.

Но это не были ядра, бомбы, которые ударялись о землю, рикошетили, били по французским солдатам, отрывая им конечности, или ударяя так сильно, что внутренние органы превращались в месиво.

Затем среди колонн начали рваться бомбы: после удара поднимались короткие грязные облака, люди шарахались в стороны и сталкивались с теми, кому отступать было некуда. Ровные ряды французов снова теряли форму.

Эффект был ошеломляющий. Там, где только что двигалась плотная масса, оставались лежащие тела и просветы, которые офицеры пытались немедленно заполнить. Несколько французов побежали назад, один на ходу бросил ружьё, другой всё оглядывался, будто от этого мог уберечься. В повальное бегство это не превратилось. Остальные продолжали идти, и назвать каждого сорвавшегося трусом после увиденного у меня уже язык не поворачивался.

Вопреки всему, в том числе и здравому смыслу, они шли, колонна за колонной. Не слышал в этом времени выражения «пушечное мясо», но наблюдал именно тот случай, когда подобное словосочетание окрашивается самыми кровавыми красками. Впереди падали, задние переступали через них, спотыкались, выравнивались и снова двигались. Отдельные крики уже не различались, сливались с командами и орудийным грохотом. А над всем этим продолжало спокойно светлеть утреннее небо.

Начинался день, которому можно было бы радоваться, светлый, не солнечный. Можно было бы...

— Наши выходят! — сообщил Тихон и тронул меня за локоть, заставляя посмотреть вниз. – Глянь, браты, линейные выходят. Строятся за пушками.

Я почти не следил за боем в целом. Смотрел на врага, пытался увидеть и поразить цель. Стрелял без остановки почти. Еще пятнадцать пуль отстрелял и поменял штуцер. Прежний нужно чистить основательно.

Вышли наши линейные? Ну так в логике этого сражения вполне правильный ход. А вот то, что вышли егеря из своего укрытия, чтобы подойти ближе к месту избиения французской пехоты – это не совсем понятно.

Но скомандовал Потапыч.

— Вышли! Ударили! Назад! – грозно и необычно для старика громко, скомандовал фельдфебель.

Теперь егеря, врассыпную, словно каштаны из опрокинутой корзины, посыпались на поляну. Французы оттянулись — наши решили подобраться ближе. Только шли по оставленным безопасным проходам, обходя места, которые ещё ночью велели запомнить.

Пробегали шестьдесят — семьдесят шагов, опускались на колено, целились, или без задержки, почти сразу, стреляли “в ту степь”. Потом уходили обратно под деревья, чтобы перезарядиться и снова выйти.

Долго все это. Результат не всегда очевиден, но неприятельские колонны уже превращались в толпы, и сильно выбирать цель не приходилось. Туман почти сошёл, уступив место дыму, оседающей земле и пыльным облакам. Я следил, чтобы не стрелять над теми нашими, кто оказывался на одной линии с целью.

Нам, моей маленькой, но зубастой группе, выбегать не требовалось. Мы продолжали работать с помоста, и я уже более вдумчиво выбирал направление каждого выстрела. Обмотанный тряпкой приклад всё равно лягался, хотя плечо болело меньше, чем могло бы. Мелькнула мысль, что с отдачей нужно будет разобраться после боя. Нужны эксперименты с меньшим количеством пороха. Сейчас же любые рассуждения приходилось обрывать: слишком многое менялось перед глазами.

На поле вылетел верхом какой-то начальник, по виду не меньше чем полковник. Наверняка не шёл вместе с первой колонной, но теперь увидел, как массово погибают его солдаты, и решил навести порядок. Или, оценив обстановку, собирался вернуть остатки побитых французских собак обратно в будки.

По моим прикидкам, ближайшее к нам построение уже потеряло едва ли не треть людей, хотя дым и постоянное движение могли сильно обманывать. Всадник махал саблей, поднимал коня на дыбы, пытаясь развернуть тех, кто пятился.

Тяжелораненых уносили сами французы, тем самым ещё больше ослабляя число идущих вперёд. Двое тащили третьего, подхватив под плечи, а его ноги цеплялись за землю, оставляя две неровные борозды.

Вот где должна работать санитарная служба. Не у французов, а у нас, в похожей ситуации. Воин должен воевать, а не отвлекаться и нести побратима в лазарет, кроме исключительных случаев. Каждому своё, каждый профессионал в своём деле — в этом залог успешности любой армии. Только попробуй пройти мимо своего, когда он тянет к тебе руку. Сложно это.

— Вольтижёры! — прокричал кто-то впереди, наверное, из соседней роты, и голос его сорвался на последнем слоге.

Язык бы вырвать этому крикуну. Сообщил правильно: в нашу сторону действительно выдвинулись те, кто и был призван сражаться в рассыпном строю, противостоять в том числе русским егерям. Но столько паники вложил в одно слово, что неокрепший ум мог и проиграть собственным страхам. Несколько голов возле опушки сразу повернулись назад. Потапыч что-то рявкнул, и люди снова пригнулись, обращаясь к неприятелю.

Удивительно, но французы продолжали наступать. Теряли людей от наших выстрелов, от канонады, уже нарывались на дальнюю картечь, но шли. Логика подсказывала отойти, разобраться, подумать об обходном манёвре. Скоро стало понятно, что об обходе они как раз думают. Пока плотные построения связывали русские батареи и пехоту, лёгкие стрелки смещались к лесу.

Вольтижёров было много, со стороны казалось — не меньше полка, хотя в дыму попробуй сосчитай. Они двигались рассыпным строем, перебегали, использовали складки земли и явно стремились к деревьям, к опушке леса.

Как ни неприятно признавать, именно наш фланг мог оказаться слабым звеном. Если французы прорвутся через лес, выйдут к батареям сбоку, и тогда вся удачно выбранная позиция станет для артиллеристов ловушкой. Тут уже не до соревнования с соседями.

— Ба-бах! – вот тут разрядили свои штуцеры наши союзные соседи.

Часть вольтижеров, по сути тех же егерей, но только на французский лад, тут же, потеряв несколько десятков солдат, откатилась, залегла, пока не отсвечивала.

— Чего ждут? – вслух, очень тихо, сказал я, стараясь выцелить одного из противника, как раз, вольтижера.

Ещё раз бабахнули пушки. Со склона возвышения, укреплённого за ночь, начали спускаться русские пехотные колонны, но раньше них, проходя в оставленные промежутки, вперёд устремились ахтырские гусары. Я невольно посмотрел туда, где находился Линар. Наверняка переживал за своих побратимов. Как бы ни поступило с ним командование полка, я знал: он всей душой радеет за ахтырцев.

Гусары миновали нашу пехоту и разворачивались для атаки. Возможно, Раевский правильно просчитал момент: ближайшие французские построения были расстроены, другие, из второй волны, ещё не успели подтянуться. Образовывалась брешь, где мало места, но хоть сколько, чтобы использовать даже в этом узком дефиле кавалерию.

Я снова обратил свой гнев, выражающийся в скорострельности и меткости, к врагу. Достать вольтижеров было сложно, прятались и пригибались, гады. А вот линейная пехота французов, ее остатки, продолжающие атаковать – цель доступная и несложная.

Остро хотелось хоть чем-то помочь русской кавалерии, и я старался отправить к праотцам как можно больше офицеров, пока те ещё пытались собрать своих людей. Только бы не дать им вовремя привести ряды в порядок.

Сигнал, труба, возвестил начало атаки. Ахтырцы с саблями наголо, с обнажённой сталью, сверкающей в лучах начинающего припекать солнца, устремились вперёд. Сначала слышался отдельный перестук копыт, потом он слился в нарастающий гул. Земля под помостом словно отозвалась на него. Между всадниками мелькали вытянутые конские шеи, прижатые уши, взметнувшиеся полы.

— Прекратить стрельбу! — выкрикнул я меньше чем через минуту, когда увидел, что ахтырцы охватывают и пространство между лесом и французскими колоннами. — Наши впереди! Штуцеры опустить!

Тихон опустил оружие первым, следом остальные. Это было время массовой перезарядки. Застучали молотки, вгоняя егерские пули в нарезные дула, чтобы через целых, в лучшем случае, полторы минуты, быть готовым еще раз выстрелить.

А тем временем, гусары обрушились на французов, рубя и круша. Это было красиво, страшно и жестоко, но оправданно жестоко. Война – она оправдывает расчеловечивание. А гуманизм – это явление мирного времени.

Лишившись немалого числа офицеров и понеся тяжёлые потери, ближайшие французские подразделения не успевали сомкнуться в каре – в единственное построение, которое могло защитить от русских лихих гусар. Где-то французы ещё пытались выставить штыки, но рядом уже бежали, сбивая собственных товарищей.

Кавалерия воспользовалась этим. Я различил среди всадников знакомую фигуру Давыдова — скорее по посадке и движениям, чем по лицу. Не он вёл полк, но был вместе с полком. А тот, кто скакал впереди, на полкорпуса опережая остальных, наверняка был одним из братьев Васильчиковых. Злой я на них пребывал, конечно, но, видя, как этот человек ведёт гусар в бой, невольно проникался уважением. И врагов иногда можно уважать. И “уважительно” убивать.

Получалось, что в одном человек может поступать гнило, а в другом оказывается олицетворением бравого русского кавалериста. Только красивой картиной атака оставалась до первого упавшего коня. Тот рухнул, подмяв всадника, следующий едва успел отвернуть, а третий перескочил через них и исчез в дыму. Подняться гусар пытался, я видел, как он шевельнулся. Потом между нами снова прошли лошади, и больше его не стало видно.

Ахтырцы рассекли расстроенные французские ряды, но не увязли в них надолго. Прорубались дальше, отворачивали от свежих построений, которые стали в каре, готовы отражать атаку, но к ним, французской пехоте второй линии, никто не приближался. А тем временем гусары собирались в единый строй и возвращались к склону, уступая место русской пехоте.

Уже выходили вперёд первые шеренги линейных, разворачивались фронтом, выставляли ружья. Когда последние всадники очистили им поле, грянули залпы. Русская пехота встретила огнём тех, кто пытался преследовать гусар или снова собраться в линию или колону.

Пока что это выглядело полным разгромом. Передовой французский полк почти перестал существовать как единое построение, а следующий оказался слишком далеко и не успел прийти на помощь. По полю брели, бежали и ползли люди, между ними метались лошади без всадников. Кто-то продолжал держать ружьё, хотя уже не смотрел в сторону наших. У развороченной земли всё ещё сидел тот раненый, которого я заметил после взрыва, только теперь его голова опустилась на грудь.

С удивлением и какой-то злой завистью я увидел, что полковник, недавно гарцевавший между французскими колоннами, лежит неподвижно. Конь стоял рядом, опустив морду к хозяину, пока другой француз не ухватил его за повод. Узнать бы, кто так удачно попал. Думаю, кто-то из тех, кто рядом со мной, новой пулей: расстояние было немалым. Но проверить уже не мог — наше внимание требовалось совсем в другом месте.

Сколько на моем счету полковников уже? Два. Хороший результат, удесятерить бы его.

Посыпались приказы среди егерей. Офицер соседней роты и Потапыч правильно оценили обстановку: больше не выходить из леса, не разряжать оружие по отступающим, держать готовым к встрече тех, кто приближался к опушке. Иначе потом заряжайся натужно, когда неприятель уже между деревьями. Впереди гасла суматоха разгромленных колонн, а слева отдельные французские стрелки всё ближе перебегали от складки к складке. Вольтижёры были уже близко.

Но они ждали, скапливались, но чего-то ожидали, не начинали продвижение в лес.

У меня складывалось чёткое убеждение, что, если бы на такой позиции, когда мы имеем возможность перемалывать французов в узком дефиле, состоялось генеральное сражение, можно было бы говорить даже о вероятности победы русского оружия над французским.

К сожалению, силы, конечно, не равны. Но прямо здесь и сейчас корпус генерала Раевского делал всё возможное для того, чтобы как можно быстрее эту разницу сократить. И речь не только о численности, но ещё и о боевом духе.

Даже одно, но успешное сражение может дать русской армии намного больше, чем существенное пополнение. Побеждает только тот, кто уверен в победе. Наши войска уходили от погони с опущенными головами, роптали, что так быть не может, что это не русская армия... Уже начались поиски виноватых, которые в иной реальности привели к огульному шельмованию Барклай-де-Толли. Как я думаю, очень несправедливому.

Мы ожидали, что прямо сейчас появятся вольтижёры. Ждали, пока русские колонны не просто приблизятся к разрозненным французским — уже скорее не колоннам, а стремящимся друг к другу кучкам людей.

Русские шли вперёд, сделали ещё один залп, ещё больше вгоняя французов в панику, а вот вольтижёры так и не двигались.

— Почему они стали? — закономерно спросил Ванька, тоже наблюдавший за происходящим. Он вытянул шею, прищурился, пытаясь разглядеть что-нибудь за дымом, и нервно провёл ладонью по щеке.

— Братцы, готовьтесь к картечи! — неожиданно крикнул Потапыч, да так, что весть эта почти сразу разнеслась по всему лесу.

Егеря зашевелились, кто-то пригнулся, кто-то поспешил выбрать дерево потолще, а я всё ещё смотрел туда, куда смотрел старый фельдфебель.

Картечь?

Я пушек не видел ещё минуты две. И Потапыч мог их увидеть разве что каким-то чудом, когда выкрикнул предупреждение. А это говорило о том, что мужик действительно на опыте.

Он не увидел — он понял, что сейчас произойдёт. Впрочем, наполеоновская тактика побед действительно заключалась в том числе и в выдвижении на первый план артиллерии. Можно было бы додуматься, и я укорил себя за то, что не сделал этого раньше старого фельдфебеля. Если вольтижёры остановились, а поляки, которые шли на выручку уже по большей части разгромленным французским пехотным соединениям, развернули назад, значит, враг на что-то надеется.

Но стрелять картечью по лесу? Напрашивался образ, что это словно из пушки по воробьям. Вот только если по воробьям стрельнуть ближней картечью, шариков в которой может быть и под сотню, то это уже не выглядит так уж забавно и глупо. Не все, но многие птички могут быть побиты.

Нам пока делать было нечего, кроме как удобнее укрыться в той защите, что предоставлял любезно лес. Ну и наблюдать, словно бы кино смотрим.

А тем временем, русские колонны пошли в штыковую атаку, окончательно ввергая в панику и бегство не менее двух французских полков, превращённых самое большее в три полноценных батальона. Сначала назад попятились отдельные люди, потом целые группы, а ещё через минуту вся эта масса дрогнула. Кто-то ещё отстреливался, кто-то пытался сохранить строй, офицеры размахивали шпагами, но человеческая река уже потекла назад.

Французы побежали. А я...

— Тихон, за мной! — выкрикнул я и тут же, оставив штуцер, рванул к одному запримеченному мной месту.

Среагировал ли Тихон на мой приказ, я не видел. Как мне кажется, я дал такой мощный старт и бежал столь быстро, что, даже если бы он сразу сорвался следом, всё равно оказался бы далеко позади.

Тем более невозможно было услышать его бег и напряженное дыхание в грохоте и многоголосых радостных криках русских солдат, которым уже дали приказ остановиться и не преследовать бегущих французов.

Я старался контролировать всё разворачивающееся сражение и видел, как упал французский знаменосец. Наверное, если бы в Российской империи, а может, и во всём мире вдруг решили провести Олимпиаду, то не знаю, выиграл ли бы я забег на четыреста метров. Но в том, что был бы среди финалистов, почему-то уверен. Я нёсся как ветер, перепрыгивая через тела, брошенные ранцы и ружья, едва не растянулся на примятой сапогами траве, но удержался и прибавил.

И не зря.

— Вот ты где! — выкрикнул я, подхватывая французское полковое знамя.

Могло сложиться впечатление, словно я украл этот важнейший трофей у линейной пехоты. Но ведь это наши пули — моя или кого-то из трёх моих побратимов, которые использовали моё же изобретение, — сразили знаменосца. Так что никаких укоров я не должен ощущать и даже слышать.

Это наш трофей! С этим знаменем в руках рядом с запыхавшимся Тихоном, который так меня и не догнал и которого я встретил уже на обратном пути, я хотел посетовать напарнику, что физическое состояние его должно быть лучше и нужно кроссы бегать. Сам при этом не замечал, что и у меня сбилось дыхание, сердце колотилось где-то в горле, а ноги от напряжения мелко подрагивали. Ну, я сделал это на каком-то подъёме, на адреналине. Потому и не сразу почувствовал, что только что использовал какие-то скрытые резервы собственного организма.

Я приближался со знаменем к опушке леса, откуда теперь звучало громогласное «Ура!», перемежавшееся с выкриками моей фамилии. Ванька вообще заорал что-то такое, чего я не разобрал, но, судя по тому, как заржали стоявшие рядом егеря, явно непотребное и хвалебное одновременно. Что-то про большое... Флаг? Или что еще?

Вот так. Может, это и не подвиг. Но справедливо: особый егерский отряд при квартирмейстерстве Второй русской армии взял свой законный трофей.

Флаг вражеского полка – очень весомый трофей.