Глава 10

Посыльный из батальона прибежал в начале четвёртого. Чужой, незнакомый, без пилотки. Выпалил приказ, хватая воздух ртом, и убежал дальше вдоль реки. Чижов передал бы короче и голосом ротного, но Чижов лежал в медпункте.

Немцы переправились севернее, километрах в восьми, и продвинулись на два-три. Полк отходил на рубеж Новые Зеленки — Дыя — Червень. Батальон шёл последним. Пятая рота шла последней в батальоне.

— Опять мы, — вздохнул Кулагин.

— Нас за красоту твою выбирают, — подколол Жук.

Шилова похоронили в воронке за склоном. Воронку оставил вчерашний снаряд, она так и стояла, готовая. Гуревич переписал данные из медальона. Жук бросил горсть земли первым, потом взялся за лопату и засыпал в одиночку, не подпуская никого. Кулагин стоял рядом и смотрел.

Климов поставил в изголовье кол от плетня. Гуревич наскоро вывел на нём фамилию и дату.

Рота ушла от Волмы, когда над рекой посерело небо. За спиной, на севере, гремело. Впереди лежала дорога на восток, белая от пыли.

* * *

К девяти утра колонна втянулась в лес. Песчаная дорога вилась между соснами, колёса уходили в песок по ступицу. Лошади тянули, храпели и вставали.

Климов вёл трофейный мотоцикл у края дороги, на малом газу. В коляске лежал раненный в ногу боец из второго взвода. Канистры Климов привязал к багажнику. Мотоцикл в песке шёл легче повозок.

Повозка Бурова села на подъёме. Гнедая рванула, ещё раз рванула и встала, опустив голову. Буров слез, обошёл повозку и упёрся плечом в задний борт.

— Н-но, милая. Ну, давай.

Колесо не сдвинулось. Мимо шли люди и смотрели. Помогать никто не останавливался: каждый тащил своё.

Остановился один. Сутулый, белобрысый, молчаливый, из третьего взвода. Положил винтовку на скатку, присел, подсунул плечо под ось. Посмотрел на Бурова снизу.

— Давай, дядя.

Подняли вдвоём. Колесо вылезло из песка, гнедая дёрнула, повозка пошла.

— Спасибо, — сказал Буров. — Как звать?

— Лапин.

— Откуда такой, Лапин?

— Из-под Мурома. У нас подводы в Оке каждую весну тонут. Привычные.

Лапин подобрал винтовку и пошёл дальше, не оглядываясь. Буров посмотрел ему вслед и кивнул сам себе. Запомнил.

Кухня Пахомова шла сразу за повозками. Возле неё ругались.

— Опять пригорело, — пожаловался боец с тонкой шеей и протянул Пахомову котелок. — Нюхай.

— Котелок у тебя такой, Осипов, — ответил Пахомов, не оборачиваясь. — Пригорелый. Каша тут ни при чём.

— Кашу-то не в котелке варят, а в бачке.

— Ну так слазий в бачок, проверь.

Осипов залез бы, судя по лицу, но тут подошёл Громов.

Дальше лесная дорога сужалась в просеку. Кухня там не проходила. Батальонный обоз уходил в обход, по шоссе, на Червень. Кухня шла с обозом.

— Осипов, ты с кухней. Охраняешь.

— Товарищ лейтенант, я с ним в одной колонне не выживу!

— Выживешь. На привалах будешь первым есть. Встретимся в Дые.

Пахомов хлопнул вожжами. Кухня свернула на шоссе, Осипов поплёлся следом, держа котелок на отлёте. У развилки их ждали батальонные повозки. Климов смотрел, как кухня пристраивается в хвост обоза. Две лошади, повар и обиженный боец на голой дороге.

Климов вспомнил ровное поле, одну дорогу, синие фары у моста. Промолчал. Приказ отдан, обоз идёт по шоссе, не по его воле и не по воле Громова. По-другому кухня не пройдёт.

Около полудня санитарная повозка батальона обогнала роту на лесной дороге. Зорина сидела на передке. Увидела старшину, велела остановиться, слезла и подошла к нему.

— Руку.

Климов остановил мотоцикл у обочины и дал руку. Зорина размотала бинт, глянула, поморщилась. Обработала кожу вокруг раны, перевязала заново. Две минуты, не больше.

— Мне Буров рассказал, где вы ночью купались, — сказала она, затягивая узел. — Ещё раз полезете в реку с открытой раной, я сама вас утоплю. В той же реке.

— Правильно ругаете.

— Знаю, — сказала Зорина. — Да толку-то?

Она вернулась к своей повозке. Раненного в ногу бойца передали санитарам. В освободившуюся коляску Климов переложил канистры.

* * *

На привале Кулагин лёг в тени, закинул руки за голову и стал смотреть на Гришу.

Жук сидел на пне. Лопатку положил на колени, лезвием кверху, на солнце. На лезвии тонким слоем была рассыпана махорка. Шиловская. Жук ворошил её пальцем и ждал, пока просохнет. Рядом лежал кисет, вывернутый наизнанку, тоже сох.

Кулагин молчал. Это стоило ему труда. Обычно Кулагин говорил, потом думал, а потом снова говорил. Сейчас думал.

Шилов курил с Гришей и молчал. Только с Гришей. Кулагин это видел сто раз и всегда удивлялся. С ним, Кулагиным, Гриша не молчал. С ним Гриша ругался, подкалывал и добивал одной фразой через полчаса. А с Шиловым сидел, курил и молчал, как будто им вдвоём было о чём.

Жук свернул самокрутку. Потом вторую. Вторую протянул Кулагину.

— Гришенька, — сказал Кулагин и сел. — Ты ли это? Ты меня угощаешь?

— Не я, — покачал головой Жук. — Шилов.

Кулагин взял. Прикурили от одной спички. Махорка драла горло, крепкая, «генеральская». Курили молча. Кулагин держал язык за зубами изо всех сил. Получалось.

Молчать, оказывается, можно. Просто непривычно.

Чуть поодаль, под сосной, сидел старшина. На колене серая книжечка. Старшина водил пальцем по строчкам, и губы у него шевелились. Иногда он хмурился и повторял что-то шёпотом. Раз, другой.

Кулагин не выдержал. Языку, конечно, нужен отдых, но не такой длинный.

— Товарищ старшина. А как по-немецки «красавица»?

Старшина поднял голову. Полистал книжку.

— Нету.

— Как нету?

— Тут про хлеб, молоко, где дорога и сколько солдат в деревне. Про красавиц немцам не надо.

— Бедные люди, — искренне пожалел Кулагин.

— А как «руки вверх»? — спросил кто-то из третьего взвода.

Старшина глянул в книжку.

— «Хенде хох».

Выговорил он это так, что, наверное, не понял бы ни один немец. Кулагин прыснул. Рядом заржали. Старшина посмотрел на них без обиды и снова уткнулся в книжку.

Кулагин лёг обратно и затянулся. В голове сама собой сложилась история.

— Знаете, зачем старшина немецкий учит? — спросил он в небо. — Чтоб ругаться. По-нашему немцы не понимают, им не обидно. А старшина выучит и как скажет по-ихнему, про ихнюю маму, так немец сам руки поднимет. От стыда.

— Тебе, Красавица, в газете работать, — сказал Жук. — В «Безбожнике».

— Это почему в «Безбожнике»?

— Потому что ни бога, ни совести.

Кулагин подумал и решил, что это похвала.

* * *

К четырём часам дня позади колонны появились немецкие мотоциклисты. Сначала с хвоста прибежал Рябухин и коротко доложил: идут по дороге, километрах в трёх, человек тридцать на мотоциклах. Не торопятся. Выслали вперёд два мотоцикла.

Громов развернул карту.

— Если пойдут за нами до вечера, к Дые приведём их сами.

— Разрешите их остановить, товарищ лейтенант, — сказал Климов. — Два пулемёта, десять человек. Не больше десяти минут после первого выстрела. Потом догоним.

Громов посмотрел на карту, потом на дорогу, потом на старшину.

— Где?

— Километра через полтора лес кончается, дорога идёт опушкой. Там поворот и луг. С опушки дорога видна на полкилометра.

— Десять минут, Климов. Ни одной лишней.

— Есть.

Место Климов выбрал по карте. До поворота дошли быстрым шагом. Дорога выходила из леса, тянулась вдоль опушки и у старой берёзы поворачивала вправо, через луг. Здесь мотоциклы должны были сбросить скорость. Дальше открытое место.

Жука с трофейным пулемётом Климов положил у берёзы, на пригорке. Дорога отсюда шла прямо на него и уходила вправо. Кочетова с ручным пулемётом и тремя бойцами — метров на сто пятьдесят дальше по опушке, в кустах. Если провести с обеих позиций линии на поворот, получался угол.

— Головных не трогать, — инструктировал Климов. — Дозор пройдёт вперёд — пусть идёт. Бьём по последним. Как только остальные лягут, сразу уходим. Не добиваем, не смотрим, не считаем. Не больше двух минут огня. Потом в лес.

— А головные? — спросил Кочетов. — Они ж назад развернутся.

— Пусть разворачиваются — нам это и нужно.

Рябухина с Долговым и Лапиным Климов отправил на лесную тропу, по которой предстояло уходить. Метров на триста в глубину.

— Как мы пройдём, ждёте. Кто за нами полезет, по тому разочек пальнёте и уходите следом. Позицию не держать.

Рябухин кивнул и увёл своих.

Ждали недолго.

Головной дозор вышел из леса, как Климов и думал: два мотоцикла с интервалом, метрах в ста друг от друга. Шли медленно, пулемётчики в колясках крутили головами. Прошли поворот, проехали луг и скрылись за следующим перелеском.

Через пять минут показалась колонна. Восемь мотоциклов, по трое на каждом. Пыль за ними стояла стеной.

Климов лежал рядом с Жуком и смотрел. Передние мотоциклы основной колонны прошли поворот. Третий. Пятый. Шестой сбросил скорость в повороте.

— Последние два, — сказал Климов.

Жук нажал на спуск. Климов отметил время на часах, которые Громов дал ему перед выходом.

Трофейный пулемёт ударил так часто, что очередь слилась в один треск. Седьмой мотоцикл кувыркнулся через коляску. Восьмой ткнулся в кювет. С дальнего края опушки заработал Кочетов. Шестой мотоцикл встал поперёк дороги, водитель повалился на руль.

Немцы впереди залегли сразу, грамотно, по обе стороны дороги. Через десять секунд ответили. Пули зашелестели по берёзе, посыпались листья.

— Ещё одну, — сказал Климов. — И уходим.

Жук дал ещё одну длинную. Над лугом взлетела ракета. Зелёная.

Климов заметил ракету. Какой сигнал — не знал. Но задерживаться всё равно было нельзя.

— Всё. Уходим.

Жук выдернул пулемёт из-за берёзы, взвалил на плечо и пошёл в лес, пригибаясь. Кулагин бежал за ним с коробками. С края опушки снялся Кочетов со своими.

Сзади немцы пошли на опушку. Перебежками, прикрывая друг друга. Климов слышал, как они бьют по пустым кустам у берёзы, долго и густо.

Уходили тропой. Через пять минут сзади, далеко, хлопнули два выстрела. Потом ещё один. Потом тишина.

Ещё минут через пять Рябухин догнал их. С ним Долгов и Лапин. Все трое целые.

— Сунулись двое на тропу, — сказал Рябухин. — Одного положили. Второй залёг. Дальше не полезли.

Климов посмотрел на часы Громова. От первого выстрела прошло одиннадцать минут.

Одну лишнюю он решил Громову не докладывать.

По дороге Климов прикинул и другое. Второй раз за неделю он бьёт мотоциклистов по хвосту. Сначала у мостика, теперь у берёзы. Курсантам он сказал бы прямо: два раза одинаково — это уже почерк. Высунулся справа — в следующий раз высовывайся слева.

Немцы, впрочем, другие. Те у мостика остались лежать. Но донесения могли дойти куда надо. Климов ещё раз посмотрел на карту и стал искать, где можно уйти с дороги.

* * *

Обер-лейтенант Эрих Штайнбах стоял на повороте дороги и смотрел на опушку.

Высокий, сухой, загорелый до черноты, в мотоциклетном плаще, распахнутом от жары. Очки сдвинуты на каску. На перчатках ни пятнышка. Головной дозор вернулся пять минут назад, целый, и доложил, что впереди чисто. Впереди действительно чисто — русские стреляли сзади.

Три разбитых мотоцикла. Возле них пятеро убитых, двое раненых. Один раненый тяжело. Экипаж седьмого мотоцикла лёг целиком. Ефрейтор Ланге, который неделю назад жаловался, что война кончится, а он так и не увидит ни одного живого русского. Так и есть — не увидел. Не успел.

— Корыто, — оценил фельдфебель Брандт, пиная переднее колесо разбитого мотоцикла. — Вилка погнулась. Я говорил, вилки у этой модели как из фольги. Говорил? Говорил. Кто меня слушает?

— Брандт. Гильзы.

Брандт сплюнул и пошёл к опушке.

Штайнбах обошёл позицию сам. У старой берёзы, на пригорке, лежала россыпь гильз. Он присел и поднял одну. Латунная, с донцем без закраины. Семь девяносто два.

Штайнбах поднял глаза на Брандта.

— Наш пулемёт, — скривился Брандт, поворачивая гильзу. — Похоже, тридцать четвёртый. У русских.

— Вижу.

Вторая позиция, в кустах дальше по опушке. Русские винтовочные гильзы. Такой же патрон шёл к ручному пулемёту. Штайнбах встал у берёзы и посмотрел на поворот. Потом прошёл к кустам и посмотрел оттуда. С обеих позиций можно было простреливать поворот. С разных сторон.

Головной дозор русские пропустили. Колонну тоже. Ударили по хвосту, в повороте, где мотоциклы сбрасывают скорость. Меньше двух минут огня. Ни одной попытки добить. Ушли, едва он дал ракету. На тропе оставили заслон, и заслон ушёл после первых выстрелов. Унтер-офицер Мюллер полез за ними в лес и получил пулю в живот.

Про Ланге Штайнбах вскользь подумал — хороший водитель, плохой стрелок. Мотоцикл жалко больше: водителей ему пришлют, а запасных вилок в роте нет.

Штайнбах простоял у берёзы минуты две. Брандт ждал молча. Брандт умел ждать, когда командир думает. За это Штайнбах прощал ему всё остальное.

— Русские так не воюют, — решил наконец Брандт.

— Этот воюет.

— Догнать их в лесу?

— Нет. — Штайнбах отряхнул колени. — В лес не идём. Лес их. Дороги наши. — Он развернул карту. — Лес кончается к востоку, вот здесь. Выход на Червень один, по дороге. К рассвету ставим заслон на опушке. Два пулемёта, второй взвод. Они выйдут.

— А если не выйдут?

— Тогда я ошибся. Посмотрим.

Брандт ушёл к мотоциклам, ругая вилки, русских и погоду.

Штайнбах достал из нагрудного кармана записную книжку. Записал аккуратно, мелким почерком:

«30.6. Арьергард русских. Огонь с двух точек под углом, по хвосту колонны. Быстрый отход после первых очередей. Заслон на пути отхода. Голову не трогали».

Подумал и дописал внизу:

«Посмотрим, повторится ли».

* * *

К ночи рота вышла к краю леса. Впереди, за полем, лежала Дыя. Дальше дорога уходила на Червень.

Из Дыи вернулся связной. Кухни там не оказалось. Батальонный обоз прошёл по шоссе только наполовину. Около полудня немецкие мотоциклисты перерезали шоссе у моста. Кто успел, проскочил. Кто не успел, ушёл в лес или остался там. Кухни среди проскочивших никто не видел. Ни Пахомова, ни Осипова.

— Без каши, значит, — буркнул Кулагин. — Пахомов, гад, где-то нашу кашу ест. С Осиповым на пару.

— Пусть ест, — решил Жук. — Лишь бы живой.

Громов разрешил тронуть НЗ. Климов велел выдать по два сухаря на брата. Ворчали, но ели.

Громов подозвал его к карте.

— Перед рассветом выходим. Дорога из леса здесь одна, через Дыю на Червень. — Громов провёл пальцем. — Километра два полем до деревни.

Климов посмотрел на карту. Одна дорога, выход из леса, опушка. Чистое поле. Немцы, которые днём шли за ними по пятам и не полезли в лес.

Сам он на месте немцев ждал бы именно там. К рассвету.

— Товарищ лейтенант. Тут лощина. — Климов показал. — Километром южнее. Ручей. Кусты по дну. Выходит к той же деревне с другой стороны.

— Лощиной дольше.

— Дольше. Но если на опушке нас ждут, дорогой мы выйдем прямо на них.

— А если не ждут?

— Тогда я ошибся. Час потеряем.

Громов долго смотрел на старшину, потом сложил карту:

— Лощиной.

* * *

Вышли затемно. Лощина оказалась мокрой, ручей хлюпал под ногами, кусты по дну цеплялись за скатки. Шли гуськом, молча. Повозку Бурова тащили на руках через самые топкие места. Лапин опять подставил плечо. Мотоцикл толкали вчетвером, с канистрами в коляске. Кулагин толкал и вслух вспоминал Шилова, который этот мотоцикл ненавидел. Потом замолчал.

К рассвету вышли к краю лощины, к полю. Справа, километрах в полутора, лес выходил к дороге. Дорога белела в утреннем свете.

На опушке у дороги стояли два мотоцикла. Неподвижно, с интервалом. В кустах рядом что-то блеснуло. Стекло бинокля или очки мотоциклиста.

Климов лёг в траву и долго смотрел. Потом посмотрел на Громова. Громов смотрел туда же. Молча.

Рота прошла полем низом, за кустами, и вышла к деревне с юга.

Над Червенем, километрах в пяти, поднимался дым. Чёрный, густой. Там гремело.

— Червень наш? — спросил Громов у первого встречного командира.

— Был наш, — ответил тот. — С утра немцы оспаривают.