Глава 12

К полудню небо на западе затянуло. Жара не спадала. Гимнастёрки липли к спинам. Над Березиной висел дым.

Полк подходил к городу теми же дорогами, по которым Климов ехал ночью. Батальоны разворачивались в сосняке за полтора километра от реки. Дальше лежало поле, за полем огороды и хаты. За хатами поднималась насыпь, по насыпи дорога шла на мост.

Громов вернулся от комбата с приказом.

— Атака в три часа дня, после артналёта, – передал он. – Первая рота по дороге, на мост. Мы правее, через огороды на насыпь. Полковая артиллерия подавит пушки у въезда.

— Сколько у полковой снарядов? — спросил Климов.

— Я спросил. Мне не ответили.

Климов посмотрел на поле. Картофель, низкий, по щиколотку. Метров семьсот до плетней, и ни одной складки.

— Пулемёт у крайней хаты режет это поле вдоль, товарищ лейтенант. Второй, на насыпи, — наискось. Разрешите посмотреть подход. Нужен час.

Громов глянул на его ногу. Штанина засохла бурым до колена.

— С вашей ногой? – Приподнял бровь Громов.

— С моей ногой и чужими глазами, – пояснил Климов. – Горелова возьму.

— Час, Климов. — Громов поправил планшет. — Ни минутой больше.

***

Горелов, бывший почтальон был рослым, сутулым и длинноруким. Ходил так, что за ним никто не поспевал. Климов шепнул ему в левое ухо, куда идти. Горелов повернул к нему правое.

— Сюда говорите, товарищ старшина, – попросил он. – В левое мне собаки налаяли. Пять лет на почте, всех собак района выслушал.

Вдоль края поля тянулась старая осушительная канава, заросшая осокой. Горелов нырнул в неё и пропал. Климов лёг в кустах на опушке и стал смотреть на хаты. Окна, плетни, колодец. У крайней хаты, со стороны поля, окно без рамы. Из такого окна хорошо стрелять.

Горелов вернулся через сорок минут.

— Канава до самых огородов, товарищ старшина. – Сел рядом и вытряхнул из сапога песок. – Сухая, по колено. Метров шестьсот. Немцев в ней нет.

— Хорошо. – Кивнул Климов.

— В конце, у плетня, сидит один. Курит. — Горелов натянул сапог. — Пулемёт у него за спиной, в хате. Смотрит в то окно, на поле.

— Что ещё?

— На том берегу, на горке, носят ящики. Миномёты, наверное. — Горелов подумал. — И к вечеру будет дождь.

Горелов смотрел на небо с тем же лицом, с каким докладывал про миномёты.

— Про дождь уверен?

— Уверен, – подтвердил Горелов. – Ласточки низко.

Через сорок минут Громов выслушал обоих у повозки, склонившись над картой.

— Взвод пройдёт канавой, — передал Климов. — Рябухин, хату надо взять тихо, пока первая рота не поднялась. Тогда пулемёт с насыпи останется один. Жук с правого бугра достанет его углом.

Громов ничего не добавил. Бойцы смотрели в его сторону, дожидаясь подтверждения.

— Рябухин. — Нахмурился Громов. — Слышал?

Рябухин стоял рядом, широкий, с короткой шеей. Его обожжённая щека блестела от пота.

— Слышал. Канавой так канавой.

***

Артналёт начался в три часа дня. Снарядов десять легло по въезду на мост. Два разорвались у насыпи, остальные ушли за реку. Стало тихо.

Полковая артиллерия сделала что могла.

Первая рота поднялась на дороге и пошла. Пушки ударили прямой наводкой сразу у въезда. Климов лежал в канаве третьим, за Рябухиным и Долговым, и видел перед собой только сапоги Долгова и осоку.

Ползти оказалось легче, чем ходить. Нога об этом не знала и болела одинаково.

Шестьсот метров ползком заняли двадцать минут. Над канавой свистело, но целили не в неё - немцы смотрели на дорогу.

Рябухин замер и поднял руку.

Плетень. За плетнём, на чурбаке, спиной к канаве, сидел немец. Пилотка на затылке, винтовка на коленях. Немец смотрел на дорогу, где лежала первая рота, и курил.

Рябухин посмотрел на Долгова. Показал пальцем: ты — нет. Сам вытянул нож из-за голенища и перелез плетень так, что плетень не скрипнул. Огород перемахнул в два прыжка. Немец начал оборачиваться и не успел. Рябухин опустил его на землю тихо, придержав за плечи. Вытер нож о немецкий рукав. Махнул рукой.

Окно хаты смотрело на поле. К нему, вдоль стены, подобрались вчетвером. Пулемёт в хате бил короткими прямо по дороге. Рябухин снял с пояса две гранаты и взвёл. Глянул на Климова.

Климов кивнул.

Рябухин бросил одну, за ней сразу вторую. В хате дважды ухнуло. Из окна вылетела пыль и солома. Пулемёт замолчал.

— Вперёд! – крикнул Климов.

Взвод полез через плетни. Из-за хаты выскочил немец без каски, Долгов выстрелил с колена, немец сел на землю. Второй побежал к насыпи и упал сам, споткнувшись о грядку. Кочетов добил его из винтовки.

Пулемёт на насыпи развернулся на огороды. Очередь прошла по плетню и по яблоне: полетели щепки. Взвод лёг.

С правого бугра длинно и часто ударил трофейный: с тем немецким треском, который ни с чем не спутаешь. Пулемёт на насыпи захлебнулся, ещё раз ударил и замолчал.

До въезда на мост оставалось метров сто пятьдесят. Климов видел пушки в окопах. Стояли низко и смотрели стволами на дорогу. Расчёты стреляли по первой роте и не смотрели на огороды.

Сто пятьдесят метров. Если первая рота поднимется сейчас…

Первая рота не поднялась. Лежали на дороге и не двигались.

Громко хлопнуло на том берегу. Потом ещё раз. В огороде, метрах в тридцати, встал куст земли. Второй — у колодца. Миномёты. Горелов не ошибся.

Мины пошли часто, по огородам и по хатам. Пушки у въезда развернули. Первый снаряд ударил в сарай, сарай сложился.

Над насыпью взлетела ракета, повисла и пошла вниз. Зелёная.

Климов смотрел на ракету, пока она не погасла. Третий раз. У берёзы, у мостика, здесь. Зелёных ракет у немцев точно хватит на всю армию. Но эта рота почему-то всё время оказывается там же, где и он.

С насыпи перебежками пошли немцы. Всё делали грамотно, двумя группами.

Посыльный от Громова, незнакомый парень из второго взвода, свалился в канаву рядом.

— Товарищ старшина! – обратился он к Климову. – Лейтенант приказал: отходить! Первая рота отходит!

— Слышал. — Климов повернулся. — Рябухин! Раненых первыми в канаву. Потом взвод, по одному. Кочетов, со своими — за ними. Жук остаётся. Трое со мной.

— Ты-то куда со своей ногой? — спросил Рябухин.

— Туда же, куда и все, – без сомнений ответил Климов. – Только последним. Бегом.

Рябухин посмотрел на него, тяжело вздохнул и развернулся.

— Слыхали? Раненых в канаву! – передал остальным.

Раненых оказалось трое. Одного несли на шинели, двое ползли сами. Четвёртый, новенький из третьего отделения, лежал у колодца лицом в грядку. Его тоже вытащили.

Жук перебрался с бугра к угольнику плетня, Кулагин лёг рядом с коробкой. Пулемёт бил короткими по перебежкам, в один конец, потом в другой. Немцы ложились. Поднимались и снова ложились.

— Ствол! — крикнул Жук.

Кулагин сунул ему рукавицу. Жук вывернул раскалённый ствол, бросил на грядку и вставил запасной. Десять секунд. Пулемёт снова заговорил.

— Сколько лент? — спросил Климов.

— На эту хватит, — отозвался Жук, не оборачиваясь. — На следующую, может, тоже. На третью – уже нет.

Климов считал про себя. Канава. Последний из взвода нырнул в неё у плетня. Ещё минута.

— Всё. Уходим. Жук — первым.

Жук выдернул пулемёт и пошёл канавой, пригибаясь. Кулагин следом. Климов отходил последним, с двумя стрелками. Периодически приходилось оглядываться. Обоих стрелков оставили у плетня буквально на две минуты: выстрелить по разу, если кто сунется в огород, и бегом.

Мина разорвалась сзади у самой канавы. Климова толкнуло землёй в спину. Нога подвернулась, и он почувствовал, как под бинтом снова потекло. Штанина потяжелела.

Стрелки догнали его через три минуты. Оба целые.

— Сунулся один, — доложил старший. — Лёг. Больше не лезли.

Шестьсот метров обратно Климов шёл согнувшись, иногда на четвереньках. В конце канавы его ждал Горелов. Стоял, не пригибаясь, будто пули его не касались.

— Товарищ старшина, — сообщил Горелов. — У вас штанина опять мокрая.

– Ты товарищу старшине куда должен смотреть? – спросил Климов. – Правильно, в глаза.

Громов ждал на опушке, у сосны. Посмотрел, как из канавы вылезают последние, и как на шинели несут раненого.

— Хата? – коротко спросил он.

— Взяли. И отдали.

— Видел. — Громов нажал пальцами на веки. — Первая рота до плетней не дошла. Если бы поднялась вовремя…

— Не поднялась бы, товарищ лейтенант. Пушки били прямой наводкой вдоль дороги. Там бы все и легли.

Громов посмотрел на дорогу, где санитары подбирали раненых первой роты.

— Знаю, — сказал он. — Комбату доложу, что пятая дошла до огородов и вернулась со своими.

Чуть в стороне Кочетов сидел на корточках, вытряхивал землю из-за воротника и ворчал:

— Канавой, канавой. Я бы и полем прошёл.

— Ты бы прошёл, — согласился Рябухин, не поворачиваясь. — Лёжа. До утра.

Кочетов неожиданно для себя засмеялся. Затих и огляделся. Свидетелей хватало.

***

Обер-лейтенант Штайнбах смотрел на огороды с крыши мельницы у насыпи.

Мельница стояла выше хат, и с крыши открывался вид на всё. Хорошо просматривалась дорога и поле, чернели огороды, разбросанные позади хат, виднелись худые заборы. Ровная стена сосняка за полем казалась бесконечной. Утром обер-лейтенант сам выбрал это место. Брандт ворчал, что лестница гнилая и что офицеру роты незачем сидеть на крыше, как голубю. Штайнбах проверил лестницу и сел.

Русские шли по дороге так, как он ожидал – прямо на пушки. Батальон, может, меньше. Через десять минут на этой же дороге лежали все, кто не отошёл.

Справа, на огородах, всё вышло иначе.

Хату у поля взяли тихо. Часового Штайнбах не видел. Видел, как в окне хаты дважды ухнуло и услышал, как пулемёт замолчал. Потом с бугра справа снова ударил пулемёт. Штайнбах сразу узнал знакомый звук. Тридцать четвёртый. Его пулемёт, только с другой стороны.

Огонь с двух точек. Угол почти прямой: огороды и бугор.

Русские на огородах продержались ровно столько, сколько держался пулемёт. Отходили по одному, канавой, раненых несли первыми. Пулемёт ушёл последним. На огороде остались двое. Первый же, кто сунулся к плетню, получил пулю. Потом исчезли и эти двое.

Позицию дольше нескольких минут русские не держали, и это было необычно.

Штайнбах спустился вниз. Лестница выдержала. Брандт ждал у мельницы и курил.

— Ну? – спросил он.

— Тот же, — ответил Штайнбах.

Брандт вынул сигарету изо рта.

— Мотоцикл у ручья, — пояснил он. — Я смотрел. Эр двенадцать. Знак седьмой танковой на коляске, затёрт, но читается. Седьмая воевала под Минском.

— Знаю.

— Двое русских ночью проехали к городу, на рассвете вернулись обратно. Тем же путём. Ребята их ждали у ручья, как вы велели. — Брандт размял шею. — Машину жалко. Хорошо за ней смотрели. Цепь смазана, свечи чистые. Лучше, чем наши смотрят.

— Русские ушли в болото? – спросил Штайнбах.

— В болото, – подтвердил Брандт. – Сразу же. Не стреляли. Мы не полезли.

Штайнбах кивнул. Не полезли – и правильно.

Он достал записную книжку и открыл на странице от тридцатого июня. Перечитал. Огонь с двух точек под углом. Отход через две-три минуты. Заслон на пути отхода. Потом записал ниже:

«4.7. Березино. Огороды у мельницы. То же самое. Наш 34-й у русских. Утром у ручья — мотоцикл 7-й тд, двое. Ошибка: обратно той же дорогой».

Подумал и подчеркнул последнее слово.

«Ошибается. Хорошо».

— Что дальше? — спросил Брандт.

— Дальше они пойдут вдоль реки. Искать другую переправу. — Штайнбах убрал книжку. — Пусть ищут. Переправ мало. Заправь машины, Брандт. И найди мне карту севернее.

***

Медпункт батальона стоял в сосняке. Раненые лежали на лапнике под навесом. Пахло смолой, кровью и карболкой.

Климов привёл последнего из своих раненых, взяв его под руку. Сдал Кравцу. Повернулся уходить, но его окликнули.

— Старшина!

Зорина стояла у стола из двух ящиков, вытирала руки. Смотрела на его ногу.

— Снимите штаны, – попросила Зорина.

— Анна Сергеевна…

— Я при всей роте пообещала снять гимнастёрку, – напомнила она. – Штаны сниму при всём батальоне. Мне всё равно, вам решать.

Климов огляделся. Раненые лежали на лапнике и смотрели. Кравец отвернулся с таким усердием, что вышло ещё хуже. Климов расстегнул ремень.

Зорина размотала мокрый, бурый насквозь бинт и посмотрела на ногу. Промыла, не жалея. Климов сжал зубы и смотрел на сосну.

— Пуля, — вздохнула Зорина. — Вскользь. Когда?

— Утром, – ответил Климов.

— Утром, — повторила она и взяла чистый бинт. — А до вечера вы с этим ползали по канаве.

— Правильно ругаете, – согласился Климов.

— Я не ругаю. — Зорина затянула узел. — Я запоминаю. Ещё раз скажете «правильно ругаете», я вас запишу в тяжёлые и отправлю в тыл. Там и будет правильно.

Раненый на лапнике хмыкнул. Второй засмеялся и тут же застонал.

Климов застегнул ремень.

— Спасибо, – поблагодарил он.

— Через два дня покажете. Сами. Без Бурова. — Зорина уже повернулась к следующему. — И не ползайте.

— А если будет очень надо? – ухмыльнулся Климов.

— Тогда ползайте, но медленно.

***

Приказ пришёл в седьмом часу. Дивизия пошла на север вдоль реки, искать другую переправу. Марш ночной, около сорока километров.

Дождь пошёл в девятом. Сначала редкий, тёплый, крупными каплями по пыли. Потом ливануло. Дорога потемнела, а под ногами зачавкало.

Шли без огней. Колонна растянулась по лесной дороге, люди держались за плечо переднего. Гнедая Бурова шла, опустив голову, вода текла с гривы. Буров шагал рядом, держал вожжи и смотрел по сторонам. В повозке лежали двое раненых под плащ-палаткой. Лапин шёл у заднего борта и на каждом подъёме подставлял плечо.

Климов шёл рядом с повозкой. Нога под новым бинтом всё так же ныла.

— Садись, Коля, — кивнул Буров на повозку, не поворачиваясь.

— Дойду. – Махнул рукой Климов и стиснул зубы.

— Дойдёшь, – согласился Буров. – Сорок вёрст на одной ноге. Гнедая не обидится.

— Раненые обидятся, – отозвался Климов.

Буров хмыкнул. Через километр снова произнёс, всё так же глядя вперёд:

— Анна Сергеевна велела класть тебя в повозку, если станешь хромать. Я сказал — не ляжет. Она сказала — тогда пусть держится за борт.

Климов взялся за борт. Стало легче, но говорить об этом он не стал.

Гуревич шёл впереди, протирал очки мокрым платком и надевал обратно. Очки сразу заливало. Кулагин шёл за Жуком и молчал. Жук бережно нёс пулемёт под плащ-палаткой и время от времени проверял, сухой ли замок.

— Сорок километров, — озвучил Горелов в темноту. — Это, считай, мне три участка пройти. Раньше я как раз по три участка в день хаживал. С сумкой.

— Без немцев? — спросил Кулагин.

— Без немцев, — подтвердил Горелов. — С собаками - тоже, знаете ли, не сахар.

К полуночи вышли на высокий берег. Дождь не утихал. Внизу, в темноте, шумела река.

Далеко впереди над рекой поднялась ракета. Белая. Повисла мутным пятном в дожде и погасла. Потом вторая.

Горелов остановился и посмотрел.

— Впереди тоже немцы, товарищ старшина, — сообщил он. — Километров десять.

Громов подошёл сзади, мокрый насквозь и застёгнутый до горла.

— Чарнявка, — сказал он. — Переправа там. Ночью полки будут сбивать немцев. — Громов посмотрел на небо. — Мы в арьергарде. Переходим последними.

— Опять мы, — заметил Кулагин.

— За красоту. — Натянуто улыбнулся Жук. — Я ж говорил.

Батальон мок под дождем и шел дальше, на север. Пятая рота шла последней.