Глава 13

К Чарнявке вышли во втором часу ночи. Дождь так и не перестал. Дорога спускалась к реке размытым откосом, и по откосу, по колено в грязи, ползла колонна: повозки, пушки на конной тяге, люди.

Внизу стоял низкий деревянный мост на сваях. Немцев с него сбили час назад. Об этом говорили два чужих грузовика у въезда, один ещё дымил, и убитые у перил, которых никто не успел убрать. По мосту в темноте шла дивизия. Копыта гремели по настилу, ездовые шёпотом ругались, кто-то внизу у свай кричал, что упала лошадь.

На откосе застряла пушка. Шесть лошадей тянули, ездовые висели на постромках, артиллеристы толкали колёса руками. Пушка не шла. Подошёл кто-то в плащ-палатке, без знаков различия, и хриплым шёпотом пообещал спихнуть пушку в реку, если через пять минут она не уйдёт с дороги.

Пушка ушла через четыре.

— Это кто был? — шёпотом спросил Кулагин.

— Начальство, — определил Жук. — По голосу видно.

Рота сползала по откосу последней. Климов шёл, держась за борт повозки. За сорок километров нога перестала болеть в ране и болела теперь вся, от бедра до пятки. Буров не оборачивался, но гнедую на каждом спуске придерживал.

Посыльный из батальона нашёл Громова у грузовиков.

— Пятая рота — арьергард полка. Держать дорогу с юга, вдоль реки. Переходить последними, по команде. Мост после вас сапёры жгут.

— Когда команда?

— Как полк перейдёт. — Посыльный вытер лицо мокрым рукавом. — Комбат велел: до рассвета.

Громов посмотрел на мост, на колонну, на небо. Небо светлеть не собиралось.

— С юга, — повторил он Климову. — С Березино. Тем берегом.

— Они придут к рассвету, товарищ лейтенант.

Громов кивнул и спорить не стал.

***

Дорогу вдоль реки Климов прошёл сам, с Гореловым, на полкилометра к югу. Хромал, но шёл. В темноте дорогу выдавала только светлая вода в колеях. Слева берег и река внизу, справа поле, за полем лес.

Метрах в четырёхстах от моста дорогу пересекал овраг: ручей по дну, мостик из брёвен, за ним подъём. Климов постоял над оврагом.

Мостик. Подъём. Опять.

Свой почерк Климов немцам уже засветил: хвост колонны, два пулемёта под углом, отход через три минуты. Значит, сегодня придётся писать другой рукой. Да и задача другая — держать дорогу, пока не перейдёт полк.

— Здесь будем бить голову, — решил Климов. — Не хвост.

— Это как? — не понял Горелов.

— Головных мотоциклистов первыми, на мостике. Пусть встанут.

Горелов подумал своим здоровым ухом.

— Встанут, — согласился он. — А потом пойдут полем.

— Пойдут. Только полем им долго.

***

У въезда на мост стояла бывшая сторожка, теперь сапёрная будка. Внутри коптилка, мешки с толом и двое сапёров, спавших сидя прямо на этих мешках. Техника безопасности в сорок первом, похоже, ещё не родилась.

Климов сел на ящик, достал из планшета химический карандаш, послюнил и стал писать.

Листки он выпросил у Гуревича ещё на марше. Гуревич, не спрашивая, вырвал из блокнота последние.

— Дальше буду писать на бересте, — вздохнул он. — Как древние новгородцы. Им, говорят, тоже бумаги не хватало.

Климов писал порядок отхода: кто за кем, где собираться на том берегу. Можно было сказать и словами. Только ночью, под дождём, после сорока километров сказанное забывают за десять минут, а записанное хотя бы лежит в кармане.

Громов заглянул в сторожку, когда Климов дописывал второй листок. Сел напротив, на мешок с толом, и покосился на сапёров. Сапёры не проснулись.

— Овраг, — доложил Климов. — Метров четыреста к югу. Мостик через ручей. Жук бьёт головных на мостике, и мостик закрыт. Остальным придётся обходить полем, по картошке. Это полчаса.

— А если они сразу пойдут полем?

— Тогда второй взвод по краю оврага. И Кочетов с бугра у реки.

Громов помолчал.

— У берёзы вы били хвост.

— У берёзы нам надо было оторваться. Здесь надо стоять.

Громов кивнул и поднялся.

— Три выстрела с моста, когда полк пройдёт. Дам сам.

Взводные приходили в сторожку по одному, мокрые и серые от усталости. Кочетов прочёл свою бумажку у коптилки, шевеля губами, кивнул и сунул её за отворот пилотки. Третий взвод забрал свою и ушёл.

Рябухин взял листок не разворачивая. Подержал и протянул Долгову, который стоял у двери:

— Прочти, Мишка. Глаза засыпало.

Долгов повернулся к коптилке и медленно прочёл вслух, по складам там, где карандаш расплылся:

— «Второй взвод. На овраге с Жуком. Отход по трём выстрелам с моста. Раненых первыми. Потом взвод. Сбор за мостом у стога, справа от дороги».

— Ясно, — кивнул Рябухин.

Смотрел он при этом в стену сторожки, мимо коптилки.

Климову вдруг стало стыдно. Резко, жарко, до самой шеи.

На мгновение перед глазами встал плац. Строй. Красное лицо, опущенное над бумагой. Дружный весёлый смех роты. И голос, свой и чужой одновременно, очень довольный собой.

Больше ничего.

Рябухин забрал листок у Долгова, сложил вчетверо, спрятал в карман гимнастёрки и вышел под дождь.

Коптилка трещала. Сапёр у стены проснулся, посмотрел на старшину и снова закрыл глаза.

Стыд был чужой и за чужое. Чувствовать его теперь приходилось Климову. Всего он не понял, но главное понял: Рябухин читает плохо. Прежний старшина когда-то заставил его прочесть бумагу при всей роте, и роту это насмешило.

Климов посмотрел на химический карандаш и убрал его в планшет.

***

Жука Климов положил за оврагом, на подъёме, у старой ивы. Дорога шла отсюда к оврагу прямо, и мостик через ручей лежал под стволом как на ладони. Второй взвод рассыпался по краю оврага. Кочетов с ручным пулемётом занял бугор у реки, левее.

Дождь шёл ровно, вода стекала с пилоток за шиворот. Кулагин сидел возле Жука на коробках с лентами и честно молчал минут десять. Потом не выдержал:

— Гришенька, ты почему пулемёт под плащ-палаткой держишь, а сам мокнешь?

— Пулемёт немецкий. Нежный.

— А ты?

— А я свой. Мне можно.

Кулагин подумал.

— Это ты от Бурова набрался. Про своего и немецкого.

— Буров умный, — согласился Жук. — Я за умными повторяю. За тобой не повторяю.

Кто-то из второго взвода хрюкнул в рукав.

Лапин принёс им от Бурова сухарей в тряпке. Присел на корточки, отдал.

— Дядя Фёдор велел. Говорит, мокрые сухари легче жевать.

— Сам ел? — спросил Климов.

— Ел. — Лапин посмотрел на реку. — У нас на Оке весной такой же туман. Отец по туману лодку на ту сторону гонял. Говорил: в туман тебя никто не видит, даже ты сам.

Лапин поднялся и ушёл к мосту, к повозке.

Долгов лежал на краю оврага рядом с Рябухиным. Рябухин достал из-за пазухи сухие портянки, завёрнутые в клеёнку, и не глядя сунул Долгову.

— Перемотай.

— А вы, товарищ старший сержант?

— А я привычный. Мотай, говорю. Простынешь — кто мне бумажки читать будет?

Долгов покраснел в темноте и начал разуваться. Рябухин смотрел на дорогу.

Над рекой понемногу серело.

***

Мотоциклы появились без двадцати пять.

Сначала с юга донёсся звук моторов на малом газу. Потом из серого тумана выкатились двое, с интервалом метров в сто. Пулемётчики в колясках крутили головами.

Два, с интервалом. Как у берёзы.

Первый мотоцикл спустился в овраг и въехал на мостик.

— Бей, — тихо скомандовал Климов.

Жук ударил. Мотоцикл развернуло боком, пулемётчик вывалился из коляски в ручей, водитель упал на руль. Машина встала поперёк брёвен и наглухо закрыла мостик.

Второй мотоцикл затормозил на подъёме за оврагом. Пулемётчик в коляске успел дать очередь в сторону ивы, и Кочетов достал его с бугра второй очередью. Водитель бросил машину и скатился в кювет.

Стало тихо. Только дождь и мотор на мостике, работающий на холостых.

— Теперь подождём, — решил Климов.

Ждали недолго. Минут через пять с юга подошли ещё, сразу несколько моторов. Встали за поворотом, метрах в шестистах, в тумане, и заглохли.

Потом справа зашелестело. Немцы перебежками шли полем в обход оврага.

— Второй взвод! По полю! Огонь!

Взвод ударил вразнобой и густо. Немцы залегли в мокрую картошку, поднялись, снова залегли. Ползли они старательно, по всей науке, ботву мяли на совесть. Хозяевам этого поля урожая было уже не видать.

Минут через десять с поворота длинно и прицельно заработал пулемёт по краю оврага. Кто-то в цепи вскрикнул.

Горелов приполз от края поля, мокрый до ушей.

— Товарищ старшина, ещё подходят. Три машины, одна с пушкой на прицепе.

— Где?

— За поворотом. Пушку отцепляют. — Горелов вытер лицо. — Минут десять им ещё.

С поворота хлопнуло. Мина с недолётом легла в поле за ивой. Вторая ушла в реку. Третья разорвалась на краю оврага, и там закричали.

Климов прикинул. Миномёт пристреляется за две-три мины, пушку поставят за десять минут. Потом второму взводу на краю оврага станет тесно.

Жук сам, без команды, перетащил пулемёт метров на тридцать левее, за кучу старых брёвен. Кулагин поволок за ним коробки, шёпотом проклиная немцев, дождь и пулемётчиков, которым не сидится на месте.

Через несколько минут с поворота ударила пушка. Первый снаряд лёг в поле. Второй попал в иву и расщепил её до середины. Сверху посыпались ветки и мокрые листья.

Жук лежал за брёвнами и на иву даже не обернулся. Смотрел на мостик.

Позицию дольше нескольких минут не держать. Климов говорил ему это один раз, ещё у Масловичей. Запомнил, значит.

Часов у Климова не было. Сколько прошло, он не знал. Знал другое: мост за спиной, а полк всё ещё идёт.

С моста хлопнул выстрел. Второй. Третий.

Громов. Полк перешёл. Теперь очередь пятой роты, а за пятой ротой никого.

— Отход! Раненых первыми!

Рябухин поднял взвод, и перебежками пошли к мосту. Раненых было двое, одного несли на руках. Кочетов последним из стрелков снялся с бугра.

— Жук, к мосту, бегом! На том берегу ляжешь на фланг и держишь этот берег. Понял?

— Понял.

— Двое со мной. На две минуты.

Жук ушёл, за ним Кулагин с коробками. Климов остался у расщеплённой ивы с двумя бойцами из второго взвода. Из тумана поднялись человек шесть немцев и пошли к оврагу. Климов выстрелил, бойцы рядом тоже. Немцы легли.

— Всё. Ходу.

Бегать с больной ногой Климову было неудобно, но он сам удивился, насколько быстро получается, если по-настоящему захотеть.

***

У въезда на мост стояла повозка Бурова, последняя из роты. Гнедая храпела и пятилась от настила, залитого бензином. Сапёры уже раскладывали заряды у первых свай.

— Давай, давай, Фёдор! — орал старший сапёр. — Рву через три минуты!

Буров тянул гнедую под уздцы, Лапин упирался в задний борт. Повозка въехала на настил и пошла.

С юга, с бугра у реки, где полчаса назад лежал Кочетов, ударил немецкий пулемёт. Метров с трёхсот, наискось вдоль моста. Пули пошли по перилам, брызнула щепа.

Посередине моста колесо провалилось в выбитую доску. Повозка встала, гнедая забилась в оглоблях.

Лапин присел и подсунул плечо под ось.

— Давай, дядя!

Повозка дрогнула и выползла. Лапин выпрямился и тут же сел на настил.

Климов видел это с въезда, метров с пятидесяти. Лапин сел, потом лёг на бок. Шевельнулся. Больше не двигался.

С восточного берега длинно ударил трофейный пулемёт: Жук бил по бугру с фланга. Немецкий пулемёт поперхнулся и замолчал.

— Бегом! — крикнул Климов бойцам. — Через мост!

Побежали по настилу. Климов на бегу наклонился над Лапиным. Открытые глаза, мокрое лицо, пуля в шею.

Климов подхватил его под мышки и потащил, один из бойцов взял за ноги. Сзади, на западном берегу, сапёр поджёг шнур и побежал следом.

Лапина донесли до восточного въезда и опустили на мокрую траву. Через минуту сзади тяжело ухнуло. Настил у западного берега подбросило, сваи повело. По брёвнам, шипя под дождём, пошёл огонь.

Немецкий пулемёт с бугра дал ещё очередь по горящему мосту. Жук ответил. Потом оба замолчали.

В кустах у въезда Кулагин сидел на коробках и набивал ленту. Пальцы у него дрожали, патроны срывались в траву. Жук не ругался. Сидел рядом, подбирал из травы патроны по одному и подавал.

— Сколько осталось? — спросил Климов.

— Две ленты, — сказал Жук. — И эта.

***

Рассвело. Дождь стих и сошёл на морось. Мокрое дерево моста больше дымило, чем горело.

Буров стоял над Лапиным, держа гнедую под уздцы. Гнедая тянулась мордой к траве.

— Из-под Мурома, — сказал Буров. — У них на Оке подводы каждую весну тонут. Привычный.

Снял с себя мокрую плащ-палатку и накрыл Лапина с головой.

Гуревич записал: Савелий Лапин. Забрал медальон. Потом сел на мокрую кочку и долго держал закрытый блокнот на коленях.

— Он мне ночью про туман рассказывал, — сказал Климов. — Что в туман тебя никто не видит, даже ты сам.

— Хорошо сказал, — отозвался Гуревич.

Жук пришёл с фланга с пулемётом на плече. Посмотрел на плащ-палатку и сел рядом с Кулагиным. Достал высохший, тугой шиловский кисет, свернул две самокрутки и одну отдал Кулагину. Прикурили от одной спички.

Медпункт батальона встал в сосняке за стогом. Раненых из второго взвода приняли сразу. Зорина вышла из-под навеса, вытирая руки, нашла глазами старшину и уставилась на его ногу.

— Ползали?

— Бегал.

— Медленно?

— Быстро.

Зорина помолчала, махнула рукой и ушла под навес. Кравец, проходя мимо с ведром, вполголоса пояснил:

— Это она так прощает, товарищ старшина. Я её третью неделю знаю.

Лапина похоронили у берёзы над рекой, в неглубокой яме, которую за полчаса выкопали втроём. Земля после дождя копалась легко. Буров стоял рядом с гнедой и смотрел на реку. На том берегу, за дымом от моста, ходили немцы. Не стреляли.

Громов подошёл к старшине, застёгнутый до горла.

— Полк перешёл. Пятая последней. Комбат доволен.

— Лапин, — напомнил Климов.

— Знаю. — Громов помолчал. — Отдых два часа. Потом на восток, к Могилёвскому шоссе.

Климов сел на землю. Нога гудела. Он полез в нагрудный карман за бинтом, и пальцы наткнулись на письма матери.

Рябухин сидел поодаль, у стога, где был назначен сбор. Достал из кармана гимнастёрки листок и развернул. Листок промок насквозь. Химический карандаш расплылся фиолетовыми разводами, и ни одного слова было уже не разобрать.

Рябухин долго смотрел на листок. Потом смял и сунул в стог.

Климов отвернулся, пока Рябухин не заметил, что на него смотрят.