Глава 14

К Могилёвскому шоссе вышли к десяти утра. Дождь кончился под утро, и над лесом поднялось жаркое, из-за тумана белое солнце. От гимнастёрок шёл пар. Дорога раскисла так, что повозки шли по обочине, а пехота месила грязь рядом и завидовала лошадям.

Навстречу, с востока, по обочине тянулись беженцы: телеги с узлами, старик с козой на верёвке, женщины с детьми на руках. Шли они молча и на солдат не смотрели. Одна старуха остановилась, долго глядела на Кулагина, перекрестила его и пошла дальше.

— Это она мне, — обрадовался Кулагин. — За красоту.

— Это она тебя отпела, — поправил Жук. — На всякий случай.

Ели в последний раз вчера утром. Сухари кончились у Чарнявки, НЗ съели ещё у Дыи. Кухня Пахомова пятый день ехала где-то сама по себе, и Кулагин уже не ругал Пахомова, а только вздыхал и поминал добрым словом.

— Может, он нас ищет, — предположил Кулагин на привале. — С кашей. Ходит по лесам и кричит: «Пятая! Пятая!»

— Да кашу он ест, — отрезал Жук. — Нашу.

Климов собрал взводных у повозки Бурова. Говорил негромко, чтобы слышали только они.

— С сегодняшнего дня распоряжения только вслух. Бумага на переправе размокла, а у политрука блокнот кончился. Получил приказ — повтори. Передал дальше — пусть повторят тебе.

— А если забудут? — усомнился Кочетов. — Бумажку хоть за пилотку сунешь.

— Бумажку в реке размоет, а головы пока не размывало. Повторишь три раза — не забудешь.

Кочетов пожал плечами. Третий взвод кивнул. Рябухин ничего не сказал, только посмотрел на старшину. Потом повернулся к своим:

— Слыхали? Чижова нет, теперь все Чижовы. Повторяй, Мишка.

Долгов покраснел и повторил.

***

Около полудня роту догнала санитарная повозка. Из неё, придерживаясь здоровыми руками за борт, слезли двое.

Рябого Серова Климов узнал сразу: левая рука на перевязи, вещмешок, как и прежде, не завязан. Второй, лопоухий и без каски, оказался Тихоновым. Каску он так и не нашёл, зато где-то разжился чужой пилоткой на два размера больше и носил её на ушах.

Серов огляделся, нашёл глазами Кулагина и обрадовался:

— Витя! Дай огоньку.

— Ты где был? — изумился Кулагин. — Мы тебя уже похоронили.

— В медпункте. Огоньку дай.

— Неделю в медпункте, и прикуривать не научился?

— Там не курят, — пожаловался Серов. — Зорина не велит. Говорит, табак кровь портит.

Кулагин протянул спички. Серов прикурил, затянулся и зажмурился от счастья. Тихонов стоял рядом и смотрел на старшину.

— Рука как? — спросил Климов.

— Держит, товарищ старшина. — Тихонов пошевелил пальцами. — Анна Сергеевна сказала — повезло. Ещё бы на палец, и в кость.

— Голову держал низко?

— Держал. Только рука вот выше головы оказалась.

Мужики грохнули. Тихонов покраснел до самых своих ушей, и вышло это так заметно, что засмеялись снова.

***

Рубеж полку достался у Журовки, где шоссе выходило из леса на открытое место. Шоссе шло по невысокой насыпи, прямое, мощёное, с канавами по обе стороны. Пятая рота легла справа от дороги, вдоль опушки, метрах в ста от насыпи.

Под насыпью Климов нашёл трубу. Широкую, бетонную, для воды из канавы. Пролез в неё на четвереньках до середины. Сухо, только на дне вязкий ил. Над головой метра три земли и брусчатка.

Вылез, посмотрел на шоссе, на свою роту, снова на трубу.

Последние бутылки собрали по взводам. Набралось четыре. Буров вёз их с самых Масловичей в соломе на дне повозки и берёг пуще раненых - раненые хотя бы не бились.

— Кулагин, — позвал Климов. — Иди сюда.

Кулагин подошёл и сразу насторожился.

— Чего я?

— Худой ты. В трубу пролезешь.

— А Долгов?

— Долгов тоже пролезет. Вдвоём пойдёте. Сидите в трубе. Танк пройдёт над вами, вылезаете и бросаете ему в корму. Сзади, на решётку.

Кулагин посмотрел на трубу с большим подозрением.

— А если он над нами встанет?

— Тогда сидите тихо и ждите - ему долго на трубе делать нечего.

Жук, не поворачивая головы от пулемёта, посоветовал:

— Ты её, Красавица, не причёсывай. Ты её кидай.

— Я помню.

— Ты в прошлый раз тоже помнил.

Кулагин сплюнул и полез в трубу. Долгов полез следом с бутылками в противогазной сумке. Сумка звякнула. Изнутри донёсся голос Кулагина, гулкий и обиженный: в трубе, по его словам, было сыро, темно и пахло так, будто здесь до войны жили лягушки.

— Без него хоть тихо будет, — вздохнул Жук.

Вторым номером к нему Климов отдал Серова - Серов мог набивать ленту одной рукой и зубами.

***

Перед боем Климов прошёл вдоль опушки к Рябухину.

— Пехота с грузовиков ляжет в канаву за насыпью. Бей по канаве. По танку патроны не трать, всё равно без толку.

Рябухин повторил, слово в слово, глядя старшине в переносицу. Потом повернулся и передал дальше по цепи, вполголоса. Слова поползли от бойца к бойцу. С дальнего конца, от Тихонова, вернулось:

— По танку не трать — не услышит!

Тихонов прокричал это так старательно, что пилотка съехала ему на глаза.

Дошло, отметил Климов. С сокращениями, но дошло.

Немцы пошли в третьем часу.

Сначала над шоссе, километрах в двух, поднялась ракета и повисла фиолетовым пятном. Климов проводил её глазами.

Потом показались танки - два. Они без спешки шли по шоссе одной колонной, за ними тянулись грузовики с пехотой. Полковая сорокапятка ударила из леса слева, и головной танк сразу встал. Над ним поднялся дым, сначала белый, потом чёрный. Пехота посыпалась с грузовиков в канавы.

Второй танк обошёл подбитого по обочине, вернулся на шоссе и пошёл дальше, прямо на трубу. Башня поворачивалась, пулемёт бил по опушке.

— Жук, по пехоте, — скомандовал Климов. — Короткими. Ленту береги.

— Берегу, — буркнул Жук.

Трофейный бил короткими, по две-три пули, по канаве за насыпью. Немцы в канаве легли и не поднимались. Серов, прикусив губу, держал ленту одной рукой.

Танк прошёл над трубой. Климов видел, как вздрогнула насыпь. Пятнадцать метров. Двадцать.

Из трубы с ближней стороны вылез Долгов, за ним Кулагин. Долгов чиркнул спичкой о коробок, прикрыв ладонью. Поджёг фитиль и отдал бутылку Кулагину.

Кулагин размахнулся от плеча и бросил. Бутылка ударилась о броню над гусеницей и разбилась. Бензин потёк по борту, вспыхнул и тут же сполз на дорогу.

— Мимо, — выдохнул кто-то рядом с Климовым.

Долгов уже поджигал вторую. Кулагин выхватил её, привстал на колено и бросил второй раз. Бутылка описала дугу и разлетелась точно на решётке.

Над кормой полыхнуло. Танк прошёл ещё метров двадцать и встал. Откинулся люк, из него полезли танкисты. Первого Жук срезал на броне. Второй скатился в канаву и пропал.

Кулагин и Долгов нырнули обратно в трубу.

Немецкая пехота подниматься больше не стала. Отползала по канаве назад, к грузовикам, оставляя своих. Через полчаса грузовики развернулись и ушли за поворот.

Климов смотрел на горящий танк. Две бутылки на один танк. Ещё две лежали у Долгова в сумке, и других уже не будет. В книжке про это стояла одна строчка: бутылки у дивизии кончились в первых числах июля. Строчка оказалась точной.

Кулагин приполз от трубы канавой, грязный по уши, с илом в волосах. Подошёл к пулемёту, сел рядом с Жуком и долго молчал. Это было на него не похоже.

— Не причесал? — поинтересовался Жук.

— Кинул.

— Со второго раза.

— Со второго. — Кулагин подумал. — Зато на решётку.

Жук хмыкнул и подвинул ему свою флягу.

Громов пришёл с левого фланга, где стояла сорокапятка. Посмотрел на горящий танк, на Кулагина с илом в волосах.

— Бутылки? — коротко спросил он.

— Две осталось, товарищ лейтенант. Больше не будет.

Громов застегнул верхний крючок, хотя тот и так был застёгнут.

— Значит, дальше без них, — подытожил он. — Гранаты?

— По одной на брата. У кого две — тот богач.

Громов кивнул и ушёл обратно, к сорокапятке.

***

К вечеру на лугу между опушкой и шоссе объявилась корова.

Откуда она взялась, не знал никто. Рыжая, с белым пятном на лбу, она стояла метрах в двухстах от опушки, у самой канавы, и мычала. Левую заднюю ногу корова держала на весу. Немцы сидели за насыпью, в полукилометре дальше по шоссе, и тоже, наверное, смотрели.

Рота глядела на корову молча. Шестой день без кухни.

— Пропадёт скотина, — проронил Буров.

— Немцы её первыми возьмут, — возразил Кочетов. — Ночью.

— Немцы её подстрелят, — поправил Буров. — А брать не пойдут. Им к нам ближе, чем нам к ним.

Буров посмотрел на старшину. Климов посмотрел на луг. Двести метров открытого места, канава, насыпь, пулемёт за насыпью.

— Я схожу, Коля, — решил Буров. — Меня скотина послушает. А вас она испугается.

— Убьют.

— Корова большая, а я - маленький.

Жук уже поворачивал пулемёт к насыпи. Климов прикинул, сколько у Жука лент, и кивнул.

Буров снял с повозки вожжи, достал из-за пазухи половину чёрствой горбушки, последнюю. Гнедую поручил Власову:

— Держи. Не отпускай. Она без меня дурит.

Власов взял повод и встал рядом с гнедой. Ни о чём не спросил.

Буров пошёл к корове не пригибаясь, медленно, по-хозяйски. По лугу, как у себя на выгоне. Что-то негромко и ласково говорил на ходу. Корова повернула голову и перестала мычать.

За насыпью тоже, видно, удивились. Секунд двадцать никто не стрелял.

Буров дошёл до коровы, протянул горбушку. Корова потянулась к хлебу. Буров накинул ей на рога вожжи, погладил по шее и повёл к лесу.

Тут немцы опомнились. С насыпи ударил пулемёт. Очередь прошла по траве метрах в пяти перед Буровым. Корова дёрнулась, Буров повис на вожжах.

Жук ответил сразу, длинной, по вспышкам. Пулемёт за насыпью захлебнулся.

Буров не побежал - встал за корову, загородившись ей от пулемета, и повел дальше. Корова шла на трёх ногах, мотая головой.

Немецкий пулемёт ударил ещё раз, уже выше. Пули ушли в лес над головами. Жук дал ещё одну очередь, короче.

Через десять минут Буров завёл корову за деревья. Там у неё подогнулись ноги, и она легла.

— Ногу ей осколком перебило. — Буров ощупал скакательный сустав. — Не жилица.

Власов подвёл гнедую и отдал повод хозяину.

— Не дурила, — доложил он. — Только всё на луг смотрела. За тебя, Фёдор, переживала.

— Она за корову переживала, — проворчал Буров. — Баба, что с нее взять.

Буров долго стоял над коровой, потом вынул нож.

— Отвернитесь, — попросил он тех, кто стоял рядом. — Нечего.

Отвернулись все, кроме Мкртчяна. Мкртчян стоял и смотрел на шкуру.

— Фёдор, — сказал он, когда всё кончилось. — Шкуру мне.

— Зачем тебе?

— Подошвы. — Мкртчян посмотрел на ноги роты чуть ли не с нежностью. — На всех хватит.

***

Варили в котелках, на маленьких кострах в овраге, где дым уходил под ёлки. Мясо было жёсткое и несолёное, потому что соль кончилась ещё у Березины. Ели обжигаясь и молча, а потом, когда в котелках показалось дно, сразу заговорили.

Громову котелок Буров принёс сам. Лейтенант ел сидя на пне, застёгнутый на все пуговицы, и мясо резал ножом на крышке котелка, мелко и аккуратно.

— Комбату доложу, — сообщил он, облизав ложку, — пятая рота подбила танк и взяла трофей. Рогатый.

— А про шкуру? — встрял Кулагин.

— Про шкуру не доложу - вдруг отберут? Мкртчян обидится.

Под ёлкой, накрыв голову чьей-то шинелью, спал Нечаев. Спал он, как всегда, когда выпадала минута, глубоко и спокойно. Кочетов ходил между кострами и искал свою шинель.

— Ты на Нечаева посмотри, — подсказал кто-то.

Кочетов посмотрел. Постоял над Нечаевым. Махнул рукой и сел к костру без шинели.

Долгов сушил у огня гимнастёрку. Из кармана выпал сложенный вчетверо листок, серый, исписанный карандашом с обеих сторон. Буров поднял его, развернул к огню и прищурился.

— «Первое», — прочёл он с выражением. — «Женщине говорить про глаза. Про другое не говорить, пока сама не спросит».

Долгов дёрнулся. Буров отвёл руку с листком подальше.

— «Второе. Если смеётся — хорошо. Если смеётся над тобой — тоже хорошо, значит, смотрит». «Третье. На танцах первым не приглашать. Стоять у стенки и смотреть грустно». — Буров опустил листок. — Миша. Это кто ж тебя научил стоять у стенки?

Долгов молчал и горел ушами ярче костра. Весь овраг смотрел на Кулагина.

— А что? — Кулагин развёл руками. — Работает.

— У стенки? — переспросил Буров. — На тебе, может, и работает. Ты у стенки сам как картинка. А Мишка у стенки — как оглобля. Его за стенку и примут.

Овраг лёг от хохота. Даже Рябухин засмеялся, хрипло, коротко, и тут же перестал. Буров сложил листок обратно и вернул Долгову.

— Береги, — посоветовал он серьёзно. — Пункт первый хороший. Остальное выкинь.

Долгов спрятал листок за пазуху.

***

Климов сел на бревно у крайнего костра, вытянув больную ногу.

Жук сидел на том же бревне с краю. Посмотрел на старшину, на его пустые руки. Достал из нагрудного кармана шиловский кисет, туго набитый, развязал и протянул.

Климов взял. Свернул самокрутку, вернул кисет. Жук спрятал его обратно и подвинулся на бревне, освобождая место. Кулагин, не дожидаясь, подвинулся с другой стороны.

Климову вдруг стало тесно и тепло. Привычно свалил это на костёр.

Махорка была крепкая, сырая, драла горло. Шиловская. Жук молча курил рядом.

Буров подсел к огню последним. Долго ворошил угли палкой. Потом проговорил между прочим, не поворачивая головы:

— Мать твоя, Коля, корову продала. Ещё по весне. Мне Нюрка писала, в мае.

Климов не сразу понял, что речь о нём.

— Зачем? — вырвалось у него.

— Одной тяжело. Сено косить некому. — Буров ткнул палкой в уголь. — Звёздочку. Помнишь Звёздочку? Ты её тёлкой с выгона на верёвке таскал, перед самой армией. Упиралась, а ты тянул.

Климов не помнил. Тело откликнулось на кличку коротко и больно — запахом хлева, тёплым боком под ладонью. И сразу стыдом, тем же самым, что у Рябухина в сторожке.

— Помню, — соврал он.

Буров кивнул и больше ничего не сказал.

***

Ночью Климов обходил посты. У последнего костра, на отшибе, сидели двое: Гуревич и Рябухин.

Гуревич держал у огня листок, затёртый на сгибах до прозрачности. Читал вполголоса, медленно, разбирая чужой почерк. Рябухин сидел рядом, закрыв глаза, и слушал.

— «…а Валька наша уже ходит, за лавку держится и ходит. И всё к двери. Ждёт, наверное. Я ей говорю: папка на войне…»

Гуревич поднял голову и увидел старшину.

На мгновение они встретились глазами поверх огня. Гуревич не остановился и голоса не повысил. Только чуть заметно повёл подбородком: иди.

Климов пошёл дальше, к постам.

За спиной у него ровно и негромко звучал голос Гуревича:

— «…папка на войне. А она смеётся. Она ещё не знает, что это такое…»