Глава 4

Был у Климова на стрельбище курсант, который с перепугу навёл автомат на проверяющего. Климов заговорил с ним очень тихо и спокойно и забрал автомат за полминуты.

Благо, стреляли холостыми.

Сейчас же все трое замерли. Холостыми тут и не пахло.

— Боец, — ровно и негромко сказал в темноту Климов. — Ты правильно делаешь, что боишься. Ночью свои и чужие на одно лицо. Я стою на месте. Руки у меня на руле мотоцикла. Со мной двое. Сейчас я назову фамилию твоего командира отделения, а ты его позовёшь.

Тишина. Только тяжёлое дыхание шагах в десяти да плеск воды в сапогах у Долгова.

Фамилию командира отделения Климов не знал. Он рассчитывал, что Шилов или Долгов подскажут шёпотом, пока часовой слушает голос и успокаивается.

Шилов подсказывать не стал. Он набрал воздуху и заорал на всю округу:

— Кочетов! Морда хриплая! Это Шилов! Ты мне с мая три рубля должен, так я живой пришёл, учти!

В темноте помолчали. Потом сиплый голос ответил:

— Это ты мне должен, жулик. Пять рублей.

— Ну так, может, сойдёмся на четырёх?

Голос коротко хохотнул. Смех у него оказался неожиданно тонким, почти девчачьим. И тут же рявкнул:

— Чего ржёшь, Симаков? Отставить! Опусти винтовку, дурья голова, это наш старшина. И Шилов, будь он неладен.

Лязгнул затвор, теперь в обратную сторону. Из темноты вышел невысокий плотный младший сержант с одним треугольником в петлице. Глянул на Климова, потом на мотоцикл. Присвистнул.

— Живой, товарищ старшина. А ротный вас уже списал. Всех троих.

— Рано списал, — фыркнул Климов.

Кочетов внимательно посмотрел на него. Тело Климова в ответ на этот взгляд ничего не выдало. Ни тепла, ни неприязни. Видимо, жили они с прежним Климовым каждый сам по себе.

— Пароль сегодня «Мушка», отзыв «Мелитополь», — качнулся на носках Кочетов. — Вам бы знать. Симаков у меня второй день на посту, он и мать родную бы положил.

— Учту.

— А это чьё? — Кочетов кивнул на мотоцикл.

— Наше.

Кочетов дважды обошёл машину кругом, потрогал пустую скобу на коляске и уважительно покрутил головой.

* * *

Громов сидел в узкой щели, перекрытой бревнами и плащ-палаткой, при свете коптилки из гильзы. Гимнастёрка на нём была застёгнута на все пуговицы, включая воротник. Ремень затянут, портупея сидела ровно, на коленях планшет. Он что-то писал и поднял глаза, когда Климов протиснулся внутрь.

Лейтенант был молод, лет двадцати семи, гладко выбрит даже сейчас. Лицо узкое, внимательное. Климов увидел его, и тело слегка подобралось. Этого человека прежний Климов не любил, но уважал.

— Старшина, — сказал Громов. Без вопроса и без радости. — Я вас час назад записал в донесении пропавшим без вести. Вместе с Шиловым и Долговым.

— Виноват, товарищ лейтенант.

— Переписывать теперь. — Громов отложил карандаш. — Докладывайте.

Климов доложил: что увидели, что сделали, чем кончилось. Охранение проутюжено танками. Расчёт немецкого пулемёта в кювете уничтожен. Из охранения вынесли двоих раненых, сдали санитарам соседей. Один убит.

Протянул чёрный пенал медальона. Громов взял, повертел и положил на планшет.

— Кто ранен?

Климов помедлил.

— Сазонов — в ногу. — Из-за плеча Климова выглянул Долгов. — И Пашков — в голову. Пашков ничего, глаза открывал.

— Остальные?

— Не видели, товарищ лейтенант, — ответил Климов. — Траншею проутюжили вдоль. Если кто и остался, то там.

Громов записал. Потом поднял голову, посмотрел на Климова и вздохнул.

— Вас контузило?

— Немного.

— Видно, — фыркнул Громов.

Климов достал из-за пазухи планшет и положил поверх донесения.

— Это с немецкого мотоциклиста. Их дозор ходил сегодня по нашему тылу.

Громов расстегнул планшет. Развернул карту под коптилкой, и тени от огонька запрыгали по целлулоиду. Карта оказалась подробная, с синими и красными отметками.

— Вот, — Климов показал пальцем. — Синяя стрелка. От шоссе по просёлку, через ручей, к деревне. Дальше за гребень. Мы сегодня видели, как они там шли. Полуторку с патронами на этом проселке сожгли.

Громов долго смотрел. Потом провёл ногтем вдоль другой синей линии, чуть южнее.

— А это?

— Не знаю. Там не были.

— Вы уверены, что это маршрут? Может, чья-то пометка?

— По этой стрелке они и ехали, — показал Климов. — Утром туда, вечером обратно. Я видел.

— Значки немецкие разбираете? — прищурился Громов.

— Стрелка — она и у немцев стрелка, товарищ лейтенант.

Громов поднял взгляд. Уголок рта у него дёрнулся, хотя улыбкой это назвать было трудно.

— Логично, — решил он, сложил карту и убрал в свой планшет. — Покажу комбату сам. Утром.

— Мотоцикл тоже взяли, — добавил Климов. — Исправный. Пулемёт с коляски утонул.

— Слышал уже. Кочетов прислал бойца. С восторгом. — Громов помолчал. — Кто его поведёт?

— Я. — Климов ответил раньше, чем подумал, но ни секунды об этом не пожалел. Руки помнили.

— Вы умеете?

— Умею.

— Где научились?

— В Осоавиахиме, до службы. Там мотокружок вели.

Громов снова посмотрел на него долгим взглядом. Что-то у него не сходилось.

— Не знал, — признался он.

— Случая не представилось, товарищ лейтенант.

— Что ж. — Громов придвинул донесение. — Теперь представится. Завтра, двадцать седьмого, в пять ноль-ноль артподготовка. Дивизия наступает. Наш полк — на Масловичи. Батальон идёт во втором эшелоне полка, пока не скажут иначе. — Он посмотрел на часы. — К четырём: накормить роту, раздать патроны, бутылки — по отделениям. Раненых — в батальонный медпункт, Бурова с повозкой к ним. Вопросы?

— Нет вопросов.

Хотя вопросы были. Кто такой Буров, непонятно, но можно разобраться по ходу дела.

— Тогда идите, старшина. — Громов снова взялся за карандаш и добавил, не глядя на Климова: — И постарайтесь больше не теряться. Я не люблю переписывать донесения дважды за ночь.

* * *

Работа старшины роты ночью перед боем оказалась знакомой, и тут Климову впервые за весь день стало легче. Пять лет он тянул эту лямку в мирное время. Время и место поменялись, а суть осталась прежней: люди должны быть накормлены, а патроны должны лежать в подсумках бойцов. И всё это надо успеть до того, как начнут стрелять. Остальное, как ни странно, тело вспомнило само. Ноги вывели к повозкам в лощинке за траншеей раньше, чем он успел спросить дорогу. Писарь, тощий, с огрызком карандаша за ухом, вырос рядом сам собой и затараторил про ящики, сухари и про то, что кухня опаздывает.

Кухня опоздала на полчаса. Повар, грузный и обиженный на весь свет, начал было разливать кашу во всю ширь черпака.

— Половину, — попросил Климов.

— Чего половину?

— Каши. Сейчас по половине. Остальное — в котелки, на потом.

— Это с какой радости? — Повар упёр черпак в бок. — Люди с утра не жрамши, старшина.

— Сейчас поедят, остальное с собой возьмут. Кухня за нами когда ещё дойдёт?

Повар посмотрел на Климова, потом на притихшую очередь с котелками. Все слушали.

— Так потом и остынет.

— Зато будет что есть.

Повар начал разливать по половине, но ворчал при этом так, чтобы слышала вся очередь.

У повозки возился с упряжью крупный мужик лет тридцати пяти. Руки у него двигались медленно и точно. Лошадь, гнедая, с белой звёздочкой на лбу, косилась на него и терпела.

Климов подошёл ближе, и тело отпустило. Плечи сами опустились, челюсть разжалась. Буров. Фёдор. И следом за именем — тепло, простое и давнее, без единой занозы. Таким тело ещё никого сегодня не встречало.

— Живой, Коля, — выдохнул Буров, не оборачиваясь.

Голос спокойный, деревенский, чуть нараспев.

— Живой.

— А мне Кочетов говорит: старшина пришёл, да ещё на немце верхом. Я думаю, ну всё, точно Климов, кто ж ещё?

Буров затянул последний ремешок, похлопал гнедую по шее и только тогда повернулся. Лицо широкое, обветренное, глаза маленькие, светлые и внимательные. Он оглядел Климова с головы до сапог не спеша, ничего не пропуская. Потом полез в карман и достал завёрнутую в тряпицу горбушку. Сунул Климову.

— На. Посолена.

Климов взял. Хлеб был чёрный, кислый, крупно посоленный. Он съел его в четыре укуса и только тогда понял, что не ел с утра.

— Спасибо, Федя.

Буров чуть заметно приподнял брови.

— Тихий ты чего-то, Коля.

— Контузило.

— Ну-ну.

Взгляд Бурова скользнул вниз и задержался на нагрудном кармане гимнастёрки, откуда торчал уголок письма. Задержался на секунду. Буров отвернулся к лошади и стал проверять подпругу, которую только что проверил.

— Раненых в медпункт, Федя, — сказал Климов. — Ротный велел.

— Знаю. Ты мне ещё скажи, с какой стороны к кобыле подходить.

Климов отошёл, унося с собой тепло и непонятную неловкость. Буров что-то знал. И про того, кто носил эти письма, и про то, чего тот не дописал. Спрашивать было нельзя.

Патронные ящики лежали на второй повозке. Возле неё топтались двое бойцов — молодые, сонные, с котелками в руках.

— Вы. — Климов показал на ящики. — Два ящика во второй взвод, к траншее. Потом ещё по одному в каждое отделение.

Бойцы не двинулись. Оба, не сговариваясь, посмотрели в сторону.

Неподалёку стоял, привалившись к колесу, плотный широкоплечий старший сержант. Три треугольника в петлице. Шея короткая, голова сидит прямо на плечах. Левая щека от уха до угла рта — гладкая, блестящая, стянутая: старый ожог. Он курил, пряча огонёк в ладони, и смотрел на Климова.

Тело ответило раньше, чем голова. Глаза сами ушли в сторону, на ящики, на колесо, куда угодно. Климов поймал это движение и с усилием вернул взгляд обратно, на обожжённую щеку. Рябухин. Степан. Помкомвзвода второго. Вместе с именем пришло кислое, неловкое ощущение.

Рябухин смотрел тяжело, не моргая. Потом не спеша вынул самокрутку изо рта.

— Слыхали, что старшина сказал? — спросил он бойцов. Голос негромкий и тоже тяжёлый. — Бегом.

Бойцы подхватили ящик и потащили. Рябухин снова сунул самокрутку в зубы и отвернулся.

Климов постоял ещё немного. Можно было что-нибудь сказать, так, чисто для приличия, но он не знал что, поэтому промолчал. Так ничего и не сказав, пошёл к траншее.

У мотоцикла, оставленного в кустах за окопом, уже собралась толпа. Человек восемь стояли полукругом и рассматривали машину, а в середине, облокотившись на руль с видом владельца, стоял Шилов и рассказывал. Рассказывал долго и, судя по лицам, с подробностями, которых Климов не помнил.

В стороне от толпы стоял худой человек в круглых очках в железной оправе. В петлицах кубари, на рукавах красные звёзды: политрук. Плечи узкие, гимнастёрка висит. Он слушал Шилова с вежливым интересом.

— Я памятник себе воздвиг нерукотворный, — сказал он, когда Шилов взялся за руль второй рукой и выпятил грудь. — Шилов, вы бы хоть каску поправили. Для истории.

Кто-то фыркнул. Шилов поправил каску.

Политрук увидел Климова и пошёл навстречу.

— Старшина. Очень рад. Гуревич я. Если вы после контузии… Марк Гуревич. — Он протянул руку, и Климов её пожал. Рука оказалась неожиданно крепкой. — Простите, что сразу о деле. Из охранения кто погиб? Мне писать надо. Домой.

Тело ничего об этом человеке не подсказало — значит, политрук в роте недавно или прежний Климов просто держал его на расстоянии.

— Медальон у ротного, — ответил Климов. — Один точно убит. Остальных не видели. Траншею проутюжили.

— Я завтра схожу посмотрю, если будет можно.

— Завтра будем далеко, — прикинул Климов.

— Да. Вы правы. — Гуревич кивнул. — У меня всегда так. Сначала думаю, что успею, потом считаю.

Климов поглядел на юг, где над лесом стояло слабое рыжее зарево. Там горел Минск. Его бомбили уже несколько суток, и зарево ночами видели на десятки километров.

— Жена у меня там, — буднично сказал Гуревич. — И родители. Писем нет с двадцать второго. Ну, это у всех так.

Климов промолчал. Минск немцы возьмут послезавтра. Он помнил эту дату из учебника, как помнил десятки других, и никогда раньше не думал о ней как о чём-то, что случится с конкретной женщиной, чьего мужа он знает уже две минуты.

— Почта наладится, — сказал он.

— Конечно, — вежливо согласился Гуревич.

Оба понимали, что это ничего не значит.

* * *

В половине четвёртого небо на востоке посерело. Звёзды гасли, лес проступал из темноты чёрной зубчатой полосой. В траншее пахло сырой землёй, махоркой и кашей из котелков, которые старшина велел не трогать до приказа.

— Ну, Витя, ну подровняй, — канючил Зуев. Он сидел на дне траншеи на перевёрнутой каске и выставлял затылок. — Ну полминуты. Сзади совсем зарос.

— Зуев, ты на войну или на танцы? — сипел Кочетов издалека.

— Одно другому не мешает, товарищ младший сержант!

Кулагин вздохнул. Вытащил из нагрудного кармана маленькие ножницы и присел за спиной у Зуева. Ножницы хорошие, из парикмахерской. Он не сдал их ни на призывном пункте, ни в учебке и не собирался сдавать дальше.

— Только для тебя, Петя. И только потому, что на тебя без слёз смотреть нельзя. — Ножницы защёлкали. — Не дёргайся. А то останешься с одним ухом, будешь как старшина после контузии.

— А что старшина? — спросил кто-то.

Кулагин только того и ждал.

— А вы не слыхали? Мне Шилов рассказал. Старшина-то наш вчера с утра контуженный не шарохался. Он спал.

— Да ну? — отозвались из темноты.

— Точно говорю. У него привычка: перед делом поспать. Немцы, значит, танками охранение утюжат, а наш старшина лёг в воронку и храпит. Танкист выглянул из люка, послушал. Испугался и уехал. Решил, что там у нас тяжёлая артиллерия.

— Брешешь, Красавица, — фыркнул Жук. Он лежал на бруствере возле своего пулемёта, положив большие ладони на диски, и смотрел вперёд, на поле, на дальнюю опушку, куда им сегодня идти.

— Я брешу? Спроси у Шилова.

— Не храпел он! — возмутился Шилов из-за поворота траншеи. — Его землёй засыпало! Я откапывал!

— Вот! — Кулагин торжествующе щёлкнул ножницами. — От храпа и засыпало. Стенки не выдержали. А мотоцикл? Немец его сам отдал. Подошёл, говорит: возьми, русский, только не храпи больше, у нас вся рота не спит.

Траншея засмеялась, тихо, в рукава. Смеялся даже Симаков, тот самый, что ночью чуть не застрелил своего старшину.

Мимо, ловко ныряя под руками, пробежал посыльный — маленький, юркий, в каске не по размеру. Остановился возле Кочетова и выпалил, вытянув шею и до ужаса точно повторив сухой, ровный голос ротного:

— Пятой роте — готовность к пяти ноль-ноль. Без суеты, товарищи. Котелки не бросать.

— Чижов, ты бы вырос сначала, а потом за лейтенанта говорил, — сказал Кулагин, не отрываясь от затылка Зуева.

— Я, Кулагин, расту, — обиженно ответил Чижов. — А ты, видать, уже весь. В длину.

И убежал дальше.

Кулагин закончил, отряхнул Зуеву шею ладонью и полюбовался. Подровнял над ухом ещё раз и удовлетворённо поцокал языком — даже на войне получилось хорошо:

— Свободен. Все девки теперь твои.

— Какие тут девки. — Зуев ощупал затылок и махнул рукой.

Мол, сойдёт.

Вдоль траншеи шёл старшина. Кулагин видел, как он останавливается у каждого отделения, что-то негромко говорит, кивает. Остановился возле молодого бойца, взял у него флягу, встряхнул и отдал назад. Сказал пару слов. Боец покраснел, побежал к повозке.

Кулагин удивился. Раньше старшина за пустую флягу устроил бы концерт на всю роту, с подробностями про родителей бойца и их ошибки молодости. А тут сказал два слова и пошёл дальше. И голоса не поднял. Стареет или правда контузило?

Старшина дошёл до них. Глянул на Зуева, на его причёску, на Кулагина, на ножницы.

— Хорошая работа, — похвалил он.

И пошёл дальше.

Кулагин так и остался сидеть с открытым ртом. Ножницы спрятал не сразу.

Небо светлело. Над лесом, за спиной, раскатился первый тяжёлый удар, потом сразу второй, третий, и вскоре гул пошёл сплошной, без пауз. Земля в траншее мелко задрожала, с бруствера потекли струйки песка. Над полем, впереди, далеко, за опушкой, начали вставать чёрные столбы.

Все замолчали. Зуев украдкой, быстро перекрестился.

Жук лежал всё так же, не шевелясь, глядя через поле на опушку. Потом, не поворачивая головы, сказал:

— Тссс, слышите, как Шилов храпит?

Кулагин фыркнул так, что аж закашлялся. Шилов выглянул из-за поворота и выругался. Траншея снова засмеялась, нервно, громче, чем надо.

Артиллерия гремела минут двадцать. Потом разом смолкла. В звенящей тишине стало слышно, как вдалеке, на правом фланге, кричат «ура».

Над бруствером поднялся ротный. Застёгнутый на все пуговицы, с пистолетом в руке.

— Пятая рота! За мной!

Старшина вылез из траншеи вторым, сразу за ним. Жук подхватил пулемёт.

Кулагин сгрёб диски, сунул ножницы поглубже в карман и полез следом.