Глава 6

Танки шли медленно. Четыре машины развернулись в линию метрах в восьмистах, за ними качалась пехотная цепь. Низкое солнце било сбоку и красило пыль в рыжий цвет. Над рожью стоял ровный гул, и отдельного мотора в нём было не различить.

Климов перебегал между кустами от щели к щели и проверял пары.

Щели копали после обеда, пока остальные спали. Узкие, в полный рост, на двоих, метрах в сорока перед окопами, по обе стороны дороги. В такой щели можно было переждать проход танка. Так Климов объяснял у валуна. Сам он видел это только на схемах.

У первой щели сидели двое из отделения Кочетова. Лица белые, бутылки в нишах, по две на брата.

— Спички где?

Боец похлопал по карману гимнастёрки.

— В пилотку, — сказал Климов. — Карман от пота мокрый. Отсыреют — будешь танку пальцем грозить.

Боец снял пилотку и переложил коробок. Второй, глядя на него, сделал то же самое.

Следующую щель занял Рябухин. С ним сидел молодой боец, губы у бойца шевелились: считал что-то или молился. Климов присел на край.

— Знаю, — сказал Рябухин раньше, чем Климов открыл рот. — Пропустить. Сзади, на решётку. Пятнадцать метров.

— Спички?

Рябухин молча приподнял пилотку. Коробок уже лежал там.

Климов кивнул и побежал дальше.

Ближе всех к дороге, слева от насыпи, сидели Долгов и Шилов. Это место Климов выбрал сам. Танк пойдёт вдоль дороги, по твёрдому, чтобы не завязнуть в кювете. Значит, пройдёт здесь.

— Товарищ старшина. — Шилов высунулся по плечи. — А если он прямо на нас?

— Пригнитесь и сидите тихо. Не выскакивать.

— Утешили.

Долгов держал бутылку обеими руками. Пальцы на стекле побелели.

— Мишка. Ты бросаешь. Шилов прикрывает, бьёт по пехоте. Шилов, свою бутылку держи про запас.

— Докину, — пообещал Шилов.

— Посмотрим.

Климов вернулся в окоп у насыпи. Жук лежал на фланге, за пулемётом, и смотрел через поле. Кулагин рядом раскладывал диски, как тарелки на поминках. Сравнение Климову не понравилось, и он прогнал его из головы.

Сзади, из-за гребня, ахнуло так, что с бруствера потёк песок. Тяжёлые пушки били прямой наводкой, и в роте о них говорили с нежностью. Перед крайним правым танком встал чёрный столб. Второй снаряд лёг ближе. Третий попал. Танк осел набок и задымил.

Три остальных не остановились. Два взяли правее, туда, где поле ровнее, к соседнему батальону. Третий шёл по дороге прямо на насыпь.

Пехота держалась за ним метрах в тридцати. Серые фигуры шли пригибаясь и стреляли на ходу по кустам.

— Жук! — крикнул Климов. — Пехоту за танком. Прижми, чтоб головы не подняли.

Ствол ДП повернулся раньше, чем Климов договорил. Первая очередь прошила рожь перед немцами, вторая — выше. Цепь залегла. Кто-то из серых попробовал подняться и упал обратно. Справа и слева застучали винтовки, вразнобой, потом гуще.

Танк остался один. Пулемёт в лобовом листе бил вдоль окопов короткими очередями, пули щёлкали по насыпи. Метрах в семидесяти танк остановился и выстрелил из пушки. Снаряд разорвался позади окопа, в кустах. Танк постоял и покатил дальше.

Климов смотрел на кусты слева от дороги, где сидели Долгов и Шилов. Кусты не шевелились. Хорошо.

Танк прошёл мимо щели в трёх метрах. Край осыпался внутрь. Климов видел, как гусеница перемалывает ветки, как вздрагивает земля над тем местом, где сидят двое.

Раз. Два.

Над кустами поднялась длинная фигура Долгова. Он чиркнул спичкой. Спичка сломалась. Вторая вспыхнула, тряпка занялась. Долгов размахнулся от плеча и бросил.

Бутылка лопнула на решётке над мотором. Огонь растёкся и ушёл в щели. Танк прошёл ещё метров десять, и башня начала поворачиваться назад. Заметили, подумал Климов.

Рядом с Долговым встал Шилов. Бутылка в руке горела. Шилов пробежал два шага, бросил и тут же упал. Упал и откатился, как учили.

Вторая бутылка разбилась на корме, рядом с первой. Из-под решётки повалил чёрный жирный дым. Башня застыла, не довернув. Танк дёрнулся раз, другой и встал метрах в двадцати от окопов.

Откинулся люк. Танкисты полезли наружу, и по ним ударили из окопа разом. Двое повисли на броне. Третий спрыгнул и побежал вдоль насыпи. Его снял кто-то из взвода Кочетова.

Пехота за дорогой попыталась подняться. Жук положил её снова.

— Докинул, — признал Климов вслух.

Шилов его, конечно, не услышал.

Про бутылки сотой дивизии Климов когда-то читал. В книжке им отводилось полстраницы: стеклозавод, машины с бутылками, танки горят. Как именно горят, в книжке не объяснялось. Оказалось, чёрным. И пахнет палёной резиной.

Слева, у первой щели, хлопнула мина. Потом ещё одна. Немцы из-за поля нащупывали кусты. Климов пригнулся и побежал туда.

Щель кочетовских засыпало землёй. Оба бойца были живы, но оглушены. Чуть дальше, в кустах, лежал лопоухий парень из первого взвода. Тот самый, которому утром на ржаном поле Климов втолковывал про голову. Он так и остался без каски. Рукав гимнастёрки потемнел до локтя.

— Голову держал низко, — похвастался парень и почему-то улыбнулся. — Как вы велели.

— Молодец. Руку давай.

На плече, выше локтя, темнели входное и выходное отверстия. Климов наложил повязку из индивидуального пакета, прижал её и помог парню добраться до окопа.

Пехота лежала во ржи до сумерек. Потом серые фигуры начали отходить к дороге, по одной, то ползком, то перебежками, прикрывая друг друга. Справа, у соседа, весь вечер гремело. Потом стихло. Потом над далёкой рощей, уже позади соседа, взлетела белая ракета. За ней вторая.

Климов посмотрел на эти ракеты. Они взлетели уже за прежней позицией соседнего батальона. Если пускали немцы, значит, соседу пришлось совсем худо.

* * *

Громов дописал донесение при последнем свете. Буквы вышли ровные. Он это отметил и остался доволен: руки после боя иногда врут, а у него не врали.

«Атака противника силой до батальона пехоты с четырьмя танками отбита. Один танк уничтожен бутылками с горючей смесью, один подбит артиллерией. Потери роты уточняются».

Уточнять он не любил. Уточнять значило ходить по окопам и спрашивать фамилии у тех, кто живой.

Громов сложил листок и посмотрел туда, где у насыпи всё ещё чадил танк. Дым поднимался прямо, ветра не было.

Старшину Климова он принял вместе с ротой в марте. Хозяйство у старшины стояло образцово: ни одной недостачи, портянки по нормам, каша вовремя. Люди его боялись и за спиной звали Языком. Громова это устраивало. Старшине не обязательно быть любимым. Старшине обязательно быть точным.

Сегодня Громов увидел в бинокль то, чего прежде не замечал.

Старшина крикнул Жуку, и Жук повернул пулемёт. Сразу. Не глянул ни на Рябухина, ни на ротного. Месяц назад Жук на любое слово Климова сначала смотрел на Рябухина. Рябухин кивал или не кивал. Этого никто не замечал, кроме Громова, а Громов замечал всё, потому что так его учили.

И пары. Бойцы сидели в щелях и не вставали, пока танк не прошёл мимо. Громов знал, чего это стоит. Про вчерашний бой у соседей старшина доложил: двое выскочили раньше времени и легли там же, у бруствера. Сегодня никто не выскочил.

Где старшина этому научился, Громов не знал. Мотокружок Осоавиахима объяснял мотоцикл и ничего больше. Может, на каких-то курсах. Может, старшина читал больше, чем показывал. Громов перебрал варианты и решил, что ему это не нужно. Человек не обязан рассказывать ротному всё. Ротному нужно, чтобы танк горел у насыпи. Танк горел.

Громов поймал себя на том, что тянется к вороту. Застёгивать больше нечего. Громов поправил ремень.

По ходу сообщения, пригнувшись, бежал Чижов. Остановился, отдышался и выпалил. Голос на этот раз был свой, без всякой ротной интонации, и срывался на каждом слове:

— Соседа смяли, товарищ лейтенант. Танки прошли к Масловичам. Приказ полка: отход на рубеж Паперня — Караси. К полуночи. Пятая рота прикрывает батальон, уходит последней.

— Понял. Повтори.

Чижов повторил. Слово в слово, только тише.

— Беги к комбату. Скажи: пятая поняла.

Чижов убежал. Громов развернул свою затёртую на сгибах карту. Паперня лежала километрах в семи позади. Караси левее. Между ними ровное поле и одна дорога. Немцы на этой дороге окажутся к утру, если не раньше.

Старшина подошёл сам, без вызова. Один рукав гимнастёрки был в крови — чужой, судя по тому, как свободно он двигал рукой.

— Отходим, — сообщил Громов. — Паперня — Караси. Мы последние.

Старшина кивнул. Посмотрел на насыпь, на поле, на темнеющую дорогу. Открыл рот.

— Взводы снимаются по одному, — не дал ему сказать Громов. — Сначала третий, потом первый. Второй держит, пока те не уйдут. Жук с пулемётом остаётся на насыпи последним, десять минут. Потом догоняет. Рябухин с ним.

Старшина закрыл рот. Громов отметил это с удовольствием, которого тут же устыдился. Мальчишество.

— Раненых много?

— Шестеро. Двое тяжёлых. Один в живот.

— Кто дойдёт — с ротой. Остальных — к Бурову, он их в медпункт. Раненного в живот везите сами, на вашем трофее. В коляске хоть лежать можно. Второго тяжёлого — на повозку. Медпункт батальона в Паперне, у конторы. Сдадите и найдёте нас у Карасей, на развилке.

— Есть.

Старшина повернулся уходить. Громов хотел спросить его ещё про дорогу. Ровное поле, одна дорога, ночь короткая. Что бы старшина сделал на его месте? Вопрос сложился целиком. Громов его не задал. Командир роты здесь он.

— Климов.

Старшина обернулся.

— Пары хорошо сработали, — похвалил Громов.

И сам удивился.

— Долгов бросал, — ответил старшина. — Шилов докинул.

И ушёл в темноту.

* * *

Одного легкораненого Мохов отправил со взводом: идти тот мог. Остальных троих принял Буров.

Мотоцикл завёлся со второго раза. Раненного в живот положили в коляску на плащ-палатку. Звали его Сидорчук, фамилию Климову подсказал санинструктор Мохов. Сидорчук молчал, только дышал коротко и часто. Лопоухий сел позади Климова и вцепился здоровой рукой ему в ремень.

— Держись крепко. Упадёшь — останешься, я не замечу.

— Не упаду, — пообещал лопоухий.

Фамилия его Тихонов, это Климов тоже узнал от Мохова.

Фару Климов не включал. Ночь в конце июня короткая и серая, дорогу видно и так. Дорога уходила к Паперне, и по ней уже ехало всё, что могло ехать. Повозки, лошади в мыле, пушка на конной тяге, санитарная двуколка, люди пешком. Над колонной стояла пыль, белая даже ночью.

Климов вёл обочиной, на первой передаче. Мотоцикл подбрасывало. Сидорчук в коляске стонал на каждой кочке, и Климов старался кочки угадывать. Не всегда получалось.

У одной повозки ездовой обернулся на звук мотора, увидел силуэт и заорал:

— Немцы!

Несколько человек кинулись с дороги в рожь.

— Свои! — гаркнул Климов. — Свои, мать вашу! Трофейный!

Из ржи выругались. Ездовой хлопнул вожжами и сказал что-то неласковое про трофейщиков, которые пугают честных людей. Климов не стал спорить — в чём-то ездовой был прав.

Паперня встретила темнотой и собачьим лаем. Контору нашли по фонарю. У крыльца висела «летучая мышь» с низко опущенным фитилём. На крыльце и на траве у крыльца лежали люди. Много. Пахло карболкой, кровью и махоркой.

Климов заглушил мотор. Из дверей вышла женщина в гимнастёрке с закатанными рукавами. Рослая, широкая в плечах, волосы под пилоткой убраны. Огляделась и сразу пошла к коляске.

— Что у вас?

Голос низкий, спокойный. Таким голосом хорошо говорить с лошадьми и с ранеными.

— Живот, — сказал Климов. — Осколок. Часа два назад.

Женщина наклонилась над Сидорчуком, отвернула край плащ-палатки, посмотрела. Секунд десять, не больше.

— Кравец!

Из конторы выбежал санитар. Женщина показала на Сидорчука:

— Этого на стол. Первым.

Сидорчука унесли. Женщина повернулась к лопоухому, взяла его руку и повертела под фонарём.

— Кто перевязывал?

— Я, — сказал Климов.

— Туго. — Она ослабила виток. — Но правильно. Посидите тут, боец, вас позже.

Тихонов сел на крыльцо, бледный, и привалился к перилам.

Женщина вытерла руки о полотенце, висевшее на гвозде, и только теперь посмотрела на Климова. Прямо, чуть снизу вверх.

— А у вас что?

— Ничего.

— А ухо?

Ухо. Корка засохшей крови у Климова так и осталась со вчерашнего дня. Умыться он умылся, а про ухо забыл.

— Вчерашнее. Контузия.

— Сядьте.

— Мне в роту, товарищ…

— Военфельдшер Зорина. Сядьте, старшина. Тридцать секунд.

Климов сел на ступеньку рядом с Тихоновым. Зорина сняла фонарь с гвоздя, повернула ему голову к свету. Пальцы у неё оказались сильные, жёсткие, но не грубые. Она осмотрела ухо, потом зрачки, потом заставила проследить глазами за пальцем.

— Звенит?

— Меньше.

— Тошнит?

— Вчера тошнило.

— Голова?

— Гудит.

— Свежей крови не вижу, — сказала Зорина и вернула фонарь на гвоздь. — Но ухо надо толком смотреть, с инструментом. Начнёт кружиться голова или двоиться в глазах — придёте ко мне. Сами. Не дожидаясь, пока принесут.

— Если будет куда прийти.

— Я найду куда, — сказала Зорина таким тоном, что спорить расхотелось.

Тело ничего про неё не сказало. Ни имени, ни тепла, ни занозы. Новый человек. Может, из мобилизованных: ещё неделю назад районная больница, а теперь вот она здесь. На полигоне медики говорили с Климовым тем же тоном. Видимо, это у них не меняется никогда.

Во двор, скрипя, въехала повозка. Лошадь фыркнула, учуяв кровь. Буров слез с передка, не торопясь, и откинул с кузова плащ-палатку.

— Анна Сергеевна, ещё трое. Двое ходячие, третий нет.

— Неси, Федя. Кравец занят.

Буров легко поднял третьего на руки и понёс в контору. Проходя мимо крыльца, глянул на Климова.

— Ехай, Коля, — сказал он. — Я тут при ней. Повезём дальше кого надо.

— Найдёшь нас?

— Я тебя, Коля, где хочешь найду. — Буров кивнул на мотоцикл. — Тебя теперь по запаху бензина искать можно.

Зорина уже стояла на коленях возле кого-то на траве. В сторону Климова она не смотрела. Климов завёл мотор и поехал.

* * *

Роту он нашёл у Карасей к часу ночи. Развилка, старый сад, за садом ров, заросший крапивой. Рота окапывалась вдоль рва. Лопатки стучали, кто-то ругался вполголоса, что под крапивой сплошные корни.

Громов стоял у крайней яблони и смотрел на север. Там небо так толком и не потемнело. Короткая ночь кончалась, не успев начаться.

— Сдали? — спросил Громов, не оборачиваясь.

— Сдал. Сидорчука на стол положили. Тихонов ждёт перевязки.

— Жук! Пришёл?

— Пришёл, — ответил из темноты Кулагин. — И я пришёл. Меня никто не спрашивает, а я тоже пришёл. Диски нёс.

— Тебя, Красавица, и так слышно, — отозвался Жук.

Климов спустился в ров. Долгов окапывался рядом с Шиловым. Копал молча и быстро, длинные руки работали без передышки. Шилов копал медленнее и всё время что-то бормотал.

— Шилов.

— Я, товарищ старшина.

— Докинул.

Шилов перестал копать. Посмотрел на старшину, потом снова воткнул лопатку в землю.

— А вы говорили, — фыркнул он. — «Посмотрим». Вот и посмотрели.

— Вот и посмотрели, — согласился Климов.

Он прошёл дальше вдоль рва. Люди спали прямо в недокопанных окопах, сидя, уронив головы. Кто-то жевал сухарь. Гуревич сидел на краю рва с блокнотом на коленях и ничего не писал. Просто держал блокнот.

С той стороны поля, от дороги, вверх взмыла ракета. Красная.

Климов не знал, какой сигнал она подавала. Но пускали её от дороги, совсем близко.

— Пока летит вверх — падай! — крикнул он.

Долгов лежал уже до того, как Климов закрыл рот.

Ракета повисла над полем и залила его красным. В этом свете рожь перед садом медленно шевелилась.

_____________

Дорогие читатели, если вам нравится история, поставьте, пожалуйста, лайк. Авторам приятно получать обратную связь.