Глава 7

Немцы молча ползли через рожь. Ракета погасла, и шевеление в колосьях пропало вместе с ней. Потом с поля по саду ударили короткими очередями сразу три автомата. С яблонь посыпались листья и зелёные яблоки.

— Не отвечать! — рявкнул Громов. — Ждать!

Климов лежал на краю рва рядом с Жуком. Жук ждал. Руки спокойно лежали на пулемёте, указательный палец — снаружи спусковой скобы.

Вторая ракета. Белая. Поле залило светом, и Климов увидел их. Метрах в шестидесяти, редкой цепью, серые спины между колосьями. Ближние уже поднимались для броска.

— Огонь!

Ров затрещал. Жук дал длинную очередь, потом короткую, потом снова длинную. Серые фигуры попадали. Не все от пуль — большинство просто легли. Ракета догорела, и снова стало темно.

Дальше пошло по кругу. Ракета, огонь, темнота. Немцы подбирались, их прижимали, они отползали и подбирались снова. Между ракетами Климов перебегал вдоль рва. Подносил патроны, проверял, кто живой, переставлял людей. Его самого учили этому по учебникам и схемам, а он учил других на полигоне. Ночью без света оно выглядело иначе — свои и чужие на одно лицо, как он говорил часовому.

Около трёх Кулагин крикнул, что кончаются снаряжённые диски. Климов подхватил два запасных, уже набитых патронами, и пополз к пулемёту. Где-то справа хлопнула граната. Что-то горячее чиркнуло по левому предплечью, выше запястья. Климов дополз, передал диски и только тогда посмотрел.

Пуля или осколок вспороли рукав и кожу под ним. Длинная, неглубокая борозда. Кровь шла, но лениво. Царапина.

Климов достал индивидуальный пакет, перевязал руку, придерживая конец бинта зубами. Опустил рукав. Никто не видел. Говорить было некому и незачем.

К рассвету немцы отошли. Без суеты, как на хуторе. Последняя ракета, зелёная, ушла вверх уже далеко за полем. Над рожью поднималось солнце, и в его свете Климов увидел остатки атаки — десяток тел, рюкзак, разбитый автомат…

Мохов доложил о двух раненых. Свою царапину Климов в счёт не поставил. Убитых не оказалось. Для такой ночи почти чудо.

— Красавица, — окликнул Жук, отваливаясь от пулемёта. — Ты сколько дисков набил?

— Восемь.

Жук усмехнулся:

— А я сколько выпустил?

— Девять. — Кулагин тут же нашёлся: — Один ты мне должен.

— Я тебе всю жизнь должен, — согласился Жук и закрыл глаза.

* * *

Днём пришёл приказ отходить за Волму.

Чижов передал его голосом Громова, и Громов это вытерпел. Полку предстоял ночной марш, километров тридцать на юго-восток. Триста пятьдесят пятый прикрывал отход дивизии слева. Пятая рота прикрывала батальон с левого фланга. Значит, всё, что придёт с левого фланга, придёт к ним первым.

До вечера сидели в лесу у Карасей, под соснами. Днём над дорогами висели самолёты. Они ходили парами, низко, неторопливо, и стреляли по всему, что двигалось. На открытые участки днём старались не выходить. Пахло нагретой смолой. Люди спали вповалку, накрывшись ветками.

Климов тоже попробовал поспать и не смог. Рука ныла. Он развязал бинт, посмотрел. Края борозды покраснели. Ничего страшного. Наложил новую повязку из запаса санинструктора и снова опустил рукав.

Громов позвал его к вечеру. Лейтенант сидел на поваленной сосне с картой на коленях. Нашей, затёртой. Немецкую он берёг и доставал редко.

— Маршрут вот, — Громов провёл карандашом. — Лесом до этой деревни, потом полем к большаку. Большак ведёт к переправе. Нам на большак выходить вот тут, на развилке. Около полуночи.

Климов посмотрел на развилку. Большак шёл к ней с севера. С севера, где немцы.

— Товарищ лейтенант, разрешите сначала самому до развилки доехать. Пока светло. Посмотрю, что там на большаке.

Громов поднял на него глаза.

— Один?

— С Долговым. Большак с севера идёт. Если немцы по нему едут, они там будут раньше нас. Лучше узнать сейчас, чем в полночь.

Громов посмотрел на развилку, потом на старшину. Застегнул планшет.

— Час, — решил он. — Не вернётесь через час — рота выходит без вас.

— Есть.

* * *

Мотоцикл шёл по лесной дороге легко, на второй передаче. Долгов сидел в коляске, обхватив винтовку, и вертел головой. Каска у него съехала на затылок. Климов кивнул на неё. Долгов поправил каску и снова принялся смотреть по сторонам.

Лес кончился. Дальше поле, за ним деревня, двадцать дворов вдоль одной улицы. Пустая. Ни дыма, ни собак, ни людей. Ставни закрыты, у одного двора брошена телега с задранными оглоблями. Климов проехал деревню на малом газу. Долгов держал винтовку у плеча и смотрел на окна.

За деревней дорога пошла в гору. На макушке холма стояла часовня, белёная, с покосившимся крестом. Климов заглушил мотор под склоном, не доезжая до гребня.

— Дальше пешком. Винтовку возьми.

Они поднялись к часовне, пригибаясь, и легли в траву у её стены.

Сверху было видно обе дороги. Внизу, километрах в двух, развилка. Там их дорога сходилась с большаком, шедшим с севера. Большак огибал подножие холма и тянулся дальше через поля. На ближнем его участке, метрах в восьмистах от часовни, клубилась пыль.

Климов прищурился и пожалел об отсутствии бинокля.

— Мишка. Ты глазастый. Что там?

Долгов смотрел долго, приоткрыв рот.

— Мотоциклы, товарищ старшина. Впереди. Штук пять. Потом что-то большое. С колёсами спереди и гусеницами сзади. Три. Нет, четыре. Потом машины. Много.

Полугусеничные бронетранспортёры. Похоже, двести пятьдесят первые, отметил Климов про себя. Из той же книжки, что и чешские танки. Книжки, оказывается, врали меньше, чем он думал. Пехоту с этого расстояния не разглядеть.

— Быстро идут?

Долгов подумал.

— Не быстро. Как лошадь рысью.

Километров пятнадцать-двадцать в час. До развилки им оставалось около трёх километров по дороге. Минут десять-пятнадцать, если не остановятся. Рота выйдет туда около полуночи, а немцы могут занять развилку ещё засветло. Выставят охранение — и всё. Перекрёсток посреди чистого поля, лучше места не придумаешь.

Климов вдруг очень ясно увидел, как всё будет: колонна в темноте выходит на большак, рота растянута, повозки, раненые, Буров с лошадью. Тишина. Потом ракета. Четыре бронетранспортёра с пулемётами из темноты, в упор.

Климов отогнал картинку.

— Уходим.

Обратно Климов гнал на третьей передаче. По деревне проскочил, не сбавляя. На лесной дороге мотоцикл подбрасывало так, что Долгов держался за борт коляски обеими руками и молчал. Ветки хлестали по каскам.

Громов стоял у поваленной сосны. Рота уже строилась.

— Сорок минут, — сказал Громов, глядя на часы. — Ну?

— К развилке уже должны подойти немцы. Мотоциклисты и четыре бронетранспортёра. Когда мы их заметили, до неё оставалось километра три. Идут с севера по большаку. За ними машины.

— Сами видели?

— Колонну видели оба. Бронетранспортёры Долгов разглядел. Я только силуэты.

Громов развернул карту. Смотрел недолго.

— Развилку обходим, — решил он. — Вот здесь, по лесу, есть просека. Выходит на большак километрах в трёх южнее. По просеке и без повозок тяжело. С повозками ещё тяжелее. Но пройдём.

— Пройдём, — согласился Климов.

— Чижов! — Громов поднял голову. — К комбату. Бегом. К развилке подходит немецкая колонна, с бронёй. Пятая обходит лесом, через просеку. Пусть батальон тоже не выходит на развилку.

Чижов исчез в соснах. Громов поправил воротник.

— Рота, за мной. Без разговоров. Курить запрещаю.

* * *

Шли всю ночь.

Просека заросла молодым березняком по пояс. Повозки цеплялись колёсами за пни, лошади храпели. Буров вёл свою гнедую под уздцы и всю дорогу тихо и ласково что-то ей говорил. Климов не разбирал слов. Похоже, лошадь разбирала.

Мотоцикл толкали вчетвером. По просеке он не шёл, проваливался в мох. Шилов толкал и ругался шёпотом.

— Товарищ старшина. Может, бросим его, а? Немцам на радость.

— Не бросим.

— Он же нас всех угробит. Мы на нём грыжу наживём.

— Наживёшь грыжу — Зорина тебя к хирургу отправит.

— Кто такая Зорина?

— Заработаешь грыжу — познакомишься.

Около полуночи, когда просека вышла к оврагу, с севера донеслась стрельба. Далёкая, частая. Пулемёты. Потом взрывы, глухо, один за другим. Над лесом, километрах в трёх, поднялось зарево.

Рота остановилась, не дожидаясь команды. Все смотрели в ту сторону.

Похоже, горело на развилке. Если так, кто-то там всё-таки вышел на большак. Обоз соседнего полка или отставшие — Климов не знал. За деревьями ничего не разглядеть.

— Пошли, — негромко скомандовал Громов. — Не стоять.

Рота пошла дальше.

Климов шёл в хвосте колонны и смотрел, кто отстаёт. Отставали почти все. Громов велел делать через каждый час по десять минут привала. Климов следил, чтобы на остановках подтягивались отставшие. На привале люди падали там, где стояли, и засыпали раньше, чем касались земли. Климов шёл вдоль лежащих и заставлял тех, кто жаловался на ноги, проверить портянки.

— Разуйся. Перемотай. Сухой стороной к пятке.

— Товарищ старшина, мне бы так полежать…

— Сотрёшь ногу — дальше не пойдёшь. Дальше не пойдёшь — останешься. Перемотай.

Перематывали. Ругались, но перематывали. Кто-то пустил по цепи, что старшина знает какой-то особый способ мотать портянки, от которого ноги вообще не устают. Кулагин уже к рассвету сочинил историю, что этот способ старшина подсмотрел у пленного японского генерала на Халхин-Голе. Генерал ходил пешком от Монголии до Читы и ни разу не стёр ноги.

— Брешешь, — фыркнул Жук.

— Сам видел, — заявил Кулагин.

— Ты? На Халхин-Голе?

— Ну не сам. Мне рассказывал парикмахер, который брил того генерала.

Жук вздохнул так, что вздох услышала вся колонна.

Рука у Климова горела. К рассвету бинт присох и тянул кожу. Климов не трогал. Трогать было некогда.

* * *

Санитарная повозка батальона нагнала роту на рассвете, у опушки, когда до Волмы оставалось километров пять. Она шла следом за ротным обозом и отстала на просеке. С ней шли ходячие раненые и Зорина.

Анна Сергеевна шла пешком рядом с повозкой третью ночь подряд. Ноги давно перестали болеть и просто гудели. За ночь умер один из третьей роты. Сидорчук из пятой, раненный в живот, лежал на повозке живой, с серым лицом. Шансов она ему давала половину. Половина на войне и с такой раной — это много.

На опушке пятая рота повалилась в траву отдыхать. Зорина прошла вдоль лежащих. Смотрела на ноги, на повязки, на лица. Ходила быстро и молча, как привыкла в районной больнице. Не спрашивала, как дела — видела сама.

Старшина пятой роты сидел под сосной и разговаривал с сержантом, у которого была обожжена щека. Вернее, говорил старшина. Сержант слушал и курил, глядя в сторону.

Климов. Сутки назад привёз раненого на трофейном мотоцикле и сидел на её крыльце, пока она смотрела ему ухо. Терпеливо сидел. Старшины так не сидят. Старшины, которых она видела за неделю войны, отмахивались, ворчали, говорили «некогда, доктор» и уходили. Этот сел, когда велели, и отвечал на вопросы.

Зорина остановилась неподалёку и посмотрела на него внимательнее.

Левую руку старшина держал как-то бережно. Не прижимал к себе, но и не давал ей ничего касаться. Рукав на предплечье потемнел и задубел. Пот так рукав не красит.

— Старшина, — позвала она.

Старшина поднял голову.

— Товарищ военфельдшер.

— Рукав закатайте.

Старшина помедлил. Совсем чуть-чуть. Но она заметила.

— Ерунда, товарищ военфельдшер. Царапина.

— Тем более закатайте. Если ерунда, мне на неё тридцать секунд.

Сержант со щекой перестал курить и повернул голову. Климов вздохнул и закатал рукав.

Бинт присох к коже. Под бинтом виднелась кровь, бурая, засохшая. По краям повязки кожа покраснела и припухла.

Зорина присела рядом и молча стала размачивать бинт кипячёной водой из своей фляги. Снимала медленно, по краю. Старшина не дёрнулся ни разу.

Борозда длиной с ладонь, неглубокая. Края воспалились. Ещё сутки в такой жаре, в поту, под грязным рукавом — могло и нагноиться. А там как повезёт.

— Когда? — спросила она.

— Вчера под утро. У Карасей.

— Почему не пришли к санинструктору?

— Некогда было.

— А теперь есть когда?

Старшина смутился:

— Виноват.

Зорина достала из сумки флакон, смочила марлю и обработала кожу вокруг раны. Старшина втянул воздух сквозь зубы, но рукой не дёрнул.

— Слушайте меня, старшина, — сказала она низко и негромко. — Я ещё в больнице таких царапин насмотрелась. Сначала «ерунда», а потом лихорадка и хирург. Вы мне нужны с двумя руками. И роте своей вы нужны с двумя руками. Ещё раз спрячете, я с вас гимнастёрку сниму прилюдно. Целиком. И при всей роте осмотрю. Вы меня поняли?

Сержант со щекой отвернулся. Плечи у него подозрительно вздрогнули.

— Понял, товарищ военфельдшер, — кивнул Климов. — Правильно ругаете.

Зорина подняла на него глаза. Ругать она умела и ругала часто. Ей обычно отвечали обидой, руганью или молчанием. «Правильно ругаете» ей не отвечал никто.

— Это что, старшина, вы шутите?

— Нет. Правильно ругаете. Я бы своих так же.

Она перевязала руку заново, чисто и аккуратно, и закрепила бинт булавкой.

— Завтра утром ко мне. Где бы я ни была.

— Есть.

Зорина поднялась. Сзади, за её плечом, кто-то кашлянул.

Она обернулась. Перед ней стоял высоченный боец, красивый, как с плаката. Умытый, хотя всю ночь шёл по лесу. Каска под мышкой, волосы приглажены ладонью.

— Товарищ военфельдшер, — сказал он проникновенно. — Разрешите обратиться. У меня тоже рана.

— Где?

— На сердце, товарищ военфельдшер. Как вас увидел. Сквозная.

Неподалёку под сосной лежал жилистый ефрейтор с ручным пулемётом. Глаза он закрыл, но Зорина могла поклясться, что ефрейтор не спит.

— Фамилия? — спросила она.

— Кулагин. Виктор. Двадцать один год, не женат, характер золотой.

— Сердце, Кулагин, не по моей части, — сказала Зорина. — Это к политруку.

— А если я к вам по ногам? Ноги у меня стёртые.

— Покажите.

Кулагин растерялся. Ноги, видимо, стёрты не были. Он помялся, стащил один сапог и размотал портянку. Кожа на пятке была целая.

— Красавица, — сказал ефрейтор, не открывая глаз. — Ты портянки сначала постирай. А то товарищ военфельдшер в обморок упадёт. И ни тебе ухаживаний, ни мне второго номера.

Вокруг захохотали. Кулагин покраснел до корней приглаженных волос, но не отступил.

— Это Жук, товарищ военфельдшер, — сказал он с достоинством. — Он мне завидует. У него с женщинами не выходит. Только с пулемётом.

— С пулемётом надёжней, — гоготнул Жук.

Зорина, сама того не желая, улыбнулась. Первый раз за неделю. Улыбнулась и тут же рассердилась на себя за это.

— Обувайтесь, Кулагин. Нога цела. Сердце оставьте политруку. Свободны.

Она развернулась и пошла дальше вдоль лежащих. Шла и чувствовала спиной, что Кулагин смотрит ей вслед. И что ефрейтор с пулемётом тоже смотрит. Только на Кулагина.

У ротной повозки её ждал Буров. Он сидел на передке и держал вожжи.

— Как он? — спросил Буров, кивнув на старшину.

— Жить будет. Если не дурак.

Буров подумал.

— Он, Анна Сергеевна, не дурак. Он упрямый. Это другое.

Зорина посмотрела назад, под сосну. Старшина уже стоял и что-то объяснял лейтенанту, показывая перевязанной рукой на юг, туда, где за лесом должна была быть река.

С запада, низко над соснами, донёсся гул моторов. Много. Ровный, тяжёлый, нарастающий.

Старшина задрал голову и крикнул что-то на всю опушку. Рота разом бросилась в лес.