Глава 8

— Воздух!

Климов упал под корни сосны. Рядом, ломая папоротник, валились другие. Гул накрыл опушку, тяжёлый и ровный, с веток посыпалась хвоя.

Самолёты прошли низко, тройками. Двухмоторные, серые снизу, с чёрными крестами на крыльях. Климов насчитал девять. По опушке немцы не ударили. Ушли на юг, к реке.

Через минуту за лесом загрохотало. Земля под животом вздрагивала раз за разом, долго и ровно. Потом стихло. Над лесом поднялся серый столб дыма и повис в безветрии.

— Переправу бомбят, — сказал Громов. Поднялся, отряхнул колени, поправил ворот. — Могут вернуться. Рота, шаг прибавить. Надо успеть на тот берег.

Немцы ушли. Надолго ли — Климов проверять не собирался.

К реке вышли примерно через час. Деревянный мост на сваях, метров шестьдесят, стоял целый. Бомбы легли на подъезд с этой стороны. Дорогу перед мостом перепахало воронками. В кювете лежали перевёрнутые повозки, рядом в постромках бились две лошади. Третья уже не билась. Горела полуторка, и над ней дрожал горячий воздух.

Гнедая у Бурова встала и захрапела. Буров снял пилотку и прикрыл лошади глаза. Сказал что-то в ухо. Лошадь постояла, переступила и пошла. Буров вёл её мимо воронок и пилотку не убирал.

Бойцы перебежали мост повзводно. Следом провели повозки и перекатили мотоцикл. Настил гудел под ногами. Внизу текла Волма, неширокая, бурая, с медленными водоворотами у свай. Под последним пролётом, по пояс в воде, возились сапёры. Крепили к сваям ящики, тянули провод на берег.

Провод уходил в кусты. Там на патронном ящике сидел худой лейтенант с сапёрными эмблемами и курил. Перед ним стояла подрывная машинка.

— Ваши ещё есть? — спросил он Громова.

— Из нашего батальона — последние. За нами ещё арьергард восемьдесят пятого полка.

— Их дождёмся. Потом уже немцы. — Сапёр посмотрел на мост, потом на машинку. — Редин. Если что, я тут. До последнего.

— До последнего чего? — встрял Кулагин.

— Танка, — объяснил Редин и затянулся.

* * *

Позицию роте дали на правом фланге полка. Пологий склон над рекой, правее моста, у воды ивняк. За склоном поле, за полем деревня. Реку видно километра на два: вверх до изгиба, вниз до плёса с песчаной отмелью.

Климов прошёл по склону и посмотрел на реку. Потом на отмель. Потом снова на мост.

— Товарищ лейтенант. Второй взвод бы ниже. К ивняку у отмели.

— Почему?

— Мост будут брать в лоб. Но не только мост. У отмели мелко, берег пологий. Если у них лодки, спускать будут там.

Громов глянул на отмель.

— Рябухин. Второй взвод — туда.

Рябухин тоже посмотрел на отмель. Кивнул и повёл людей вниз.

Окапывались до восьми. Потом Климов показал Громову край поля позади склона. Лейтенант кивнул. Климов велел копать ещё.

— Запасные. Метров на сто назад, по краю поля. Неглубоко, хоть по колено.

— Товарищ старшина, — простонал Шилов. — Мы одни-то еле вырыли. Ночь не спали.

— Первые вы выкопали немцам. Вторые себе.

— Это как?

— Увидишь.

Шилов посмотрел на старшину, на поле, на лопатку. Плюнул на ладони и пошёл копать. Ворчал художественно, на всю роту, но копал.

К половине девятого пришла кухня. Повар Пахомов, обиженный на весь свет, раздавал кашу полными черпаками и косился на старшину. Климов промолчал. Немцы пока не лезли. Пусть люди поедят.

Кулагин сидел на бруствере с котелком и рассказывал. Вокруг собралось полвзвода.

— …и она мне улыбнулась. Сам видел. Вот так. — Кулагин показал, как. Вышло неубедительно. — Значит, есть надежда.

— Она Бурову тоже улыбалась, — сказал Жук. — За лошадь.

— Бурову за лошадь, а мне за характер.

— У Бурова хоть лошадь есть. А у тебя что?

Круглолицый боец из первого взвода, Рыжов, захохотал с полным ртом. Каша пошла не в то горло. Рыжов побагровел, выпучил глаза и закашлялся. Жук отобрал у него котелок. Рыжов согнулся, прокашлялся, выплюнул кашу на траву и вытер слёзы.

— Ешь молча, — посоветовал Жук. — Смеяться потом будешь.

— Так смешно же, — просипел Рыжов.

— Потом.

* * *

Около девяти из-за изгиба реки на дороге показались мотоциклы.

Немцы пытались проскочить переправу с ходу. Пять мотоциклов быстро шли к мосту, за ними два грузовика с пехотой. Слева загрохотала наша батарея. Головной мотоцикл всё же въехал на настил. Жук выбил водителя из седла короткой очередью. Головной мотоцикл развернуло поперёк моста. Второй врезался в него. Грузовики встали на подъезде, пехота посыпалась в кюветы. Ровно туда, где утренние бомбы оставили воронки. Теперь воронки служили немцам укрытием.

Пехота пробовала подняться дважды. Дважды ложилась. Через сорок минут немцы отошли за поворот, оставив десяток своих лежать. На мосту остались два мотоцикла. Один горел.

* * *

Около одиннадцати на дороге показались танки. Пять. За ними, растянувшись, шла пехота.

Головной танк выполз на подъезд, развернул башню и выстрелил по склону. Потом пошёл к мосту. Упёрся в горелые мотоциклы на настиле и спихнул их в воду. Въехал на мост.

Климов посмотрел на кусты, где сидел Редин. Кусты не шевелились.

Танк прошёл треть моста. Половину. Настил под ним прогибался и скрипел. Остальные танки вытянулись за ним по узкой дамбе. Пехота подтянулась к реке.

Взрыв ударил под серединой моста. Настил подбросило вверх вместе с танком. Пролёт переломился. Танк завалился набок и рухнул в Волму вместе с брёвнами, задрав гусеницу к небу. Вода вскипела. Среди обломков торчала часть борта, по течению поплыли щепки и масляные разводы.

Над рекой повисла тишина. Даже немцы не стреляли.

Потом второй танк дал задний ход и упёрся в шедший следом. Слева ударила наша артиллерия. Замыкающий танк вспыхнул, заперев остальным путь назад. Люди полезли из люков. Пехота залегла по кюветам. Рота ударила со склона, и немцы начали отползать, прикрывая друг друга. Пушки били по застрявшим на дамбе машинам, пока те не замолчали. Через полчаса у подъезда к мосту никто уже не двигался. Стояли подбитые танки и брошенные грузовики.

Про этот мост Климов когда-то читал. Одна строчка в мемуарах комдива: сапёр взорвал мост вместе с танком. Фамилию сапёра он тогда не запомнил.

Теперь запомнил.

Редин вылез из кустов, отряхнул колени и закурил. Руки у него не дрожали.

— До последнего танка, — сказал Кулагин с уважением.

— Последние ещё будут, — кивнул Редин на тот берег. — А этот так… — Он махнул рукой.

* * *

Около полудня над рекой появился самолёт. Один, высоко. Медленный, с крылом над кабиной. Ходил кругами над мостом, над склоном, над полем. Не стрелял и не бомбил. Смотрел.

Климов задрал голову, прикрыв глаза ладонью:

— Рама. Сейчас начнётся.

Кулагин тоже задрал голову.

— Какая ж это рама, товарищ старшина? Это костыль. Вон, ноги торчат.

Климов посмотрел ещё раз. Один фюзеляж, неубирающиеся стойки шасси. У рамы две хвостовые балки, перепутать трудно. А этот — костыль. Прокололся на ровном месте.

— На сборах так называли, — привычно свалил странность Климов.

— Это на каких сборах самолёты рамами зовут? Где окна стеклят?

— Где много болтают.

Климов побежал к Громову. Лейтенант уже стоял в окопе и смотрел на самолёт в бинокль.

— Корректировщик, товарищ лейтенант. Если нашу позицию засёк, скоро по нам ударят. Разрешите увести людей в запасные.

Громов опустил бинокль. Посмотрел на окопы, потом на поле позади.

— Уводите. Наблюдателей двоих оставить. В щелях у воды.

Артиллерия ударила через двадцать минут. Снаряды легли по склону, точно по первой линии, и пошли вдоль неё, раз за разом. Склон затянуло дымом и пылью. До запасных тоже долетали осколки. Бойцы вжимались в землю, но главные разрывы оставались впереди.

Кулагин лежал в неглубокой канавке рядом с Жуком и смотрел, как перепахивает их окопы.

— Немцам, значит, — задумчиво протянул он. — Понял.

— Ты, Красавица, с первого раза ничего не понимаешь, — подколол Жук. — С десятого — пожалуйста.

Через полчаса огонь оборвался. Наблюдатель у воды махнул рукой: на том берегу шевелились немцы. Громов дал команду возвращаться. Климов вскочил первым.

— На старые! Бегом!

* * *

Около трёх из-за реки заработали миномёты. Мины падали по склону и в воду, поднимая белые фонтаны. Потом пошли дымовые. Густой дым поплыл над рекой вниз по течению, к плёсу.

— Жук! — крикнул Климов. — К Рябухину, на отмель!

Жук уже бежал, пригибаясь, с пулемётом на плече. Кулагин гремел дисками следом.

Внизу у ивняка застучали винтовки, потом пулемёт Жука. Из дыма выплывали низкие, серые резиновые лодки, по пять-шесть человек в каждой. Гребли быстро и молча. Рябухин открыл огонь, когда лодки вышли из дыма на середине реки. Первая лодка осела и закружилась на течении. Вторая перевернулась. Третья ткнулась в отмель, немцы выпрыгнули в воду по колено. До берега добежали двое. В ивняке их встретил Рябухин со своими.

Короткая стрельба, удары, крик. Потом тишина.

Громов отправил Чижова к Рябухину с приказом: держать отмель до темноты. Чижов, низко пригибаясь и петляя, побежал через луг. Немцы с того берега заметили его на середине. Мина легла совсем рядом. Чижов кувыркнулся, сел, попробовал встать и снова сел.

Ближе всех оказался Климов. Пополз к нему по лугу, вжимаясь в траву. Над головой с того берега дважды прошла очередь.

Чижов сидел и держался за бедро. Между пальцами текло тёмное.

— Ложись, — сказал Климов и повалил его на бок.

Кровь шла непрерывно и быстро пропитывала штанину. Климов прижал рану перевязочным пакетом. Не помогало. Тогда он стянул с Чижова ремень и затянул выше раны. Кровь перестала сочиться сквозь повязку. Климов достал из нагрудного кармана огрызок карандаша и клочок бумаги. Записал время, сунул бумажку под ремень.

— Это зачем? — Чижов смотрел на него круглыми глазами.

— Чтобы врач знал, когда затянули.

— Товарищ старшина, а приказ? Рябухину?

— Передам.

— Вы не так передадите. — Чижов вдруг вытянул шею, и из него полез сухой, ровный голос ротного: — «Рябухину. Держать отмель до темноты. Без суеты». Вот так надо.

— Учту, — сказал Климов. — Лежи тихо. Сейчас вытащу.

Климов волоком дотащил Чижова до окопа, за воротник гимнастёрки. Чижов всю дорогу ругался. Голосом ротного, но такими словами, которых от ротного никогда не слышали.

В окопе Рыжов сидел на дне и держался за плечо. Рукав набух кровью — мина ударила в бруствер.

— Кашу так и не доел, — пожаловался он.

Мохов занялся ранеными. Климов доложил Громову, что Чижов не дошёл. Второго связного ротный отправил по оврагу. Тем же оврагом подогнал повозку Буров. Чижова уложили на солому. Рыжов залез сам, держа руку на весу.

— Дядя Федя, гони, — поторопил Чижов голосом ротного.

— Гнать будешь у себя на свадьбе, капитан херов, — ответил Буров и тронул вожжи.

* * *

Повозку Буров вёл оврагом, не торопясь. Бледный Чижов лежал на соломе и говорил не переставая. Про то, как бежал. Про мину. Про то, как старшина тащил его за шиворот. Рыжов сидел на краю, держался здоровой рукой за борт и молчал. На кочках ругался.

— Ты, Сеня, помолчи, — посоветовал Буров. — Кровь гоняешь.

— Не могу я молчать, дядя Федя. Меня ж первый раз.

— Ну, говори тогда. Только тише.

Буров слушал вполуха. Думал про Кольку.

Сосновка и Выселки стоят через речку. Колька мальцом бегал за Буровым в ночь, коней пасти. Потом вырос, ушёл в армию, остался на сверхсрочную. Домой приезжал редко. А три года назад не приехал совсем. Тогда, когда приехать было надо. Буров про это помнил и вслух не говорил. Не его дело.

После того Колька и засох. С людьми через губу, язык как бритва. В роте его боялись и не любили, и Колька, похоже, сам того хотел.

А теперь другой. Тихий, говорит мало, делает много. Людей не дёргает. Чижова вон из-под мин вытащил. Прежний тоже вытащил бы, трусом Колька никогда не ходил. Только потом обложил бы: зачем по лугу дураком бегал.

И письма. Мамкины письма Колька раньше держал на дне мешка, под котелком. Буров сам видел, как прятал. А теперь носит в нагрудном кармане. У сердца.

Смерть рядом прошла, рассудил Буров. Засыпало его в воронке по макушку. Полежал в земле — и встал другим. Бывает. У них в Выселках деда Митрофана молнией в поле положило — так дед завязал и потом сорок лет в рот ни капли.

Медпункт стоял в сарае на краю деревни. Зорина вышла навстречу, вытирая руки. Глянула на Рыжова, кивнула санитару. Наклонилась над Чижовым и сразу нашла бумажку под ремнём.

— Это кто писал?

— Старшина, — гордо сказал Чижов. — Он меня с луга тащил.

Зорина повертела бумажку, посмотрела время. Подняла глаза на Бурова.

— Он с рукой ко мне прийти должен. Завтра утром. Напомните ему.

— Если немцы раньше не придут, Анна Сергеевна.

— Всё равно передайте: жду.

— Передам, — сказал Буров.

Придёт Колька, когда немцы кончатся, подумал он, разворачивая лошадь. А немцы, похоже, кончаться не собирались.

* * *

Около пяти прилетели пикировщики. Шесть машин, крылья изломаны книзу, из-под брюха торчат колёса в обтекателях.

— В щели! — закричал Климов.

Первый перевалился на крыло и отвесно пошёл вниз с воем. Вой рос, и рос, и не кончался. Бомба легла у разрушенного моста, подняв столб воды. Второй пошёл следом. Третий.

Гуревич стоял в окопе рядом с Климовым и стрелял. Бойцам выдали бронебойно-зажигательные патроны для стрельбы по самолётам. Политруку досталось двадцать. Он целился в пикировщик, выходящий из пике, и жал на спуск. Пикировщик уходил вверх невредимый. Гуревич передёргивал затвор и стрелял снова.

Климов смотрел не на самолёты. На Гуревича. Перед каждым выстрелом политрук зажмуривался и дёргал спуск всей кистью. Ствол прыгал вниз и вбок. Пули уходили в божий свет.

Пикировщики отбомбились и ушли. На склоне дымились две воронки, кого-то несли к оврагу на плащ-палатке.

Гуревич опустил винтовку и снял очки. Протёр их подолом гимнастёрки.

— Ни одного, — спокойно оценил он свою стрельбу. — Двадцать патронов, а все ушли.

— Вечером поговорим, — ответил Климов.

* * *

Смеркалось. Гуревич сидел на дне окопа и чистил винтовку. Чистил тщательно, по всем правилам, как написано в наставлении.

Климов присел рядом.

— Товарищ политрук, вы, когда стреляете, глаза закрываете.

Гуревич поднял голову.

— Заметно?

— Мне — да. Немцу тоже. По результату.

Гуревич засмеялся, тихо, без обиды.

— Я учитель литературы, старшина. В школе у нас был тир Осоавиахима. Я там журнал заполнял. Стреляли дети.

— Дайте винтовку.

Климов проверил, что винтовка не заряжена, и вынул из кармана стреляную гильзу. Поставил её на ствол, у мушки, донцем вниз. Гильза встала ровно.

— Целитесь. Вон в ту берёзу. Жмёте на спуск медленно, пока не щёлкнет. Гильза должна устоять.

Гуревич прицелился. Щелчок. Гильза свалилась в окоп.

Климов поднял её и поставил снова. Щелчок. Свалилась.

На пятый раз Гуревич опустил винтовку.

— У Пушкина Сильвио стрелял по мухам. Пулями в стену.

— Мух не надо. Пока гильза не устоит, патроны вам ни к чему. Каждый вечер. По полчаса.

— Каждый вечер, — повторил Гуревич. — Хорошо.

Политрук поставил гильзу сам. Прицелился. Щелчок. Гильза качнулась и устояла.

Гуревич смотрел на неё и не дышал.

— Случайно, — хмыкнул Климов.

— Знаю, — улыбнулся Гуревич. — Но приятно.

Климов посмотрел на его рукав. Красная звезда выделялась даже в сумерках.

— И звезду бы спороли, товарищ политрук. По ней снайпер целится первой.

Гуревич перестал улыбаться.

— Им всё равно, что у меня на рукаве, старшина, — ровно ответил он.

Климов понял. Больше он не спорил.

С бруствера тихо позвал Жук:

— Товарищ старшина. Гляньте.

Климов поднялся к нему. Над рекой ещё держался последний свет. У подъезда к взорванному мосту стояли брошенные грузовики. У переднего грузовика, на светлом песке, Климов различил что-то угловатое на сошках. Рядом коробки.

— Пулемёт, — сказал Жук. — Немецкий. Целый, кажись. И ленты.

— Вижу.

— И махорка у них там, небось, — мечтательно добавил из темноты Шилов.

Климов посмотрел на чёрную воду, на тот берег. Ночь короткая. Часа четыре темноты, не больше.

— Шилов, — спросил он. — Плавать умеешь?