Глава 9

— Плаваю лучше, чем вру, — самокритично заявил Шилов.

— Да у нас все всё делают лучше, чем ты врёшь, — фыркнул Климов.

Мужики грохнули со смеху, а старшина спросил:

— Не потонешь?

— Обижаете, товарищ старшина — я на Березине вырос. Под Борисовом. Меня мамка в речке мыла, пока ходить не научился.

— А врать?

— Врать раньше научился. Но плаваю лучше.

Климов посмотрел на него. Шилов весело смотрел в ответ, и глаза у него блестели в темноте.

— Ладно. Пойдёшь.

Громов выслушал старшину в своей щели, при коптилке. Застёгнут был, как всегда. Карта на коленях.

— Немецкий пулемёт — хорошо, — размышлял он. — Немецкий пулемёт без немецких патронов — железо.

— Ленты там же. В коробках.

— Кто пойдёт?

— Я, Долгов, Шилов. И ещё один, носить.

Громов помолчал.

— Старшину роты на тот берег не посылают, Климов. Для этого есть разведка.

— Это не разведка, товарищ лейтенант, а хозяйство. Трофеи по моей части.

Громов поднял на него глаза. Уголок рта дёрнулся.

— Хозяйство, — повторил он. — Ну-ну. Жук прикрывает с этого берега. Светать начнёт около трёх. В три чтобы все были здесь. С хозяйством или без.

— Есть.

Четвёртый нашёлся сам. Когда Климов вернулся к реке, у воды стоял невысокий чернявый боец с усиками и смотрел на тот берег.

— Я пойду, товарищ старшина.

— Зачем?

— Сапоги посмотреть. — Боец кивнул на тот берег, где у грузовиков лежали убитые. — Хочу знать, что немец носит.

— Мкртчян, — вздохнул Кочетов из окопа. — Ты дурной.

— Я сапожник, — сказал Мкртчян с достоинством. — Это другое.

Климов прикинул. Сапожник, руки сильные, лишнего не говорит.

— Пойдёшь. Сапоги не снимать.

Сапожник расстроился.

— А меня? — встрял Кулагин из-за пулемёта. — Я тоже плаваю. Красиво.

— Тебя за версту слышно, — сказал Жук. — Немцы проснутся и спросят, кто тут такой красивый.

— Ты, Кулагин, на этом берегу нужен, — отмахнулся Климов. — Диски.

Кулагин вздохнул и полез в ящик за патронами.

Мкртчян тем временем смотрел на сапоги старшины. Внимательно, со всех сторон.

— Подошва отходит, товарищ старшина. Через неделю каши попросит.

— Почини.

Мкртчян обиделся.

— Все говорят: почини. Никто не говорит: посмотри.

— Так посмотрел уже — вишь, отходит.

До полной темноты оставалось с полчаса. Климов лёг у воды, в ивняке, и стал смотреть на изгиб. Первую ракету немцы пустили, когда за рекой погас последний свет. Часов у Климова не было. Он считал про себя, как учил курсантов считать секунды под огнём: двадцать один, двадцать два. Вторая ракета. Шестьсот с небольшим. Третья. Опять около шестисот.

Пока немцы и тут работали по расписанию. Но Климов на всякий случай выждал ещё одну ракету.

Рядом, за пулемётом, лежали Жук и Шилов. Кулагин ушёл набивать диски. Шилов достал из кармана пачку в зелёной бумаге, те самые сигареты из грузовика под Масловичами. Вытряхнул две. Одну сунул Жуку, не спрашивая. Жук взял, не глядя. Прикурили от одной спички, в ладонях, по очереди. Курили молча, пуская дым в траву.

Климов смотрел на них и не мешал. Шилов болтал со всеми и врал всем. А с Жуком умел молчать. Похоже, только с Жуком.

По ивняку, пригибаясь, спустился Рябухин. Присел рядом, глянул на сигареты.

— Генеральские?

— Генерал прислал, — подтвердил Шилов. — С машиной.

Рябухин протянул руку. Шилов вытряхнул ему сигарету. Рябухин смотрел и ждал. Шилов вздохнул и вытряхнул вторую.

— За что? — спросил Шилов.

— За генеральское здоровье, — заявил Рябухин.

Он сунул обе сигареты за отворот пилотки и ушёл к своим. Шилов посмотрел ему вслед.

— Рябой всё знает, — сказал он. — Про махорку, про генерала. Всегда знал. И ни разу не заложил. Только берёт.

— Справедливо, — решил Климов.

— Справедливо, — согласился Шилов. Помолчал, глядя на тот берег. — Товарищ старшина. А раньше вы бы меня с собой не взяли.

— Раньше ты бы и не пошёл.

Шилов подумал.

— Тоже верно, — решил он и затянулся.

Буров подошёл, когда раздевались. Посмотрел на Климова, на его перевязанную руку.

— Анна Сергеевна велела передать: ждёт. С рукой.

— Утром.

— Ты, Коля, к утру обещал прийти. — Буров покачал головой. — А теперь в реку с ней лезешь.

— Не с ней. С пулемётом.

Буров плюнул и ушёл к лошадям. Спорить он не стал. Буров никогда не спорил, если видел, что без толку.

Зорина бы убила, подумал Климов, закрепляя конец бинта. Хорошо, что Зорина далеко.

* * *

Плыли на куске моста.

Дощатый щит метра полтора на полтора, с уцелевшими брёвнами снизу, Долгов нашёл среди обломков у отмели. Подогнал его к берегу легко и привычно: на сплаве Долгов только этим и занимался. На плот положили винтовки, гранаты и одежду, увязанные в плащ-палатку. Пустого места осталось достаточно для трофеев. Климов решил плыть в исподнем: мокрая гимнастёрка тянет ко дну.

— Немцы ракеты пускают, — инструктировал Климов у воды. — С изгиба, раз в десять минут. Я считал. Ракета погасла — плывём. Если снова пустят — держимся у брёвен, без плеска. Кто зашевелится, того скорее увидят.

— Ясно, — сказал Долгов.

— А если не по расписанию пустят? — спросил Шилов.

— Тогда молись.

— Я неверующий, товарищ старшина. Политрук запретил.

— Тогда ругайся. Только про себя.

Белая ракета взлетела над изгибом реки, повисла и пошла вниз. Погасла.

— Пошли.

Вода оказалась тёплой. Тело ушло в неё целиком, и сразу стало легко. Климов толкал плот с одного конца, Долгов с другого. Шилов и Мкртчян держались за середину и гребли ногами. Течение тянуло вниз, к плёсу. Долгов направлял плот, а остальные подгребали, стараясь держать его поперёк течения.

Повязка на руке намокла. Рана заныла, потом загорелась. Климов стиснул зубы. Сам виноват. Терпи.

На середине реки над изгибом снова взлетела ракета. Раньше, чем ждали. Климов перестал грести. Остальные тоже. Держались у брёвен, едва высунув лица из воды. Плот медленно сносило течением. Свет залил реку, мёртвый и белый. Климов видел каждую щепку на воде, видел мокрое лицо Шилова в метре от себя. Шилов не мигал.

Ракета погасла.

— Пошли, — шепнул Климов.

Ниже сломанных свай из воды торчали край борта и гусеница. Вода вокруг пахла бензином и маслом. Под обломками темнел танк. Что стало с экипажем, Климов не знал.

Берег встретил илом по колено. Выбрались, вытащили плот, развязали плащ-палатку. Оделись молча, на ощупь. Мокрые ноги в сапоги лезли туго.

* * *

У подъезда к мосту стояли два грузовика. Ближний с пробитыми скатами, дальний накренился в кювет. Между ними, в воронках, лежали убитые мотоциклисты. Пахло горелой резиной и бензином.

Климов лёг за бровкой дороги и долго слушал. Тихо. Где-то далеко, за изгибом, переговаривались немцы. Слов не разобрать. Ближе никого не было слышно.

Немцы, похоже, оставили охранение у изгиба, откуда пускали ракеты. До изгиба отсюда метров четыреста. Немцы, судя по всему, решили, что на этот берег русские сейчас не полезут. Русские мост сами взорвали — зачем им сюда?

Про брошенный пулемёт, видно, не подумали.

Сначала Климов сам обошёл оба грузовика. Заглянул в кабины. В ближней пусто, на сиденье фуражка и термос. В дальней водитель, привалился к двери, холодный. Под кузовами никого. Убитые в воронках лежали так, как легли днём.

— Долгов — со мной, — шепнул Климов. — Шилов, Мкртчян — грузовики. Всё, что полезно. Быстро и тихо. Если что — к реке.

Пулемёт стоял у переднего колеса ближнего грузовика, на сошках, стволом к мосту. Возле него лежали двое. Пулемётчик лицом в землю, второй номер на спине, с раскинутыми руками. Похоже, обоих положил Жук ещё в первую атаку. Раненых немцы, видимо, унесли, а этих оставили.

Климов присел у пулемёта. Длинный, с кожухом в дырках. Затвор отведён, из приёмника свисала лента. Климов разрядил оружие и только потом поднял. Тяжёлый. Рядом две металлические коробки с ручками, тяжёлые, полные. За пулемётчиком нашёлся длинный футляр с запасным стволом. Рядом валялась толстая рукавица. Климов подобрал её и сунул за ремень футляра.

— Мишка. Это — твоё. Не урони.

Долгов закинул футляр за спину и бережно принял пулемёт двумя руками.

Мкртчян возился у убитого немца на обочине. Не снимал сапог. Просто сидел над ним на корточках и щупал голенище. Подошву. Каблук.

— Мкртчян.

— Иду, товарищ старшина. — Мкртчян поднялся, всё ещё глядя на сапог. — Хорошие сапоги. Кожа толстая, пропитана. Подковка на каблуке, гвозди в подошве. Сто вёрст пройдёшь — не сносишь. Только голенище короткое. В болото полезет — зачерпнёт.

— У нас болот много.

— Вот, — непонятно чему обрадовался Мкртчян.

— А обмотки лучше, — вдруг сказал Долгов. — В обмотку не зачерпнёшь.

Мкртчян посмотрел на него с жалостью.

— Обмотка, Миша, не обувь. Обмотка — бинт для ноги.

Шилов вылез из кузова дальнего грузовика с вещмешком, набитым до верха. Глаза у него сияли.

— Товарищ старшина, — зашептал он. — Там ящик целый. Табак. Ихний, в банках. И сигареты. И шоколад какой-то в обёртках.

— Сколько взял?

— Сколько влезло. — Шилов похлопал по мешку. — Это ж не ворованное, товарищ старшина. Это трофей. Законный. Первый раз в жизни у меня свой табак. Не генеральский.

— Табак не намочи.

— Обижаете.

Где-то за изгибом, далеко, загудел мотор. Потом ещё один. Гул нарастал.

Климов поднял голову. По дороге от изгиба шёл свет. Узкие полоски, синие, приглушённые. Фары с маскировкой. Машина. Может, две.

Похоже, немцы ехали к мосту.

— К реке, — сказал Климов. — Быстро.

* * *

Долгов шёл первым, с пулемётом на плече. Мкртчян тащил обе коробки. Шилов бежал следом, придерживая мешок. Климов уходил последним, оглядываясь.

Машина остановилась у первого грузовика. Хлопнули двери. Голоса. Потом луч фонарика пошёл по дороге, по воронкам, по телам. Нашёл то место у колеса, где стоял пулемёт. Задержался.

Резкий окрик. Климов знал это слово. Halt. Из книжки, с третьей страницы: «Стой, стрелять буду».

Ракета пошла вверх прямо над дорогой.

— Ложись! — Климов упал в траву у самой воды.

Свет залил берег. В траве обозначились спины — мокрые, тёмные. Немцы у грузовика заметили движение. Ударил автомат. Потом второй.

С нашего берега ответил Жук. Длинной очередью, по фарам. Синий свет погас. Немцы у грузовика залегли.

— К плоту! В воду!

Долгов сдвинул щит с ила и положил на него пулемёт с футляром. Мкртчян пристроил рядом коробки с лентами. Шилов бросил сверху мешок. Толкнули плот и поплыли, держась за края брёвен. Под тяжестью трофеев доски ушли почти вровень с водой.

Ракета погасла. Вторая взлетела почти сразу. С изгиба подключился пулемёт охранения. Очередь легла по воде, вдоль реки, вслепую. Фонтанчики запрыгали цепочкой.

Шилов держался рядом с Климовым. Мешок соскользнул с мокрых досок. Шилов отпустил бревно и ухватил его за лямку. Плот с Долговым и Мкртчяном стал уходить вперёд.

— Брось мешок!

— Щас… — выдохнул Шилов. — Почти…

Очередь с изгиба прошла по воде ещё раз. Ближе.

Шилов дёрнулся и ушёл под воду. Мешок качнулся на поверхности.

Климов нырнул. Нашёл в тёмной воде плечо, ворот гимнастёрки. Вытянул наверх. Шилов не двигался. Голова у него запрокинулась.

Климов поплыл к нашему берегу, держа Шилова за ворот. Раненая рука горела огнём, вода заливала рот. Над головой с шелестом шли пули, Жук с берега бил и бил, не переставая.

До берега оставалось метров пять, когда ноги нашли дно. Климов встал и потащил Шилова волоком, по илу. Навстречу из ивняка выскочили двое и подхватили. Рябухин и кто-то ещё.

Шилова положили на траву за ивняком. Рябухин опустился рядом на колени, потом отодвинулся, пропуская Мохова. Санинструктор расстегнул гимнастёрку, прижался ухом к груди. Поднял голову и ничего не сказал.

Пуля вошла под лопатку. Вышла через грудь. Шилов не дышал. Мохов ещё возился возле него, потом выпрямился и покачал головой. Климов всё смотрел на его руки. Ждал, что тот снова наклонится.

Климов сел на траву рядом. Долго сидел, не шевелясь. Вода стекала с него ручьями. В ухе снова звенело.

С изгиба ещё постреливали, но редко — так, для порядка. Потом перестали.

* * *

Долгов и Мкртчян выбрались ниже по течению. Вдвоём втащили плот на отмель. Пулемёт был мокрый, футляр и коробки залило водой. Мкртчян перетащил их в траву и сел рядом, тяжело дыша.

— Сапоги хорошие, — сказал он в пространство. — Но голенище короткое.

Жук спустился к воде с пулемётом на плече. Посмотрел на трофей, который держал Долгов. Протянул руку. Долгов отдал.

Жук повертел пулемёт. Отвёл затвор, заглянул внутрь. Пощупал ствол. Вытащил из коробки ленту, посмотрел на патроны. Пальцы у него двигались быстро и точно, как у слесаря над незнакомым замком.

— С виду целый, — решил он наконец. — Почистить надо, проверить. Рукавица есть?

— За ремнём футляра, — сказал Долгов. — И ствол запасной есть.

— Хороший, — сказал Жук.

Жук посмотрел на лежащего на траве Шилова и отвернулся.

Долгов сидел у воды, обхватив колени. Его трясло. В мокрой одежде, ночью у реки, затрясло бы любого. Рябухин прошёл мимо, снял с плеча скатку и набросил Долгову шинель.

— Укутайся, дубина, — сказал он через плечо. — Простынешь, кто пулемёт таскать будет?

Долгов подтянул полы шинели и опустил голову.

Климов поднялся. Подошёл к реке. Мешок Шилова прибило течением к ивняку, ниже по берегу. Климов выловил его. Мешок промок насквозь. Внутри оказались банки с табаком, размокшие сигареты и раскрошенный шоколад в мокрых обёртках.

И кисет. Тот самый, о котором Шилов врал в воронке, будто его немец прострелил. Кисет тоже промок.

Климов отжал его и подержал в руке. Потом отдал Жуку.

— Высуши, — попросил он.

Жук взял кисет. Посмотрел на него. Сунул в нагрудный карман.

— Высушу.

Кулагин стоял за его плечом и молчал. Первый раз Климов видел, чтобы Кулагин молчал так долго.

Гуревич пришёл с блокнотом. Присел рядом с Шиловым и записал. Фамилию, имя, отчество. Медленно, разборчиво. Леонид Петрович Шилов. Потом снял очки и долго протирал их подолом гимнастёрки.

— Он мне вчера рассказывал, — поделился Гуревич. — Что до войны бухгалтером работал. Я спросил, хорошо ли считал. Он сказал: «Считал отлично. Только всё мимо кассы». Я смеялся. Он, наверное, и тогда врал.

— Наверное, — кивнул Климов.

Пулемёт лежал у Жука на коленях. Шилов лежал неподалёку.

Зорина бы сейчас сказала про руку. Климов посмотрел на повязку. Мокрая, грязная, сползла к запястью. Под ней снова текло. Мохов заметил, молча усадил старшину и сменил повязку. Климов не спорил. К Зориной утром. Теперь уже точно утром.

Громов пришёл к реке, когда Шилова уже унесли за склон. Посмотрел на пулемёт в руках Жука, на мокрого старшину. Попытался застегнуть ворот и не смог — некуда выше.

— Шилов? — спросил он.

— Шилов.

Громов кивнул. Помолчал, посмотрел на часы:

— Без десяти три. Успели.

Над рекой, далеко на севере, вверх по течению, взлетела ракета. Красная. За ней вторая, третья. Потом из темноты донёсся гул. Тяжёлый, ровный, нарастающий. Моторы. Много.

Громов повернул голову на звук. Лицо у него стало очень спокойным.

— Похоже, обошли, — сказал он. — Выше по реке переправляются.

Земля под ногами мелко задрожала. На севере ударили пушки.