Глава 22

22

- Схватить их! – зычно прокричал старик в темно – фиолетовой сутане. Тут же неведомо откуда появившаяся стража города, выворачивая руки, скрутила девятерых растерзанных, почти теряющих сознание флагеллантов и поволокла их в церковную тюрьму.

 

***

Через три дня утром Фекамп был разбужен звоном церковного колокола, извещающего, что на городской площади состоится чья-то казнь. Люди, услышав его, тут же бросали все свои дела, быстро переодеваясь в праздничные платья. И глядя на их лица, можно было подумать, что чёрная смерть внезапно отступила. Люди солнечно улыбались, небольшими группами стремясь на площадь перед церковью по узким затопленным грязью улочкам.

Варлиз ненавидела этот город. Здесь почему-то очень редко светило солнце. Если не шёл дождь, то небо всё равно было постоянно в тучах и осенью, и зимой, и весной, и даже летом. И до прихода в Фекамп чёрной смерти здешние жители, малообщительные и грубые, редко улыбалась. Варлиз ненавидела их тогда. Но ещё более ненавидела она их сейчас, всех их, всю эту толпу, накануне приветствовавшую шествие святых самоистязателей, а сейчас безумно радующуюся их скорой мучительной смерти.

Инквизитор пригласил флагеллантов на костер.

 

***

- Мама, а кого будут казнить? – спросил Анри, удивляясь, почему его мама сегодня такая нарядная и красивая.

Да, Варлиз, услышав колокол, тоже надела свою единственную незаштопанную рубашку и коричневую, доставаемую из сундука только к воскресной мессе юбку. Она не хотела выделяться из толпы.

- Святых заступников наших, - глухо ответила сыну Варлиз.

Анри посмотрел в большие тёмно-карие полные слез глаза матери и не стал больше ни о чём спрашивать. Он не понимал, что происходит. Почему арестовали тех странных избивающих себя людей, которых мама называет святыми, и почему их сейчас будут казнить.

А Варлиз, смотря на сына, думала о том, что она ненавидит не только этот город и его обитателей, но и всех священнослужителей, а особенно инквизитора, отца Ансельма, того самого старика в тёмно-фиолетовой сутане. Она была уверенна, чёрная смерть пришла следом за ним. Приехала из Парижа, города разврата и греха. Смерть послала впереди себя отца Ансельма, и он прибыл, он тут же стал судить, обвинять. Стража хватала всех, кто стал вдруг неугоден церкви. Никто из осужденных не был помилован отцом Ансельмом. Всех арестованных вешали, сжигали или отрубали голову.

И вот теперь вылезший из самой преисподней епископ, инквизитор, отец Ансельм отправляет на костер тех, кто пришел с именем Иисуса Христа на устах изгнать чуму. Тех, что вырывая плетьми вместе с кровью и мясом свои грехи, прибыли искупить пороки мрачного, кем-то проклятого города.

Думы делали лицо Варлиз жалким. Она часто морщила лоб, поднимая глаза к небу, каждый раз, когда мысленно произносила имя Господа. Её потрескавшиеся пересохшие губы дрожали.

Но Анри его мама казалась самой красивой женщиной на свете. Её худоба, делавшая Варлиз в свободной одежде более похожей на призрака, чем на живого человека, по мнению Анри, превращала маму в одного из ангелов, которые в изобилии изображены на стенах и сводах церкви. Мальчик любил бывать в церкви и молиться. И если мама похожа на ангела, значит она – самое прекрасное существо на земле. Потому, что ангелы не ходят по земле, они живут на небе.

- Пойдем сынок, мы должны быть с ними в их последние минуты, - Варлиз протянула Анри руку, и мальчик схватил её, стал покрывать поцелуями, с восторгом всматриваясь в большие печальные, как у Марии Магдалины глаза мамы.

Варлиз мимолетно улыбнулась, и эта улыбка на высохшем от горя сером скуластом лице, делала её ещё более трагичной и жалкой. В порыве отчаянной нежности она обняла сына, прижала его голову к своей груди, и Анри услышал, как бухает внутри впалой груди гулкое сердце.

 

***

На площади ещё до рассвета были вкопаны в землю деревянные столбы и сооружены под ними поленницы из сухих дров и хвороста.

Девятерых флагеллантов, облачённых в длинные балахоны - санбенито с нарисованными на них дьяволами и пламенем языками вниз выволокли из церковной тюрьмы. На головы осужденным надели высокие бумажные колпаки с тем же изображением, что и на балахонах. В руки вставили свечи. Поскольку никто из флагеллантов добровольно держать свечу не захотел, приставленные к ним доминиканские монахи связали каждому осужденному запястья, большие пальцы рук и ладони узким кожаным ремешком, а уже потом с силой втолкнули между руками свечи. Их уже невозможно было выбросить непокорным движением. Рты осужденным заткнули металлическими кляпами.

 

***

«Им, наверное, очень страшно, - подумал Анри, - Ведь им будет очень больно»!

Мальчик с внутренним содроганием смотрел на сухие ветки. Где они их только взяли поздней осенью, в череде непрекращающихся дождей? Анри вспомнил, как однажды, ещё совсем малышом, положил руку на красную раскаленную от жара плиту печи. Положил потому, что цвет плиты показался ему невероятно красивым, и до него так захотелось дотронуться. Прошло много лет, а Анри до сих пор помнит дикую боль, обожжённую, позже вздувшуюся волдырем кожу. Он не мог понять, почему такие добрые на проповедях, светлые священнослужители обрекают неправильных людей – еретиков на такие страшные мучения? Казнь без пролития крови. Анри казалось, что те, кого, повесили или кому отрубили голову, умирали легче, чем те, кто живым горел на костре. Анри посмотрел на свою левую руку. На ней до сих пор красовался шрам от лопнувшего с прозрачной жидкостью пузыря. Когда Анри спрашивал о сожжении маму, она отвечала, что грешников и отступников мучили бы ещё более в аду, если бы они не прошли очистительный огонь инквизиции. Так учила церковь. Так говорила сыну Варлиз. Но думала она по-другому. Впрочем, о чём она думала, Анри не знал. Мама часто рассказывала ему о боге и ангелах, и говорила о том, что люди не всегда понимают бога и ангелов, не всегда могут правильно передать то, что они рассказывают. Мама говорила, что иногда бог общается с ней, но об этом надо молчать, потому что иначе….

Анри посмотрел на инквизитора, епископа отца Ансельма. Иначе за мамой придет этот мрачный седой старик и отдаст маму во власть огня очищения.

 

***

- Клянусь сохранять до конца моей жизни истинную веру в господа нашего Иисуса Христа, Отца его и Духа Святого. Клянусь сохранять заветы святой католической церкви и изгонять ересь отовсюду. Клянусь разоблачать дьяволопоклонников, вероотступников, сектантов и отдавать их в руки суда праведного и справедливого, - старик в тёмно-фиолетовой сутане, инквизитор отец Ансельм обвёл взглядом выцветших глаз притихшую разом толпу.

Тишина звенела, словно неосторожно тронутый хрусталь. А потом толпа, будто очнувшись, стала повторять вслед за инквизитором его клятву. Монотонный гул поглощал слова. Варлиз, сурово сжав губы, молчала. Она не собиралась произносить клятву лгуна и лицемера, которым считала инквизитора отца Ансельма.

- Это они, сектантские свиньи, сеют раздор и смущают умы добропорядочных христиан! - прокричал епископ, тыча правой рукой в осуждённых. – Это они, изображая из себя мучеников, ведут за собой толпу в ад! Это они возомнили, что Господь слышит именно их молитвы. И они упорны в ереси своей! Никто из них не раскаялся! И мы, слуги истинного Бога на земле, благодарим его за то, что привел он еретиков, в город сей, с тем, чтобы мы, псы господни, смогли распознать врагов и обезвредить их.

Трясущийся молодой монашек робко вышел вперед и развернул скрученный пергамент.

- Ортен Лауваузье, - истеричным голосом выкрикнул он имя.

Один из осужденных, припадая на одну ногу и волоча вторую, сделал шаг из строя флагеллантов. Два доминиканских священника схватили его и заволокли в заранее приготовленную клетку, в которой поставили на колени.

- За осквернение имени Господа, за распространение ложных идей, порочащих имя церкви и папы, вас приговаривают к сожжению.

Священники рывком подняли осужденного с колен, вытолкали из клетки и усадили на осла. Животное мотало головой, отказываясь двигаться вперед и священникам пришлось силой протащить осла несколько шагов до предназначенного казнимому костра. Когда на шею осужденного надели металлический ошейник, робкий монашек, вытащив из его рта кляп, спросил.

- Раскаиваетесь ли вы в ереси своей. Готовы ли вы отречься от неё во имя дарования вам милосердой смерти в этой жизни и прощения души вашей в жизни грядущей?

Осужденный отрицательно помотал головой и сказал еле слышно

- Мне не в чем каяться, юноша. Всю свою жизнь я служил Господу. Всю свою жизнь…

- Довольно! – рявкнул отец Ансельм. – Приступайте!

Огонь пожирал поленья и хворост быстро. Клубы чёрного дыма поглотили осуждённого, и нечеловеческий звериный омерзительный в своем отчаянии крик жуткой боли пронесся над площадью. Когда порыв ветра немного отогнал дым, Анри увидел, что балахон полностью сгорел, кожа вздулась и полопалась, обнажая красное мясо. Отвратительный смрад стал заполнять город.

Отец Ансельм равнодушно ждал, когда казнимый потеряет сознание и, как только крик смолк, обернулся к чтецу и еле заметно кивнул.

- Бертран Совьер… За осквернение имени Господа….

- Питер Торин….

- Жордан Сардиз…

- Алистер Фуше….

- Доменик Сорейн…

- Жозеф Бойе…

- Седрик Ларфиз…..

- Амьен Вардо….

- Я желаю покаяния! - прокричал последний осужденный, ошалевшими от ужаса глазами смотря на разгорающееся у себя под ногами пламя.

- Ты желаешь покаяться, сын мой? – безразлично спросил отец Ансельм.

- Да, да, - заверещал Амьен Вардо.

- Ты согласен отречься от ереси и привести душу свою в лоно церкви Господней?

- Да, да, прошу вас, быстрее.

Огонь разгорался под его ногами всё сильнее.

Отец Ансельм хмыкнул и еле заметно кивнул головой. Костёр моментально потушили.

- Читай молитву, сын мой, - спокойно сказал инквизитор.

 

- Верую в Бога единого

Отца всемогущего,

создателя неба и земли,

всех видимых и невидимых.

 

И в Господа единого

Иисуса Христа,

единородного Сына

божьего, и от Отца рожденного

перед всеми веками.

 

Амьен старался заглянуть в глаза инквизитору, но тот отворачивался, обращая суровое лицо свое, то к окружавшим его монахам, то к серому с редкими просветами в тучах небу.

 

- Бог от Бога,

Свет от Света,

Бог истинный от Бога истинного,

рожденный, не сотворенный,

единой плоти Отца,

которым сотворено всё.

 

Который ради этих людей

и для нашего спасения

спустился с небес.

 

И обрёл он плоть

от Святого Духа

и Девы Марии,

и стал человеком.

 

Распятый же нами

при Понтии Пилате,

страдал и погребен,

он воскрес на третий День,

согласно Священному писанию, и

вознесен в небеса,

восседает по правую руку Отца.

 

Амьен с тоской посмотрел на удавку с руках одного из доминиканских священников. Он обречен. Он всё равно умрет. Сейчас, как только дочитает «Символ веры».

 

И вторично придет со славою,

судить живых и мёртвых,

и царствию его не будет конца.

 

Верую в Святого духа

и Господа животворящего,

который от Отца и Сына происходит.

 

Кто вместе с Отцом и Сыном

одновременно обожаем и восславляем:

кто сказался через пророков.

 

Верую в единую, святую,

католическую

и апостольскую Церковь.

 

Признаю одно лишь крещение

во имя отпущения грехов.

 

И жду воскрешения мертвых

и жизнь будущих времен.

 

Аминь.

 

- Мы, именем Господа Иисуса Христа прощаем тебе грехи твои и отпускаем с миром, - отец Ансельм посмотрел на священника с удавкой в руках и опять еле заметно кивнул.

Последний флагеллант захрипел, его лицо посинело, тело, поддерживаемое с двух сторон крепкими монахами, конвульсивно задергалось и затихло.

По знаку инквизитора костер зажгли снова. Площадь Фекампа на этот раз не огласил страдальческий крик. Лишь пламя пожирало трупы горевших заживо и того, самого последнего, кто не захотел терпеть адскую боль.

 

- Вы прокляты! Вы прокляты, чертовы церковники! – заорала Варлиз.

• удивленных взглядов обратились к ней. Анри в ужасе наблюдал, как с его мамой начинает происходить нечто ужасное. Она вдруг утратила рассудок. Стала безумной. Словно повинуясь чьему-то жестокому приказу, Варлиз стала танцевать. Она резко вскидывала руки, приседала, лицо её то и дело искажала судорога. Варлиз плясала и не могла остановиться.

- Мама! – отчаянный крик Анри ворвался в рев пламени. – Что ты делаешь, мама! Они убьют тебя!

Крик застыл на губах Анри, когда он посмотрел в безразличные глаза старика инквизитора. Мальчик не видел четко его лица, только глаза. Голубые, почти белесые, жестокие глаза пса господня.