Глава 3

3

Из дневниковых записей Марии Луизы:

«С тех пор, как я и Селя нашли кинжал, прошли годы. Мы выросли. Кинжал до сих пор со мной. Я ношу его с собой везде, словно талисман. Он спрятан в кожаных ножнах в складках моего платья.

Я давно знаю, что дядюшка Джо не вампир. Сейчас он совсем стар, но по-прежнему сторожит деревенское кладбище.

Как только мне исполнилось одиннадцать лет, мама отослала Селю в деревню навсегда. Маркиза Жозефина посчитала, что детство моё уже закончилось и в куклы теперь играть неприлично. Я проплакала всю ночь, когда поняла: Селя была всего лишь моей живой куклой. А потом её выбросили, словно пришедшую в негодность. Из Парижа мне прислали воспитательницу, мадам Жозани. Странная, весьма противоречивая женщина. С одной стороны, она невероятно набожна. Нередко, по вечерам, когда мадам Жозани читает мне «Жития святых», слёзы не сходят с глаз моих, а душа преисполняется такой тоски и печали, что кажется мне, будто бы я претерпеваю все те лишения и испытания, которые претерпели мученики за веру Христову. Но уже на следующий день, щебеча, словно птаха весенняя, рассказывает мадам о Париже, нравах его, а более всего о тамошних товарах. И узнаю я тогда, что сапожники в Париже самые лучшие, портные самые искусные, да и сама жизнь более весёлая, чем в нашей унылой провинции. В Париже королева. Здесь – чернь поганая. И вот когда называет мадам Жозани тех, кого я знаю, чернью поганой, закрадывается в моё сердце неприязнь к этой столичной даме. Хоть и учит она меня многому интересному. Танцам и музыке. Старенький мамин клавесин не умолкает, бывало, целую неделю. Это я осваиваю музыкальную грамоту. А потом следующую неделю провожу я за мольбертом. Мадам Жозани, оказывается, и с искусством рисунка знакома. Мне нравится учиться. Хотя мадам Жозани бывает временами просто невыносима! Настолько невыносима, что я начинаю мечтать о полном уединении. Иногда спрашиваю, обращаясь к небу: почему я не родилась обычной цыганкой, как Селя? Почему не могу просто жить, просто дышать, просто бегать? Неужели мадам Жозани будет вечно ходить за мной призраком и учить, учить... Не только чему-то интересному, но прежде всего искусству лжи, в котором она наиболее искусна. Но... Я из высшего света и обязана стать тем, кем меня желает видеть маркиза Жозефина де Сансильмонт, моя матушка.

Сегодня, через четыре года после того, как Селю навсегда выгнали из моей жизни, я решила завести дневник. Через два дня я навсегда покину Санси. Никогда больше не увижу и Селю, и деревню, и постаревшего дядюшку Джо. Мой маленький привычный мир навсегда останется в прошлом. Сегодня ночью я в последний раз тайно уйду из замка, в последний раз поцелую кудрявую рыжую бестию. Когда я думаю о Селе, то каждый раз улыбаюсь и вспоминаю забавный случай, произошедший в прошлом году.

Я люблю танцевать. Но не так, как учит «зануда» мадам Жозани: размеренные движения, поклоны, реверансы, а по-настоящему. Под звуки скрипки дядюшки Джо (я, кстати, забыла упомянуть: он прекрасный музыкант), под хлопки крестьян в центре круга. Танцевать так, чтобы ноги потом гудели и сон вырывал меня из реальности, как только моя голова коснётся подушки. Я обожаю деревенские танцы! Однажды ко мне подбежала Селя и прокричала в самое ухо:

– А я с мальчиком целовалась!

Она сказала это с озорством и гордостью и показалась мне в этот момент такой необыкновенной, притягательной. Она выросла, моя Селя, а вместе с ней выросла, видимо, и я.

– И каково это, целоваться с мальчиком? – спросила я, чувствуя, что моё сердце колет, словно маленькими иголочками. Просыпается ревность.

– А ты попробуй, – задорно посоветовала Селя.

– Я не могу, ты же знаешь, – я обиделась на неё. Ведь она прекрасно знает, что я другая. Из другого сословия. Мне запрещено целоваться с крестьянскими мальчиками. Мне, в принципе, даже нельзя бывать в деревне. И я прихожу на танцы только потому, что матушка моя, увлечённая нарядами и зеркалами, замечает свою дочь только в присутствии мадам Жозани или расписанных по часам трапез. В другое время меня для маркизы Жозефины просто не существует.

И тут Селя неожиданно нагнулась ко мне и поцеловала в губы. Крепко, облизывая языком мой язык.

– Вот так они целуются! – сказала она. – Тебе понравилось?

– Нет, – поморщилась я. – Мокро.

– Это, наверное, оттого, что я не мальчик, – покраснела Селя, а затем крепко обняла меня. – И почему ты не можешь жить со мной, в деревне?

– Потому что я маркиза, и мама говорит, что как только я немного подрасту, поеду ко двору королевы в Версаль.

– Там красиво? – спросила Селя.

– Наверное, – я пожала плечами. – Какая разница. Там не будет тебя и дядюшки Джо.

– Но там будет что-то другое.

– Другое – это не то, что здесь».

 

***

Зима в 1778 году никак не хотела уходить с Руанской земли. Снег не таял в марте, и даже к середине апреля то там, то здесь маячили белые островки среди тянущейся к небу травы. Дороги разбухли, и всякое движение между замком Санси, Руаном и деревней приостановилось.

Не успели дороги подсохнуть, как тут же зарядил дождь. Мелкий, холодный, как осенью, и лил, не переставая, неделю, так что у маркизы Жозефины стало заканчиваться всякое терпение.

– Будто дьявол козни строит, – возмущалась она. – Твоя поездка опять откладывается.

Мария Луиза отворачивалась в сторону так, чтобы мама не видела её лица, и победоносно улыбалась.

Но время шло, солнце и ветер высушили грязь, превратившую дороги в болота...

– Ты велела собрать свои вещи? – Жозефина строго посмотрела на улыбающуюся дочь, стоящую возле распахнутого окна своей спальни. Куда она смотрит? Что нового можно увидеть там, за окном? Привычный пейзаж. Петляющая среди холмов дорога, вдалеке, почти у самого горизонта – остроконечные, часто тонущие в тумане башни Руана. О чём только думает эта девчонка? Явно не о своём будущем. Она так рассеянна, так легкомысленна, несмотря на все усилия мадам Жозани.

– Да, мама, велела, – Мария Луиза ответила с обречённым вздохом и посмотрела в лицо матери. Как всегда, напудренное, кукольное, словно нарисованное художником на холсте. Почему она не может хотя бы день походить без этой краски? И всегда выглядит так, будто собирается на бал, который никогда не состоится. А ведь маркиза Жозефина де Сансильмонт не выезжала в свет уже лет восемь.

– Позволь я взгляну, – Жозефина открыла сундук, стоящий возле большой кровати. Перебрала тонкими сухими пальцами платья. – Это всё? Два полонеза, одно карако[1], казакин[2] и две юбки? И книги? Вольтер? Этот безбожник?! Откуда он у тебя?

– Мадам Жозани привезла из Парижа по моей просьбе. Разве ты не помнишь?

– Но я проверяла список, который ты дала мадам Жозани. Там не было вольных текстов этого Вольтера!

– Это не вольные тексты, – возразила Мария Луиза, чувствуя себя прескверно. Мать распекала её, как маленькую девочку. – Это его ранняя поэзия. Просто лирика.

– Хорошо. Посмотрим, что ты взяла ещё, – старшая маркиза де Сансильмонт достала из сундука книгу и стала внимательно её рассматривать. – Так. Дени Дидро. Это ещё кто такой?

– Современный писатель, мама.

– Не слышала о таком. Роман «Монахиня». Это религиозная вещь?

– Безусловно, – кивнула Мария Луиза, пряча усмешку.

Она не стала говорить, что роман ей привезла вовсе не мадам Жозани, а продал в деревне странный мрачный юноша. Это произошло примерно месяц назад. Мария Луиза, как обычно, пошла навестить Селю. Была ночь и небо, полное нереально больших звёзд. Этот юноша появился перед маркизой словно из ниоткуда. Он вышел из-за спины дядюшки Джо, когда тот увлечённо беседовал с каким-то заезжим крестьянином.

– Не желает ли мадмуазель купить книгу? – спросил юноша, и Мария Луиза даже вздрогнула от его пронизывающего, будто зимний ветер, взгляда.

Маркиза подумала тогда, что более всего незнакомец похож на переодетую девушку. Только голос у него низкий и слегка приглушённый. Он производил впечатление человека, от кого-то скрывающегося. Мария Луиза посмотрела на юношу с подозрением. Может, это беглый преступник?

– Какую?

– Дени Дидро, «Монахиня», – юноша, не дожидаясь ответа, сунул в руки Марии Луизе толстую книгу в грубом переплёте. Похоже, кожа, из которой он сделан, не слишком хорошо выделана.

Мария Луиза неуверенно взяла книгу в руки. Раскрыла её и сообразила, что сейчас ничего не сможет разглядеть в полутьме.

– О чём эта книга?

– О том, что обычно скрывают, – хмыкнул юноша.

– Это запрещённая книга? – Мария Луиза почувствовала, что её сердце забилось быстрее. С некоторых пор её стала интересовать литература подобного рода.

– Да. Мир ещё не знает её содержания. Но я очень хочу, чтобы вы её прочитали.

– Какая вам разница, прочитаю я её или нет? – Мария Луиза, смотря в чёрные, в свете факелов казавшиеся лишёнными зрачков глаза, подумала о том, что юноша, пожалуй, слегка не в себе.

– Я много путешествую, – незнакомец нервно хихикнул. – И знаете, мне попадаются разные люди. Но среди них я ещё не встретил человека, которому мог бы продать эту книгу. Вы первая... – он запнулся и немного помолчал. – Так вы купите у меня книгу?

Мария Луиза купила, отдав за роман все тайно спрятанные от матушки монетки в каком-то странном полубессознательном состоянии. Взгляд юноши подействовал на маркизу как дурман. И только девушка отдала деньги, только отвела взгляд в сторону, как незнакомец исчез. Нет, он не ушёл, а просто пропал, будто растаял в воздухе. И если бы не книга в руках и отсутствие монет в мешочке на груди, Мария Луиза подумала бы, что ей померещился юноша, похожий на девушку. Вспоминая в дальнейшем его внешность, маркиза совершенно не могла восстановить в памяти черты его лица. Перед внутренним взором стояли только глаза: продолговатые, чёрные, демонические.

«Монахиня» оказалась рукописной книгой. Мария Луиза прочитала роман, и душа её пришла в смятение. Девушка усомнилась в правдивости того, о чём рассказывал священник на еженедельных проповедях. Усомнилась в самой церкви. И даже в Боге. Ведь если Бог добр, как сказано о нём в писании, то почему допускает такие мерзости в стенах своих обителей? Тревожные вопросы будоражили Марию Луизу после прочтения «Монахини», но задать их, к сожалению, было некому. Сначала, правда, девушка хотела рассказать о своих мыслях исповедавшему её священнику, который жил в Санси. Но вовремя передумала. Падре Иероним мог обо всём поведать матушке. А в тайну исповеди Мария Луиза теперь не верила.

 

Между тем ответ дочери вполне удовлетворил Жозефину, и она положила «Монахиню» на место. В сундуке лежали и другие книги, но они старшую маркизу Сансильмонт уже не интересовали. Её внимание переключилось на другое.

– Это хорошо, что тебя интересует литература. Однако я бы не хотела, чтобы ты читала Вольтера. Он писал богомерзкие вещи, – с этими словами она вернулась к изучению содержимого сундука. – А где те два шикарных платья, что я заказала тебе два месяца назад в Париже и которые на днях были доставлены?

– Мама, они слишком яркие, – возразила Мария Луиза.

– Слишком яркие? Да они великолепны! Жёлтое, как опавшая листва, и бордовое, как затухающее пламя.

– Я не люблю эти цвета.

– Но они делают тебя заметной. А тебя должны заметить при дворе! Просто обязаны, – маркиза Жозефина схватила дочь обеими руками за подбородок.

Мария Луиза невольно отшатнулась. Приторный запах духов хлёстко ударил в нос, дыхание перехватило, горло сдавил спазм.

– Мама, – Мария Луиза стряхнула руки маркизы. – Не надо, мама. Ты же знаешь, я не хочу никуда ехать!

– А я не хочу, чтобы ты прозябала в этой дыре! – закричала маркиза Жозефина. – Я хочу, чтобы ты вышла замуж, и удачно, чтобы ты жила в Париже.

– И что такого есть в этом твоём Париже, чего нет здесь?

– Там есть всё! О пресвятая Дева Мария, какой у меня странный ребёнок! Все девушки хотят в Париж, а ты нет!

– Я не все девушки, – возразила Мария Луиза. – Я – это я.

– Может, тогда тебя следовало бы отдать в монастырь? – разозлилась маркиза.

– Я не хочу ни в монастырь (Марию Луизу внутренне передёрнуло от этого слова), ни в Париж, ни в Версаль. Я хочу остаться здесь.

– Ты не останешься. Ты едешь завтра в сопровождении мадам Жозани!

 

***

Из дневниковых записей Марии Луизы:

«Я думала, она обнимет меня на прощание. Моя мама. Она же всё-таки моя мама! Но маркиза провожала меня надменно. Она стояла и просто смотрела. Её глаза холодны, словно небо после грозы. Она, как всегда, торжественная, как всегда, напудренная, как всегда, чужая. Моя мама не захотела в себе что-то изменить даже в момент прощания со мной. Конечно, я привыкла к ней такой: отстранённой, погружённой в мир своих иллюзий и фантазий, мечтающей о бесконечных балах и развлечениях. Но мне так хотелось, чтобы она увидела во мне человека, свою дочь, а не инструмент для исполнения своих желаний!..

– Надеюсь, ты не забудешь о своей матушке, когда устроишься в Париже или Версале?

Это всё, о чём она меня спросила.

– Я не забуду о тебе, – тихо ответила я.

– Большую часть жизни я просидела в этой дыре, – матушка, словно молясь, вскинула руки вверх. – Может, на старости лет Господь пожалеет меня!

Я промолчала. Моей маме безразлично, за кого я выйду там, на чужой земле. А в тот момент я почувствовала, что для меня всё, кроме Санси, чужое. Моей маме безразлична моя грусть. А я так хотела обнять её. Но не решилась.

Я покидала Санси с чувством, которое испытывает человек, идущий за гробом недавно умершего родственника.

Навсегда в прошлом...

Навсегда в прошлом изъеденная древесным червём мебель. И старый клавесин. Он будет помнить всегда прикосновение моих пальцев. В прошлом серые от пыли гобелены, и ковры, и сырость, и пропитанный холодом даже летом воздух. И постельное бельё, пахнущее тиной.

Я всегда мечтала о путешествиях. Но не в Париж, о котором рассказывала мадам Жозани. Признаюсь, этого Парижа я боялась, как боится ребёнок тёмной вязкой ночи. Я мечтала о путешествиях в прошлое. В славное, героическое, прекрасное прошлое. И в воображении своём уносилась я во времена королевы Брунгильды, жены Зигберта Первого, короля Австразии. И представляла я, что спасаю старую женщину от пыток и смерти под конскими копытами, так как с детства восхищаюсь я смелостью и дерзостью Брунгильды и ещё многими другими качествами, мне не присущими.

Оставляю в прошлом и безмолвных, похожих на тени слуг Санси. Молчаливую кухарку Молли, сторожа и смотрителя Сореля, и женщину, державшую во дворе замка овец и кур. К своему стыду, я даже не знаю её имени. Однако я в восторге от результатов её трудов, которые регулярно поступают к нашему с матушкой столу. Жареные куры и варёные яйца тоже в прошлом. Прощай, Санси!»

 

[1] Платье для прогулок.

[2] Распашная верхняя кофточка с широкой баской.